Это почти не больно, это почти не страшно, от этого почти не умирают

Этот день должен был быть обычным. Должен был быть очередным. Должен был закончиться, как всегда. Как обычно, сука, закончиться, как заканчивались все дни до. Но что-то пошло не так. Что-то явно случилось. Чжэнси ещё не в курсе, что конкретно. Но на лучший исход он и не рассчитывает. Несётся по улице, ощущая, как ветер лупит холодом по коже. В боку паскудно колет, но останавливаться нельзя. Нельзя даже отдышаться — дышать он кажется, перестал, когда спустя полчаса на телефон не пришла привычной вибрацией смс: я дома. Когда спустя час Цзянь пропустил все полсотни звонков, хотя всегда брал с первого же гудка. Когда спустя полтора часа, на непрекращающийся звонок в дверь никто, кроме возмущённого соседа Цзяня, на лестничную площадку так и не вышел. А началось всё обычно. Началось всё с того, что в валентинов день Чжэнси не с девчонкой поперся встречаться, а с Цзянем. Ну да — как-то так оно у него вышло. Как-то так повелось. Чжань с ним в последние десяток лет вообще все праздники встречает. Хотя в чате с Сяо Хой до сих пор висит уведомление о сообщении. Сообщении большом, которое на тыщу или даже больше знаков. В котором уже не признание прямым текстом, что вся школа прочесть успела, а типичный девчачий трёп про то, что в такой день негоже даме в одиночку оставаться. Даме хочется прогулок, романтики и Чжэнси. Чжэнси от этого периодически хочется попросить Рыжего ещё раз садануть его камнем по башке. Чем сильнее — тем лучше, чтобы в больницу как минимум на месяц и подальше от этого всего. Не, Сяо Хой прикольная и даже интересная, но всегда между Чжэнси и остальными людьми есть одно «но». Надоедливое, болтливое и бестолковое. Почти сумасшедшее, до идиотизма наивное и чрезмерно доброе. У этого «но», как оказалось — очень нежная кожа на щеках, волосы улётно мягкие, а губы по-простуженному сухие. Чжэнси и раньше не знал что делать с этим «но». Сейчас… Сейчас, блядь, тем более. Потому что общение Чжэнси стал разграничивать. Есть остальные. Есть Цзянь. И Цзянь всегда — каждый раз, каждый день, что проверено уже годами — важнее. Цзянь какое-то неясное исключение из правил, которых Чжэнси придерживается. Весь его мир держится на правилах. Все его существо послушно этим правилам следует. И каждое правило его мира опадает в руины, стоит только появиться Цзяню. Рядом. В зоне видимости. В зоне слышимости. В зоне, когда Чжэнси его ещё не видит, не слышит, но почему-то ощущает. Оно сразу понятно становится. Как-то инстинктивно и слишком отчётливо. Рядом с ним мир кардинально меняется. Размягчается, расползается, убирает острые шипы и заточки, прячет липкие щупальца, стачивает углы до почти мягкости. Рядом с ним — таким воздушным и мягкосердечным — всё по сути должно быть легко и приятно. И вот тут как раз нихуя — нихуя легко не становится. С каждым днём всё сложнее и сложнее. И вот же странности — приятнее. Рыжий недавно даже удивился выдержке Чжэнси. Рыжий поинтересовался: ты как это вообще выдерживаешь? В смысле — как ты Цзяня ещё не прибил? И Чжэнси не нашелся с ответом. И не потому что ответа у него не было — ответ есть. Вполне себе ясный и простой. Только вот Рыжий явно бы не понял. Не понял, наверняка в глаза заглянул с привычной ему хмурой складкой у бровей и на серьёзных щах посоветовал бы Чжэнси лечиться. Ты как это выдерживаешь вообще? Да почти с удовольствием, Шань. Нет — не шучу. Нет — я не больной ублюдок. Нет — у меня в роду не было сумасшедших. Нет — даже на учёте у врача не состою. Нет — не сложно мне с ним. Мне с ним в кайф. Вот так-то Шань. Да точно я не ёбнулся, точно. Точно это не ты виноват — до такого состояния просто долбанув камнем по башке разок не доведешь, не переживай. Точно — это странно, ага понимаю. И выдерживаю я его с удовольствием. И Рыжему уж точно не стоит объяснять, что прибить Цзяня иногда конкретно хочется. Даже очень. Только вот не в общепринятом смысле — не ёбнуть, а своим телом к нему. Прибить его к стене поплотнее, чтобы не шевельнуться было, а дальше… Дальше мрак, потому что Рыжий от того, что дальше — не то, что в осадок выпадет — Рыжий знатно ахуеет. Ага, для Чжэнси это тоже стало открытием года. Совсем недавно вот стало. Встало. По-дурацки, не вовремя и пиздец, как неожиданно. С тех пор и закончились правила. С тех пор начались загоны. Начался тотальный пиздец. А Цзянь в его жизни — Цзянь продолжился. Цзянь не отлипает последние недели две, которые Чжэнси наглядно показали, что Паркинсон можно и в семнадцать заработать. Которые показали, что проблемы с сердцем у Чжэнси жуткие, хотя на недавнем медосмотре медсестра удивилась: да вашему сердцу можно позавидовать. А хули там завидовать, если сердце то в тахикардическом приступе заходится, то костенеет и камнем вниз. Чжэнси завидовать бы не стал. Чжэнси стал грузиться. А ещё стал замечать. Замечать, что Цзянь персона в школе популярная. Замечать, что к нему тянутся. Ну потому добрый светлый и весёлый — да. Но трогать, трогать-то суки, зачем? Зачем по волосам его трепать, зачем руку на плечо закидывать после матча по баскетболу, зачем жать его к себе вот так? Так близко и… Близко в общем. Слишком в общем. В общем — бесит. Об этом Чжэнси думает, наваливаясь на дверь магазина, где на башкой тут же колотится звоночек, сообщая о посетителе. Посетитель сейчас немного не в себе и он с выбором определиться не может. У посетителя бардак в башке и старческие заболевания в его семнадцать. У посетителя походу развивается маразм, раз он хмуро глядит на улыбчивую продавщицу и пытается себя перед ней не выдать. У посетителя важная миссия — выбрать подарок для Цзяня, который не будет выглядеть, как подарок. Посетителю кажется, что продавщица по его глазам прочесть может, что в валентинов день он выбирает что-то важное для парня, а не для девчонки. Поэтому стеллажи Чжэнси оглядывает хмуро, стараясь выше третьей полки не смотреть. Морщится на красочные жирные сердца, набитые плюшем или ещё какой дрянью. Морды у них стрёмные — с глупыми улыбками и взглядом в никуда. Ну кто в здравом уме захочет такое на день всех влюбленных получить? Разве что неизбалованные вниманием и те, кто говорят, что подарки это не важно — важно внимание. И Цзянь как раз под две эти категории попадает прицельно. Вниманием его баловать было некому. Мать вечно в отъездах, отца и вовсе нет. А подарки — даже самые дешёвые и простые, Цзянь принимает с чудовищной благораностью. Он до сих пор брелок какой-то рогатой нечисти на рюкзаке таскает, который ему Чжэнси лет в восемь подарил. Тот износился весь, покоцанный, там даже один рог откололся — а он его снимать отказывается. Цзянь говорит, что брелок ему дорог, как память. Чжэнси в этот момент думает, что хочет подарить ему весь мир. Всё самое яркое, красочное и необычное — как и сам Цзянь. И тут же себя одергивает: не рыпайся. Вот просто — не сейчас, ладно? У тебя возраст такой, у тебя гормоны, у тебя слегка крышак им рвёт. Но это сейчас. А если потом всё пройдёт? Если окажется подростковым и несерьёзным? Ты о нём подумал? Так вот подумай. Тысячу раз подумай, прежде чем что-то сделать. О нём — в первую очередь. А потом уже о своих сиюминутных хотелках. Ты перетерпишь, а он к чертям сломается. Поэтому — не сейчас, ладно? И сам же с собой соглашается — это резонно. Это разумно. Это разумеется правильно. Правильно, когда на трезвак ситуацию оцениваешь, взвешивашь все «против», которых у Чжэнси миллиард и «за», которых у Чжэнси пока нет. Когда основательно к вопросу подходишь и точно знаешь: навсегда. А если не навсегда — то и пытаться не стоит. Не стоит рыпаться. Не стоит дружбу менять на неизвестность. Это как в детстве хотеть игрушку, что держит в руках другой ребенок. Она ж лучше. Она ж не своя. С такой же ещё не играл. Отберешь, поиграешь, случайно сломаешь, вернёшь и забудешь. А она — она уже не забудет. Она сломана. Для неё это конец, а у тебя таких ещё сотни будет. И Цзянь кто угодно, только не игрушка, с которой можно поиграть в гормональный сбой. Которую можно сломать и по тихому вернуть на место — а вдруг даже не заметят, что сломанна? Конечно не заметят — Цзянь и виду не подаст. С Цзянем нужно аккуратно и бережно. С Цзянем нужно основательно и тотально серьезно. Поэтому никаких нахер жирных намеков виде плюшевых сердечек. Никаких цветов — упаси, блядь, боже — которые за витриной в экзотичных корзиночках красуются. И никаких открыток с жаркими признаниями — там ни одно не сравнится с тем, что у Чжэнси в башке крутится, пока Цзянь во всю глотку орёт: Чжань Сиси, лови меня! А крутится там: твою мать, Цзянь, хули ты разгон-то берешь? Крутится там: твою мать, Цзянь, мы ж сейчас оба наебнёмся. Крутится там: твою мать, Цзянь — ты вот так почаще прыгай. Чжэнси в безлюдном магазине уже минут десять топчется, бросает взгляд на время и облегченно выдыхает — заранее ведь вышел. Знал ведь, что так будет. Так ведь сложно выбрать подарок, который подарком выглядеть вовсе не будет. Который не будет намеком. Который Цзяня после не сломает. Зато немного ломает самого Чжэнси — всё сложно. Как бы ни было с Цзянем легко и воздушно — всё пиздец, как сложно. Сложно, когда тебе семнадцать, а ты уже диагностировал у себя Паркинсон, маразм и тахикардию в хронике. Сложно, когда ты вроде бы влюблен в друга, но в этом совсем не уверен. Потому что подростковая любовь, как правило — не любовь вовсе. Так — симпатия, интерес нового, на крайняк лёгкая влюбленность, которая не приводит ни к чему серьезному. И себе в этом плане сейчас доверять никак нельзя. Чжэнси всегда твердил Цзяню, чтобы тот обходил подозрительных типов стороной. Чжэнси и сам не заметил, как стал тем самым подозрительным типом, от которых Цзяня пытался уберечь. Как уберечь его от себя самого — хуй проссышь. Тут разве что на ощупь — методом проб, но не ошибок. У ошибок сегодня цена высокая и она растёт, как на дрожжах ежедневно, потому что Чжань становится старше. А чем мы старше — тем больше платим за проёбы. Такое уж в этом мире правило. Чжэнси правил придерживается. Чжэнси правила любит. Чжэнси на них всю свою жизнь воздвиг. Утром первым правилом проверить телефон, где обязательно будет смс от Цзяня. Следом умыться, почистить зубы и воспользоваться нитью — это важно. Это правило. После выхода из дома убедиться, что закрыл дверь, подергав ручку, а после убедиться, что Цзянь не найдет по пути в школу себе на задницу приключения. В течении дня приглядывать за ним: слышь? Эй, не подходить к нему так близко, не трогать, не мацать, блядь. Ответственно следить, чтобы Цзянь съел весь обед, потому что нормальной пищей он не питается — у него весь дом полуфабрикатами забит. К вечеру убедиться, что Цзянь спокойно добрался до дома и ни за что не прощаться с ним словом «пока» — Цзянь этого не любит. И это тоже правило. И это тоже важно. Такие дела, блядь. Так Чжань и живёт. В ограничениях, в рамках и по правилам. И уже думая, что жирное сердечко с припизднутой мордой не такой уж плохой подарок — ну потому что вариантов тут нахер больше никаких нет — его окликает продавщица. У неё глаза добрые и подернутые старческой серой дымкой. Она рукой взмахивает, подзывая его к себе: — Не можешь определиться с подарком? Не то, чтобы с подарком. С жизнью в целом — если уж на чистоту. В ней, как в игре — чем больше уровень, тем сложнее задания. И так навскидку — Чжэнси пиздец, какой прокачанный получается. Чжэнси с его скиллом уже в битву с боссом пора отправлять, а борьба тут только с самим собой. Он пожимает плечами неуютно, косится на сраные сердечки и обречённо головой кивает: — Не могу. — Скажу по секрету: эти ребята у меня тоже доверия не вызывают. — старушка заговорчески указывает пальцем на игрушки. И вот же блядь странности — ей лет под шестьдесят, а руки у нее не дрожат. Нет у неё Паркинсона и маразма походу тоже. А у Чжэнси вот — есть. — Подарок не обязательно должен быть особенным и запоминающимся. — она в лице меняется, точно вспоминает что-то, даже морщины слегка разглаживаются. Не такими заметными становятся, не такими глубокими. Она улыбается воспоминаниям и говорит, прокручивая на безымянном толстобокое золотое кольцо. — Мой муж, когда мне было семнадцать, ничего особенного мне не дарил — тогда денег ни у кого толком не было. Зато на каждое свидание приносил по шоколадной конфете. — усмехается, смотря куда-то Чжэнси за плечо, точно там за спиной у него портал на года назад открылся. И ей всё там видно. Она словно за собой в молодости наблюдает. За ним — ну, за тем, кого любила или любит до сих пор. И всё это с лёгкой такой, доброй печалью. — Обычной такой маленькой, в шуршащей коричневой упаковке. И я даже сейчас могу описать каждый раз, когда получала эти конфеты. — фыркает смешливо, морщится слегка и переводит взгляд на Чжэнси. Признаётся честно. — Они были не вкусными, я их жутко не любила. — и тут же улыбается, щуря глаза. — А из его рук — они казались сладкими, насыщенными, самыми лучшими. С тех пор ничего вкуснее я не ела. Потом он устроился на хорошую работу, мы поженились и подарки стали дорогими. — приподнимает чуть руку, указывая на кольцо, вертит ей и отмахивается, точно остальные подарки ей и вовсе не важны. — А из всех, что он успел подарить мне за всю нашу жизнь — я помню только об этих невкусных конфетах. Нет у неё ни Паркинсона, ни маразма. У неё любовь на всю жизнь. У неё улыбка сейчас мягкая и мечтательная. А ещё, она роется в ящичке, что чуть ниже кассы, выругивается тихонько — не крепко, просто чертыхается по-доброму. И совсем как девчонка, что давилась невкусными, но очень для неё важными шоколадками — когда находит искомое, тут же довольно протягивает Чжэнси. У неё ладонь вся испещрена рытвинами линий, суставы торчат узлами среди пухлых подушечек пальцев. А на ней конфета. Странная какая-то — Чжэнси таких не видел никогда. Он вопросительно смотрит на старушку: — Это та самая? Она держит её аккуратно, точно способна повредить или измять. Так люди обычно бабочек держат на руках — не касаясь, не шевелясь почти, наблюдая за ними, как за настоящим чудом. С трепетом. Так люди обычно самого дорогого касаются, боясь обронить и не найти больше. А она это самое дорогое протягивает Чжэнси, кивает сосредоточенно и почему-то шепчет: — Та самая. — она настойчиво руку на весу удерживает и поясняет раздосадованно, слегка хмурясь. — Я её для внука берегла. Думала, когда найдет себе ту, которую полюбит — пусть ей подарит. А этот сорванец рванул в штаты и женился уже там. И — ну вот как ей отказать? Как вообще можно отказывать во-первых старушкам, а во-вторых старушкам, которые самое ценное что у них есть, на ладони протягивают и отказа, кажется — не принимают? Чжань не сразу соображает что сделать надо. Что первым: поблагодарить, расплатиться или спросить зачем она именно ему это отдаёт. И тело соображает быстрее — руки в карман, из кармана портмач, где все купюры аккуратно сложены по возрастанию. Шоколадка вроде, как шоколадка, а Чжэнси кажется, что он и за всю жизнь тяжкой работы за неё не расплатится. Некоторые вещи, которые казалось бы простенько выглядят, неприметно, на них и даже внимания не обратишь, проходя мимо — стоят не то, что целое состояние. Целую жизнь. Вот такую прожитую от её семнадцати и до благородной седины, которая каждый её волосок на голове затронула. Вот такую счастливую и с невкусными, зато дорогими сердцу конфетами. Чжань прикидывает сколько у него с собой купюр, вытягивает несколько, спрашивая: — Сколько я вам должен? И старушка на них смотрит хмуро. Старушка на них смотрит с сомнением. Старушка головой качает отрицательно: — Немного. — пальцами машет на протянутые ей деньги, точно мошкару отгоняет. — Всего лишь зайти ко мне, когда у вас с той, для кого ты выбираешь подарок — всё серьёзно будет. С ней обязательно — я хочу полюбоваться. Чжэнси едва не морщится — не с ней. С ним. Полюбоваться выйдет, ещё как — Цзянь словно создан для того, чтобы им любовались. Все — от мала до велика. Цзянь словно создан для того, чтобы к нему только с серьезными намерениями. А ещё Цзянь парень, как и Чжэнси. И условия старушки выполнить навряд ли удастся. Поэтому деньги Чжэнси укладывает на прилавок. Почти все, которые с собой взял. Купи он то стрёмное сердечко, открытку и букет в корзинке — и то меньше бы вышло. Но ни у сердечка, ни у открытки, ни у цветов нет такой истории. Теплой, красивой и длящейся уже очень долго. Нет в них душевности. Ценности никакой нет. А эта щоколадка — мелкая, в неприметной коричней упаковке с единственной потёртой надписью — наполненна смыслом гораздо большим, чем любые доступные человеку слова. Чем любое самое искреннее признание. Чем другие подарки, сколько бы их Чжэнси Цзяню не притащил. — Давайте я всё же заплачу. Она фыркает, отодвигая от себя купюры, даже не взглянув сколько ей за шоколадку предлагают. Она их подальше от себя, отказываясь напрочь. И смотрит на Чжэнси строго. Смотрит на Чжэнси сурово, но при этом с какой-то тихой горечью: — Да пойми ты, мальчик — за такое не платят. — касается пальцами шуршащей упаковки аккуратно, проводит подушечкой большого по угольчатым срезам, которые о сухую кожу царапают мягко. И Чжэнси вдруг кажется, что вовсе не конфеты она касается. А того, что внутри тянет не то заулыбаться, не то разреветься. Того, что было давно. Того, что она в себе всё это долгое время хранила. Того, до чего физически не дотянешься, как ни пытайся. А она вот — сейчас почти дотянулась. У неё в глазах влагой застилает, но это не слёзы печали. Другое что-то. Что она выговаривает с тоскливой улыбкой. — Это последняя шоколадка, которую мне муж успел подарить. — Поджимает губы, утирает глаза рукавом и улыбаться разбито не перестаёт. — Даже не знаю где он её достал, потому что их давно уже с производства сняли. Я не знала что с ней делать. — и снова вдаль смотрит. Снова за плечо Чжэнси, где наверняка себя молодую с ним молодым видит. Где у них всё только начиналось с этих шоколадок и свиданий без подарков. Куда она сейчас без оглядки бы сиганула, но сквозь время и пространство можно только по своим воспоминаниям брести. Она кивает, точно понимает это. Шмыгает мокро носом и шоколадку на деньги укладывает. — Без него, без его рук, без его хитрой улыбки — она уже не будет такой вкусной. А я хочу запомнить тот вкус, который был с ним. — глаза на Чжэнси поднимает и в них искрами надежда загорается. В них его самого невольно топит глухой грустью, помешанной с настоящим счастьем. Которое у неё когда-то было. Которое она теперь Чжэнси передаёт за просто так. — А ещё хочу продолжить нашу историю, передав эту, последнюю — тому, кто так старательно ищет подарок. Лучший подарок. — она руки поднимает в сдающимся жесте и обезоруживающе ворчит. — Бери, бери, отказы не принимаю. Бесплатно. Вы только зайдите потом ко мне. И запомни — ты сразу поймёшь тот ли человек с тобой. Если шоколадке обрадуется, как золотым городам — не отпускай её. А если недовольно фыркнет, то ничего. Так бывает. Просто не твоё. И Чжэнси берёт. И Чжэнси зачем-то благодарно обещает заглянуть ещё раз. Ну — когда всё ровно будет. Когда он будет уверен. Чжэнси эту шоколадку в карман сует и удерживает её там, осторожно сжимая в ладони — с бесценным нужно только так. А уже стоя у океанариума — понимает. Рядом с ним тот самый человек — Цзянь лучиться изнутри начинает и палит всё к чертям своим светом. Застилает им всё и всех. Само солнце застилает, которого Чжэнси больше не видит. Понимает — Цзянь не просто радуется. Цзянь от нахлынувших эмоций кидается на шею, бормочет что-то, что Чжэнси не улавливает. Потому что в его семнадцать Чжаню удалось диагностировать у себя Паркинсон, тахикардию и перебои со слухом, когда шум улицы затирается, а шум в крови в ушах чудовищным гулом глушит даже Цзяня. Понимает, что не отпустит. Ну — постарается по крайней мере. Не понимает только одного — как такое хорошее утро могло обернуться вот этим. Этим, когда он несётся по сумеркам улицы, ощущая, как ветер лупит холодом по коже. В боку паскудно колет, но останавливаться нельзя. Нельзя даже отдышаться — дышать он кажется, перестал, когда спустя полчаса на телефон не пришла привычной вибрацией смс: я дома. Когда спустя час Цзянь пропустил все полсотни звонков, хотя всегда брал с первого же гудка. Когда спустя полтора часа, на непрекращающийся звонок в дверь никто, кроме возмущённого соседа Цзяня, на лестничную площадку так и не вышел. Несётся, набирая на ходу Тяня — и хрен пойми почему именно его, когда должен свернуть тут, на шестой улице и через дворы выбежать на полицейский участок, где нужно заявить о пропаже: не вернулся домой. Из примет — нежная кожа на щеках, улыбка самая красивая из всех, что вы видели, волосы мягкие и сухие губы. Два часа его нет. Всего два, да. Целых два, понимаете? Нет, не ошибся — поможете? Нет, не ушел он к друзьям, не зашёл в магазин, не решил развлечься или сбежать — это не про него. Ему сбегать не от кого. Он фактически один живёт. Да что ж вы тупые такие, объявляйте в розыск, ведите поисковых собак — у меня дома его вещей полно, пусть след берут. Хоть что-нибудь делайте. Я ему кто? Не родственник, нет, не брат даже. Я тот, кто его одного по темнякам до дома добираться отпустил, а отпускать нельзя было — старушка оказалась права. Я тот, кто не уберёг — ещё вопросы, блядь? Да — в полицию не вариант. У них таких пропавших дохера на практике. И многие возвращаются спустя время. Искать их начинают спустя три дня. Чжэнси не уверен, что у него хотя бы час на поиски есть. Зато Чжэнси уверен, что случилось что-то непоправимое. Чжэнси задыхается в трубку, когда Тянь берет на пятой гудок: — Цзянь пропал. Чжэнси захлебывается тем, что сказать вслух не может: моё всё пропало.