Это почти не больно, это почти не страшно, от этого почти не умирают

Говорят, гидротерапия — это круто. Ну — хуево тебе — пиздуй в душ, крути кран сначала горячей, следом холодной и так до тех пор, пока не придёшь в норму. Дядька в экране, в белом халате — только не докторском, а каком-то непонятном, похожим на холщовый мешок — с сальной довольной мордой, уверял бодрым голосом: холодный душ очищает мысли. Очищает голову от негатива и наполняет вас энергией на целый день. Он учащает дыхание и насыщает организм кислородом, это не позволяет телу замерзнуть. Рыжий ему не поверил. И правильно сделал — холодная вода не помогает, даже когда зубы уже крошит друг о друга, а губы посинели, как и кончики обледеневших пальцев. А внутри всё равно горячо, внутри ебашит огненными снарядами, внутри температура, как в аду, даже больше. И дыхание действительно сбитое в ноль, насыщается организм кислородом — даже слишком, потому что дышит Рыжий так, точно его гнала озверевшая свора собак. Дядька в экране с блеском в глазах топил за то, что холодный душ стимулирует гормоны счастья и радости. Реально так и сказал, без научных названий: чувствуете себя не очень? Примите холодный душ! Холодная вода активизирует нервные окончания, которые начинают отсылать импульсы, тем самым пробуждая гормоны, отвечающие за счастье и радость. Рыжий счастлив, ага — ахуеть как. Рыжий радостный до сжатых желваков, до сведенных челюстей прям. Только чёто дядька не упомянул, что помимо гормонов ебучего счастья и сраной радости — холодный душ будет ещё и остальные врубать на полную. Умолчал, ублюдок в холщовом мешке о том, что — от переизбытка небывалого счастья и радости, наверное — хер стоять будет колом. Не учел дядька предшествующие события. Не учел, что в жизни Рыжего есть обстоятельства. Обстоятельства, которые в течении двух дней спать спокойно не дают, пожрать тоже, да и дышать в принципе с ними невозможно. Невозможно, потому глубже вдохнуть хочется. Что Рыжий, сука, и сделал. Сделал не спецом — оно само как-то вышло. Когда повалился два дня назад на кровать — ебалом в подушку, не раздеваясь. Когда потянул запах и обнаружил, что пахнет тут не домом. Не стряпней Фанг, которая мясо к хуям сожгла, передержав его на огне и гарь стояла такая, что даже распахнутые настежь окна не помогали. Не помогали они нихуя выветрить хуежопый мажорский смрад, что вместо гари захватил комнату Рыжего. Ну — и вот чё ему ещё оставалось делать? Не дышать вообще? Ну так он человек — а люди не дышать не могут. Вот и он не смог. Не смог и вдохнул. Раз. Ещё раз. А потом глубже, комкая проклятую куртку руками так, точно в ней мог материализоваться Тянь. Вдохнул и сука — не выдохнул. И так уже два дня. Два, за которые мажора в школе видно не было. Зато видно было всем прекрасно, как Шань кого-то глазами всё время ищет. Как Шань — который, редко когда вообще на компанию, где одни цацки-шмотки-статус, засматривается — смотрел долго. Изучал. Слушал нахуй. Слушал где там это уёбище пропадает. И оказался прав — Тянь едва ли с ними близок. Тянь едва ли кому-то из них позвонил бы и сообщил, что сегодня не придёт. И завтра не придёт. И вообще, Рыжему передайте, пусть не парится — нормально всё. Вернусь через несколько дней. И Рыжий бы не парился — честно. Слово пацана. Он отвечает. Но как-то слишком уж подозрительно в школе ни Чжэнси, ни Цзяня тоже не было. Святая, ебать, троица — за которую Рыжий нихуя не переживает. Не парится. Не ищет — на хуй оно ему надо вообще? Он просто на двор смотрел, где ничерта не поменялось с прошлого года и каждую трещину в асфальте Рыжий с лёгкостью обойти может. Он просто на людей смотрел, которыми не интересуется вовсе. Он просто так во все встречные кабинеты вваливался — ну мало ли. Мало ли кого там встретить можно. Мало ли на кого нечаянно наткнуться. Наткнуться, дать в морду с ходу, впечатать в стену, придушить, приставляя локоть к глотке и спросить: как мне дальше, а? Дышать дальше как? Чё там за качество у твоих пиздатых духов, что они не то что одежду — они даже мысли собой пропитывают. И спрашивать было не у кого. А Рыжий в очередной раз убеждается, что он наивный придурок, раз поверил дядьке в экране. Дядька мусолил в руках растрёпанные светлые патлы, самозабвенно повторяя: заметили, что начали часто простужаться? Введите в свой распорядок дня принятие холодного душа. Он помогает улучшить циркуляцию крови, тем самым очищая её от вредных инфекций. Кроме того, холодный душ нормализует кровяное давление. Дядька не в курсах, что инфекции разными бывают. Некоторые проходят, как простуда за пару дней. А некоторые остаются внутри ебучей хроникой и мучают всю оставшуюся. Высоченным давлением мучают, когда каждую вену на теле под напором крови разрывает. Когда башка трещит уже от мыслей — крошится ими, расходится по швам черепа. Когда ты уже простудился — уже всё нахуй. Уже поздно. Уже и сам не замечаешь, как телефон из беззвучного выставляешь на максимум громкости и гипнотизируешь его взглядом: хули молчишь-то? Рыжий всерьез задумывается уйти. Ну в монахи там или куда ещё люди от цивилизации в отшельничество уходят. Чтобы не было больше часового залипания в потухший экран телефона. Чтобы не было больше этой херни внутри, которая тянет телефон разблокировать — а вдруг звук смс пропустил. А вдруг звонок. А вдруг, блядь. Не вдруг. Вдруг у Рыжего бывают только драки. Вдруг у Рыжего бывают только неприятности. Вдруг у Рыжего бывает только стояк на чей-то запах, который еле как сбивается ледяной водой. Дядька в холщовом мешке сказал, что гидротерапия и контрастный душ — эт круто. Рыжий говорит, что это херня. Потому что с таким успехом он либо простудится, либо сварится заживо. И оба варианта его нихуя не спасут — будет его колотить лихорадкой или на коже появятся болезненные ожоги — ни то, ни другое не сравнится с тем, как его колотит и прожигает в присутствии Тяня. В просто присутствии. Рыжий ещё даже не заикался про прикосновения. И не заикнется — на хуй надо. Нету мажора и той двоицы — и нету. И пусть не будет — Шаню же меньше проблем. Из проблем у него сейчас только молчащий телефон, который он с собой в душ забрал и гудящее напряжение внутри. Которое да — не смылось холодным душем. Которое да — снять как-то надо. Чем-то интересным, не скучным и тем, в чём Шань не шарит — чтобы утянуло туда, а не на улицу с мокрой башкой, мажора по кирпично-бетонным лабиринтам искать. И выйдя из душа Шань ещё раз щелкает блокировкой, пялится в экран, проверят списки вызовов, где кроме номера Фанг ничего не высвечивается. И — нахуй — скидывает бесполезную трубку на кровать. Вот правда — надо оно ему? Надо вот так из себя душу вытрясать? Надо оно ему — полчаса мёрзнуть под ледяными струями, чтобы снова после спасительного запаха шампуня вернуться в комнату, где пахнет им? Пахнет сильнее, чем прежде. Пахнет так, точно этот демон уже в стены дома проник — словно ему тела Рыжего не хватило. Пахнет просто убийственно — головкружительно, блядь. Кажется — надо. Надо отвлечься. Надо на что-то необычное, непривычное, к чему никогда заинтересованности не проявлял. Шань проверят картонную коробку на полу, где журналы с бесплатной подпиской. Его — с механикой по нихуевым тачкам, и Фанг — с какой-то лирикой и гороскопами. До лирики Рыжий не то недорос, не то не того склада ума, а вот первый попавшийся журнал с гороскопами и прочей неправдоподобной мутью — из неаккуратно сложенной кипы вытягивает. Смотрит на него с подозрением и фыркает: докатился. Докатился до запаха мажора, от которого откат нихуёвый такой по мозгам даёт. Докатился до того, что чтобы отвлечься — он читает эту херню. Ну и чё там нового скажут? Что овнам на этой неделе жёстко невезет — ну потому что звёзды так встали, член вслед за ними, а из их жизни пропадут те, на ком софиты клином сошлись. Или вот, что пиздливые не в меру близнецы, неожиданно пропадут вместе с хмурыми девами на пару — они ж всегда всё вместе делают — Рыжий бы не удивился, если бы узнал, что и душ те двое тоже вместе принимают. И да — конечно же скорпионы. Скорпионы, дьяволы во плоти, которые нежно заботятся о своём партнёре и очень к нему внимательны. Очень, сука, внимательны. Сейчас особенно, когда ни смс, ни звонка от них не дождешься. И нет — Шань ни в коем ёбаном случае не относит себя к их партнёрам. Шань просто не в себе. Шань просто в нём. В его запахе, в его куртке, на его, блядь, сатанинской орбите, на которую зашвырнуло зверским притяжением. Шань просто читает эту чушь и в неё не верит. Ну и чё там про скорпионов дальше? Чёт проебались астрологи. Астрологи не предвидели, что у скорпионов блестящая способность появляться чёртом из табакерки и пропадать, точно те в ад провалились без вести — без смс и звонка. Астрологи не учли, что у скорпионов неебический талант в том, чтобы ровных пацанов насквозь пробивать. Зато учли, что у овнов со скорпионами на этой неделе отношения улучшатся. Ага, так прям и пишут: скорпионы преподнесут овнам щедрый подарок. Шань чувствует, как лицевую мышцу дёргает — остро и презрительно в холодный оскал: ага, подарок небывалой, ебать, щедрости — пропасть наконец из жизни Рыжего. Хотя Рыжий и не просил пропадать. Рыжий просто посылал на хуй — для него ж привычно. А Тянь, может и послушался — пошёл. На два дня аж. Восхитительный подарок. Просто лучший. А со следующей строчки хочется немедленно подняться — прям так без футболки, в домашних трениках сорваться в редакцию, где эту чушь пишут и почесать кулаки о морду главреда. Потому что — неправильно, блядь пишут. Нихуя звёзды, а тем более астрологи не понимают. И пишут какую-то херню: если овны долго что-то искали, то остановитесь и посмотрите перед собой. Вот же оно, прямо перед вами! И Рыжий смотрит. Перед ним запертая дверь комнаты. Перед ним куртка мажора, которая упихана под одеяло — её только высунувшийся рукав выдает. Шань и сам не помнит, как она там оказалась. Возможно, он крутился во сне. Возможно, куртку он — случайно, ей-богу — не вывесил в коридор, не отшвырнул к противоположной стене, не закинул на спинку стула. Возможно — Шань прикрывает глаза, трёт их пальцами усиленно, до то, что по орбитам вспыхивает холодными искрами, вдыхает прохладный воздух медленно, порционно, чтобы не начало колотить гневом на самого себя — он спал, уложив её рядом с башкой. Возможно. Он не утверждает. И не оправдывается. Он просто не помнит. Или делает вид, что… Сторонний шум где-то позади, со стороны балкона вынуждает остановиться. Вынуждает напрячься, потому что либо у Рыжего на фоне подхваченной в холодном душе простуды начались жёсткие слуховые галлюцинации, либо он башкой окончательно двинулся. Потому что штору сбивает влево и Шань уверен — никакой порыв ветра не способен на такое. Потому что запах, что пропитал мысли — усиливается в геометрической прогрессии, лупит по рецепторам, которые жадно его выхватывают, вычленяя из кислорода. И от последнего отказываются напрочь. Рыжий отказывается верить в то, что слышит: — Веришь в гороскопы? Не верит. Не верит, блядь, Рыжий в гороскопы. В пришельцев не верит и сальномордым мужикам из телека с длинными патлами, которые заводят базар про контрастный душ. Не верит Шань в существование паранормального. Зато верит в дьявола, тень которого на паркете — удивительно, как не отражает демонические рога, что прямиком из косматой башки прорастать должны. Видимо, простым смертным не дано этих костяных наростов углядеть, а Шань их на тени всё равно найти пытается. Пытается найти слова, которые глотку чешут разразиться трехэтажным матом. Которые застревают осколоком кости прямо там и всё, что Рыжий может — не оборачиваясь, выдохнуть почему-то с облегчением. Почему-то вместо яростного: «какого хуя ты делаешь в моем доме?», в башке крутится: «какого хуя ты так долго?». Почему-то внутри не срабатывает этот щелчок, когда застилает гневом сознание, потому что в его комнату вломились без спроса и приглашения. Срабатывает что-то другое. Срабатывает редуктивно, потому что: вломился Тянь вовсе не в дом Рыжего. Вломился Тянь в место куда более защищённое — невидимыми, но прочными глухими стенами, обнесённое пропастью и колючей проволокой под смертельным напряжением Вломился Тянь в место куда более уязвимое, личное, интимное. Вломился в самую душу и кажется — нихуя не навылет. Если тебя что-то цепляет, значит из тебя это торчит. Есть это в тебе, вот и цепляет. Не было бы — ты и внимания бы не обратил. И цепляет оно хуже изогнутого острия крючка за жабры. Цепляет оно хлеще насильно натянутого на глотку поводка. Цепляет оно опаснее шальной пули, меняющей траекторию уже внутри плоти — которая дробит кости, рвёт мясо, раздирает артерии и вены. И Рыжий это физически чувствует. Рыжего пробило в самый грудак. Рыжему кажется, что если это что-то начать из себя вытаскивать — его зальёт нахуй кровью и умрет он уже через пару секунд. Рыжего слепит вспышкой отчаянной попытки от этого чего-то отказаться прямо здесь и сейчас. И тут же опрокидывает осознанием: а вот нихуя. Нихуя уже не достанешь — оно глубоко зашло, оно забивает пробитые органы собой, не давая истечь кровью. Рыжий опрокидывает ничего не ожидающего Тяня, подминает под себя в этом слепом приступе гнева. Рыжий лупит с болезненной озлобленностью его кулаком по ребрам и сжимает челюсти капканом, чтобы не заорать, ломая голос дробленным скулежом: ты, сука. Ты из меня торчишь. Ты цепляешь. И что-то всё же вырывается. Вырывается хрипом. Вырывается яростным: — Хэ. — удар, от которого мажор даже не вздрагивает, не пытается укрыть, не пытается защититься. — Ёбаный. — удар, от которого начинает ломить костяшки. От которого ломит что-то внутри. — Тянь. — удар, от которого выламывает наизнанку весь страх за этого ублюдка, который пропал на два дня. И Рыжий этому сам удивляется. Рыжий заносит руку для нового, но так и застывает. Рыжий зависает на этой мысли. И рука опускается сама по себе, а Рыжий обессиленно валится на кровать рядом с Тянем, упирая локти в колени, закрывая лицо руками. — Как же я тебя ненавижу. Последнее получается тихо. Последнее получается глухо. Последнее получается искренне. Рыжий и вправду его ненавидит. Всем своим существом, всем своим сознанием, всей душой. Ненавидит за то, что пробил. Ненавидит за то, что вообще появился в жизни. Ненавидит себя за то, что сам его же и запустил. Ненамеренно, неосознанно, не понимая как оно получилось. Ненавидит за то, что за этого уёбка, реально страх испытывал. А вдруг убили его там? А вдруг уже валяется в какой-нибудь канаве, где его хер обнаружат? А вдруг в одну из долгих секунд оглушающего одиночества — выломал ебучее бликующее остекление в студии и скинулся нахуй? Рыжего дёргает, когда Тянь, продолжая лежать, усмехается, словно всё знает. Словно в башке Рыжего отыскал нужное, хотя даже в глаза не заглядывая — некогда было. Его ж пиздили. А он не защищался. Словно через удары почувствовал. Словно понял даже без слов. Точнее, со словами, которые должен был понять иначе. Должен был понять, что Рыжий его ненавидит. А понял, что Рыжий за него тревогой захлебывается. Должен был понять, что Рыжий тот ещё гопарь, к которому и на милю приближаться не стоит, а понял, что Рыжий на деле в душе сраный доверчивый хер. Должен был вернуться в школу и с ядовитой усмешкой заявить, что его дела Рыжего не касаются никаким боком, потому что они в разных мирах и на разных орбитах и вообще — он Рыжему отчитываться не обязан. А зачем-то отчитывается, приперевшись к Рыжему домой: — У Цзяня проблемы были, мне пришлось рвануть к брату. Ты его видел уже, тогда у дома Цзяня, помнишь? — замолкает на секунду, проверяя слушает ли Рыжий. Задерживает взгляд на напряжённой спине, мажет им по шее, останавливаясь у линии роста волос, где Шань чувствует, как назревает, как жжется, как кусает мурашками и смахнуть их не может. Не может оторвать руки от лица, потому что тогда обязательно повернётся. Обязательно посмотрит. Обязательно поймет, что Тянь правду говорит. Обязательно увидит его на своей кровати. Обязательно заметит, что Тянь под себя его подушку подминает. А кажется подминает самого Шаня, его даже не касаясь. Подминает, обезвреживает, обезоруживает этой своей искренностью, которая у него с болезненным сожалением мешается. — Там история долгая, не хочу тебя в эту грязь втягивать. Там реально грязь, Шань — я даже позвонить не мог, иначе и ты бы в этом извалялся. И из этого пришлось бы вытаскивать не только Цзяня. — говорит он это тихо. Говорит он это так, словно на себя всю вину взвалил непойми за что. Рыжий же не знает нихуя. Рыжий не понимает нихуя. Рыжему нихуя не говорят и в то же время говорят слишком много. Рыжего оглушают той честностью, которая разрастается комом в кадыке и начинает душить. Реально душит, потому что вдоха не сделать. Выдоха. Нихуя уже не сделать: проросло нахуй. Пробило насквозь. И торчит, сссука, торчит. Тянь головой кивает понимающе — Шань слышит. Слышит, как тот тоже садится. Слышит, как тот ту же позу, что и Шань принимает и смотрит. Куда-то не на Шаня, но от этого не легче. Не легче, когда перед тобой душу выворачивают, а ты нахуй не знаешь как на этот ответить. И не отвечаешь — молчишь, перестав дышать. Не отвечаешь — ждёшь чё там по списку дальше, после натуральной аутопсии на дому. Чем там дальше по башке ещё ебанёт, кроме осознания, что за этого уёбка Шань переживал. И переживать, кажется, не перестает, потому что проблема походу серьёзная, раз уж сам Тянь о ней так серьёзно. Проблема, вынуждающая пропасть и вытаскивать откуда-то Цзяня. Проблема ещё явно нихуя не решенная — Шань не уверен, но кажется именно поэтому Тянь о ней и молчит настолько многозначительно. И говорить он начинает совсем о другом. Говорить он начинает не то с тоскливой улыбкой на губах, не то с налетом сожаления, которые Рыжий с закрытыми, сука, глазами определяет: — У тебя очень милая мама. — из Рыжего хуевый психолог, из Рыжего совершенно никакой мозгоправ, Рыжий нихрена психопатолог, но он слышит как Тянь последнее слово произносит. Слышит насколько оно для него чужое. Насколько ему непривычно. Насколько непросто Тяню перестроиться и заговорить уже более невозмутимо. — Она сказала, что я могу остаться на обед. Позволишь? Вот как, да? Теперь он разрешения спрашивает. Уже вломившись в дом. Уже вломившись туда, куда Рыжий никого и никогда не запускал. В личное вломившись. Внутрь вломившись — по самую его пропащую душу, которая оказывается, у рыжих всё-таки есть. И Рыжий себя проклинает за то, что не пытается прогнать это чужеродное из дома. Не пытается это инородное вынуть из саднящей плоти. Сопротивляться даже не пытается. Не пытается на хуй выслать — а вдруг, блядь, пойдет? Пойдет и не вернётся больше. И Рыжий отнимает руки от лица, вдыхает медленно, чтобы его запахом пропитывало альвеолы порционно. Чтобы ещё немного потянуть, перед тем, как Рыжий сдастся его искренности. Перед тем, как выдохнет с вековой усталостью: — А хули с тобой делать? — Рыжему реально интересно. Вот чё с ним делать? Чё с таким оглушительно открытым, уязвимым сейчас Тянем, делать? Чё делать с тем, что внутри кроет теплом, стоит только зацепиться взглядом за сталь глаз. За сумеречную радужку, о холод которой ебейше греет. О холод которой почти обжигает. О холод которой разбивается брызгами надежда, с которой Тянь смотрит. Открыто смотрит, блядь. Устало смотрит, точно эти два дня не спал вообще. Обречённо смотрит, потому что Рыжему не раз уже и не два казалось, что Тянь на себя забивает. Забивает на себя и прётся уставшим к Рыжему. И этим всем, забивает себя, блядь, в Рыжего лишь сильнее. — Ты ж сам не в состоянии себе пожрать приготовить. Ворчит морщась, хмурится на синяки под глазами, ставшие более заметными — наверное от того, что небо заволокло грозовыми тучами, а в комнате свет выключен. И Тянь запускает в волосы руку, проходясь по ним пятерней. И Тянь смотрит внимательно, точно заново Рыжего изучает. Точно увидел что-то новое. Точно Рыжего внезапно изнутри просветило, как под рентгеном и теперь вместо головы можно у него во внутренностях покопаться. И кажется — именно так и происходит, потому что Рыжий чувствует. Чувствует это неясное копошение внутри живота. Внизу. Чувствует, как там словно прорастает что-то. Заворачивается горячей спиралью, жмется в пружину, которую сорвать в любую секунду может. И хер знает на что она среагирует. Во что она ебанёт цепной реакцией. Какие шестерёнки в Рыжем хрустко сломает и какие рубильники рубанёт. Когда Тянь вот так, сука, смотрит. Когда Тянь губы медленно облизывает. Когда он сбито, словно не осознавая, говорит: — Не в состоянии, я вообще не понимаю, как восемнадцать лет прожил без… — когда он усмехается ещё раз, теперь уже сам на себя, уже печально. — Хах, блядь. — когда сглатывает шумно и прикрывает глаза на секунду-другую, точно пытается себя успокоить. Когда просит серьёзно. — Закрой глаза и повернись. Рыжий недоверчиво косится, на то, как тот шарится по карманам. На то, как Тянь требовательно губы сжимает, достав что-то мелкое и блестящее. На то, как он глаза закатывает: — Да не сожру я тебя, Шань. Обещаю. Только если ты сам попросишь. А Рыжему и просить не надо. Рыжего уже что-то изнутри жрёт, стягивает жгутами крепче, задевает нутро едва уловимо, точно крыльями бабочек. Бывает такое, когда сидишь на американских горках и те резко срываются с огромной высоты вниз. Когда уши закладывает от перепада давления, а ветер вынуждает задыхаться, забиваясь шквалом в носоглотку. Когда гравитация остаётся где-то там, за пределами скорости, а мертвая петля затягивается в бесконечность. Когда в башке ни одной ровной мысли — все пьяные, сумасшедшие, разлетающиеся, а внутри абсолютный урывистый восторг. И всё это за одну секунду всего. Всё это за один лишь взгляд, когда сталь в глазах напротив начинает растекаться топленым сплавом. Всё это за два резких движения, когда Тянь обхватывает ладонью за шею и опрокидывает на кровать. Всё это настолько быстро, что Рыжий не успевает понять, что нужно сопротивляться. Всё это настолько странно, что Рыжий не сразу осознаёт, что Тянь взбирается сверху. Усаживается удобнее, всё ещё держа руку там, где мурашками уже не кусает — ими нахер разъедает кожу. Ими покрывает изнутри, хлеще, чем снаружи. И не вдохнуть. И не пошевелиться, потому что у Тяня явно проблемы. С температурой проблемы — от его тела так жаром шарахает, что кровать давно должна была воспламениться. С дыхалкой проблемы, потому что его шумными выдохами, без вдохов глушит телек, работающий за дверью. С координацией проблемы, потому что тот руку на шее расслабляет, а следом его словно судорогой пробивает и пальцами, что сначала подушечками ведут вниз — Тянь царапает позвонки. До самых костей, до новых мёртвых петель внутри, до колотящей дрожи. До того, что Рыжий втягивает воздух сквозь зубы и сам не замечает, как в руках трещит ткань простыни. До того, что выдох получается не выдохом — не то скулежом удовольствия, не то выломанной просьбой ещё раз так сделать. Вот так — ногтями по спине, чтобы бурыми рытвинами. Вот так — пальцами по позвонкам, прожимая их в суставных сплетениях. Вот так — чтобы только перманентно задержанное дыхание и было слышно. У него пресс сейчас даже танковым снарядом не пробьёшь. У него под майкой, под ребрами — рушится так же, как у Рыжего. У него пальцы дрожат. У него голос ломает хрипом: — Не дергайся так, тссс. — мятным шепотом куда-то в район виска, от чего Рыжего уже не мёртвой петлёй скручивает, а свободным падением. От которого дёргает, хотя Тянь и просил не дёргаться. От которого выгибает в пояснице. От которого перед глазами плывёт. — Тише, Фанг услышит. Я ничего плохого не сделаю. Ничего плохого. Только то, что парализует. Только то, от чего внизу прокатывается огненным разрядом и следом хуячит шаровой молнией, которая там же и застряла. Только то, от чего сладкими спазмами коротит мышцы. Вообще все. Каждую. Только то, от чего Рыжего нахер под его горячечной тяжестью плавит. И Тяня походу тоже плавит. Тяня разносит осколками, потому что он ёрзает сверху, точно ему резко неудобно сидеть стало. И садится он уже по-другому. Почти не касаясь. И сглатывает он шумно. И поддевает треморными пальцами мочку уха, только с третьего раза продевая в неё тонкое и горячее. Нагретое в его ладони. И тут же отстраняется. Тут же валится на кровать, тоже на живот, рядом с Рыжим. И — не то Рыжего настолько развезло, что ему кажется — не то у Тяня реально из-за зрачка радужку больше не видно. Кажется, что Тянь, сидя сверху — целую бутылку вискаря в одного выхлебал, потому что он абсолютно в хлам. Потому что он в абсолютном ахуе и пытается сейчас отдышаться. Потому что Рыжего походу чем-то тоже накачали. И вставать сейчас вообще не вариант — качнет в сторону пьяно и тут же снова опрокинет. Только не факт, что на кровать. Факт, что на Тяня. Факт, что стоит. Факт, что Рыжего переебало настолько, что он не сразу ощущает непривычную тяжесть в мочке. Не сразу тянется рукой — которая так до сих пор в напряге и сжимает простынь — к уху. Не сразу получается глотку прочистить и всё равно сипло спросить: — Чё это за херня? Вопрос по сути общий. Чё это за острая херня торчит из проколотой мочки? Чё это за херня сейчас была? И Тянь вопрос распознает по-своему. Тянь укладывает голову на руки, смотря на Шаня. Тянь отвечает так, точно это для него труда не составляет: — Маленький подарок. — а Рыжий видит. Рыжий знает, что ещё как составляет. Рыжий слышит, как Тянь безрезультатно дыхание в порядок привести пытается. Рыжий улавливает, как того всё ещё потряхивает. — За то, что дождался. И почему-то хочется огрызнуться. Не зло, не яростно, а просто потому что. Потому что что-то сказать нужно. Что-то привычное. Что-то, от чего оба задыхаться не будут. То, от чего напряжение жаркой волной внутри схлынет. Что-то, от чего нахер отпустит уже. И Рыжий утыкается раскрасневшейся рожей в кровать. Рыжий шипит обречённо в матрас: — Я был благодарен всем богам за то, что ты съебал. — Я не уйду больше, Шань. Не по своей воле. Рыжий думает, что в гороскопы он всё же верит. Рыжий думает, что встрял он тут по полной — хуже, чем когда связался с Шэ Ли. Потому что по своей воле Рыжий тоже уйти не сможет, блядь. Говорят, гидротерапия это круто. Это говорящие, просто, Тяня сверху не ощущали. Вот что, бляха, круто.