Не прятать

      Пиздец?       Пиздец.       Антон трёт виски, делая вид, что это хоть как-то поможет с непрекращающейся головной болью, и борется с желанием швырнуть дорогущий айфон в стенку ко всем чертям собачьим, лишь бы только лишиться контакта со всем внешним миром. Кажется, что если не будет телефона, то не будет и проблем, и не только один Антон потеряется в огромной серой реальности, поглощающей людей ежечасно целыми толпами, но и все остальные тоже: поднимут шум, поговорят немного, а потом забудут и будут проходить мимо него, даже не оборачиваясь, занятые заголовками посвежее и поинтереснее.       Хотя кого он обманывает?       Ещё телефон можно раздавить ногой или вообще сжечь, и это всё ещё кажется самым простым и, о боже, самым удачным выходом, по крайней мере, на данный момент, потому что эти вибрации заставляют голову трескаться и разваливаться, проходят похлеще ударов тока: так, что руки трясутся и колени подгибаются — ему завыть бы, упасть и не произносить ни слова, чтоб не досталось ещё сильнее за очередную неправильную букву, но колотить даже после одного-единственного удара не перестаёт. И, видимо, не перестанет, потому что нигде не спрятаться, ни скрыться, сколько бы Антон не прятался и не скрывался — паутина мира слишком тесна, и его рано или поздно найдут даже там, где он сам себя потерял, и тут, наверное, как с пластырем: лучше резко и больно, чем сидеть на жопе ровно и веками считать секунды мучительного ожидания неминуемых последствий.       Это же вот вообще не по-взрослому, а Антону уже за тридцать, и он должен понимать, что нельзя просто отключить уведомления от всех соцсетей, поставить телефон на беззвучный и не отвечать на сообщения и звонки никому, включая даже самых близких, которые точно за него волнуются, но… Да, пусть он будет эгоистом, но свои переживания сейчас стоят выше, чем чьи-то обеспокоенные вопросы о том, всё ли с ним хорошо, когда нихуя, блять, подобного, и это и так очевидно. Антон просто не вывезет. Ни одну живую душу он ни слышать, ни видеть рядом с собой не хочет, не хочет объясняться и уж тем более оправдываться, потому что он всё ещё взрослый мужик, которому за тридцать, и какого чёрта он должен отчитываться за каждый свой шаг, как провинившийся перед родителями подросток, впервые вернувшийся пьяный домой?       Но он действительно шагнул слишком далеко — гораздо дальше, чем можно было, и пора бы уже осознать всю серьёзность того, что мордочка-то не первый год уже публичная, медийная, а потому шаг вправо, шаг влево — расстрел, но жизнь ничему не учит, а хождение по краю и ложное чувство свободы вызывает слишком сильную адреналиновую зависимость. Вот и доигрался, получается. Вот и допрыгался. И то, что он отказывается от помощи, заранее её предвещая и тупо игнорируя, ещё сильнее опускает его на дно и усугубляет положение, потому что один Антон точно не разберёт все эти завалы, да и не он один в них попал, а целая команда по его вине, но тупая человеческая обида глушит здравые мысли и заставляет выкуривать прямо в квартире одну сигарету за другой.       Хотя на кого тут обижаться? Можно бесконечно искать виноватых и планировать кровную месть, заказывать проклятия у всех гадалок и наводить порчу на понос, но то, насколько обосрался он сам, никто всё равно не переплюнет точно. И это вообще от него не зависело, просто проснулся, так сказать, популярным, причём настолько, что даже из дома выходить страшно, чтоб не повторить судьбу Леннона, но бессмысленно тратить ресурсы ещё и на то, чтобы выискивать, какая крыса могла это сделать, если время назад уже не повернуть. К тому же, и сил нет. Нет вообще никаких сил.       Надо было башкой думать, но кто вообще думает, когда нехило вымотан и сильно влюблён? Антон и так шугается свои чувства проявлять просто так, без повода, когда они с Арсением не одни, не имеет возможности взять его за руку, поцеловать в щёку или макушку, как могут все нормальные пары, и жутко злится из-за этого на весь свет, но хотя бы более-менее научился мириться, а что теперь? И как они могли так тупо спалиться? Или эти кадры были не драгоценной случайностью, а настоящей слежкой?       Блять, блять, блять.       Антон роняет лицо в ладони, обжигает пальцы о сигарету, которая так и дотлевает прямо в руке, и сам дотлевает тоже, потому что впереди беспросветная бездна, темнота, один сплошной мат. Ему страшно. Ему жутко страшно, неизвестность пугает и сковывает по рукам и ногам, давит на рёбра, бьёт ножевым в спину. А это ведь ещё полноценное осознание всего пиздеца не пришло: Антон не хочет даже думать о том, что будет, когда он всё-таки вынужден будет встретиться со Стасом, обсуждать последующую судьбу проектов, съёмок, свою собственную жизнь, которая может оборваться просто на корню. Вот был Антон Шастун — и нет. Расторгнул контракты, плюнул на обязательства, ушёл отовсюду, откуда можно и нельзя было уйти, удалил, как малолетняя обиженка, профили в социальных сетях, и исчез со всех радаров — насовсем. Может, ему действительно теперь только по такому пути и шагать? Бросить всё, к чему шёл столько лет, и начинать новую жизнь где-то, где он для всех — пустой лист?       Господи, хоть бы пережить эти сутки.       Антону кажется, что сегодняшнее утро было где-то в прошлой жизни, очень далеко и вообще — не с ним, но ещё один ожог — лёгкий, и не болезненный-то вовсе, в отличии от всей ситуации — только лишний раз напоминает о том, как он, недавно проснувшийся, заваривал чай, а потом зашёл в телефон, чтоб, как всегда по утрам, тупо пролистать ленту и посмотреть, что там из новых сообщений в телеге, и пролил кипяток на руку, но это такая мелочь, что за неприятность и не считается. Скорее, пятно разлившейся воды на столешнице — это черта, поделившая жизнь на «до» и «после», и не нужно гадать на кофейной гуще, чтобы понять, что расползлось оно вот вообще не к добру, а полярно наоборот. И перевернулась в этот момент явно не только кружка.       Антон не знает, где эта новость встретила Арса: он же, с его-то шилом в заднице, вполне мог куда-то умотать, к тому же, вроде говорил о том, что планирует записаться на стрижку, а это строго к Осипчуку. И договориться с Бурзой о фотосессии, и взяться за очередной корпорат, и кастинг найти, где бы он подходил по первичным параметрам на роль, и выцепить ещё какую-нибудь абсолютно невыполнимую идею в вкшной группе по поиску творческой работы в Санкт-Петербурге — в этом же весь Арс, и даже Антон не всегда может сказать, где он находится в конкретный момент, хотя вроде как самые близкие люди.       Только теперь об этом знает не только доверенный круг.       Арсению ведь нужно позвонить, написать хотя бы — как он там? Что творится в его голове? Антон, конечно, по своим собственным ощущениям, которые по шкале от нуля до десяти колеблются где-то на минус тысяче, может примерно догадаться, но голова Арса — планета неизвестная и неизведанная, сколько бы лет не прошло, так что даже предположить боязно. И рука не поднимается зайти хоть в самые обычные сообщения, не размениваясь на видеокружки и войсы, набрать ничтожные несколько букв, чтоб напомнить о том, что Арсений не один, что они вместе проходят через это, но в груди возникает едкое чувство: а почему то же самое не может сделать сам Арс? Ведь от него тоже нигде ни весточки, а Антон ждал, каждую секунду обновляя диалоги, но так и не находя там того самого, который так нужен. Зато других — до кучи. С сочувствиями, поддержкой, лаконичными матами, но каждое слово от чужих, даже если они среди близких, травит душу лишь сильнее.       Антона поглощает одиночество и тёмная пустота квартиры, он совсем один, и он не хочет один оставаться, но не хочет и подпускать к себе никого — из крайности в крайность на части разрывает, и навязчивые тревоги бьются в голове, звенят и сжимают в тиски, но среди всего адового мракобесия не находится ни одной идеи, как бы выпутаться, вылезти или хотя бы просто прийти в порядок.       Наверняка сейчас все трезвонят. Не наверняка, а точно: по всем СМИ разлетаются горячие кадры и громкие заголовки о том, что актёры шоу «Импровизация», об ориентации которых неоднократно ходили слухи, оказались обнаружены за страстным поцелуем. Грязные домыслы, запросы на официальный комментарий, сотни тысяч людей, которые и до этого стучались везде, где только открыто, с вопросом, вместе ли они, а теперь Антону в инстаграм заходить вообще противопоказано, если утонуть не хочет. Знает же, что на него это польётся из всех щелей, где бы не появился хоть на секундочку онлайн, а ещё знает, что не сможет под гнётом выдержать и сломается раньше времени, а ему сейчас нельзя. Надо выход искать. Надо что-то решать. Надо что-то делать.       Надо, надо, надо. Всем надо, всем должен, а сколько у него самого-то осталось прав, если такое нужное, такое бережно хранимое несколько лет право на неприкосновенность личной жизни нарушили, ноги об него вытерли? Что у Антона осталось своего, что ещё не стало достоянием общественности и предметом обсуждений, если душу уже обнажили и наплевали туда на целый океан? Как же голова болит.       И самое страшное, самое жуткое, самое разъедающее из всех чувств — то, что он во всём этом водовороте будто бы остался совсем один, в тишине и пустоте: так, что слышно даже, как покалывают и трещат зарядами тока нервы на кончиках пальцев. К паутине липнут десятки людей, начиная от Димки с Серёгой как непосредственных коллег по шоу и заканчивая целым продакшеном камеди, каждым человеком в кадре и за камерами, в офисах и гримёрках, от Дусмухаметова до уборщицы на этаже, и красной строкой перед глазами бегут все эти вопросы, чтоб утолить потребность народа в хлебе и зрелищах: а вы замечали что-то подозрительное? А у вас были мысли, что отношения между Поповым и Шастуном не только дружеские? А бывали ли при вас якобы случайные совпадения, закрытые двери, проколы? Может, в офисе они и вовсе не скрывались?       И от этого всего до ужаса тошно.       Противное чувство вины перед всеми, кто оказался и ещё окажется впутанным в эти разборки, выедает насквозь, но ещё сильнее давит тот факт, что Антон не может просто сделать вид, что ничего не было, не может отсидеться пару дней, а потом приехать в офис на съёмки какой-нибудь рекламы, как ни в чём не бывало. Теперь коситься на него будет каждый мимокрокодил, разрываясь от вынужденности тактичного молчания. Всем же интересно, подобных скандалов давно не разражалось. Антон не знает, потому что знать не хочет, но иногда в мыслях всё-таки мелькают представления о том, каких масштабов катастрофа, и хочется просто закрыть уши руками, зажмуриться, затопать ногами и до посинения кричать, что он в домике. Но он же взрослый, а взрослые так проблемы не решают.       Ебал он в рот эту взрослость.       Так хуёво не было даже тогда, когда слили его номер, хотя в тот момент Антон думал, что вот это — самый край: да, телефон по-страшному разрывался, да, пришлось в срочном порядке менять сим-карту, да, муторно было восстанавливать собственные контакты и сообщать им, что номер поменялся, чтоб люди, которые не знают его так уж близко, но довольно часто взаимодействуют на разных проектах, могли наладить связь. Куча неудобств, нервы на взводе, злость на всё и всех, срывы на тех, кто пытался помочь, хотя они того не заслужили совершенно — да, неспокойная ночка была, но в нынешних обстоятельствах Антон её только с горькой ухмылкой и вспоминает.       Тогда он крыл блажным матом и со всего бесился — сейчас сидит в темноте, расфокусированно смотрит в стену и курит, наплевав на собственное же жёсткое правило в квартире не курить, чтоб мебель не провоняла, а за окном уже небо чернеет и зажигаются фонари — бессмысленный и тусклый свет. Сколько, получается, прошло времени? Проснулся днём поздно, с хриплым после череды съёмок голосом, затупил в непонятках, почему Арса рядом нет, и пошёл искать его в ванную и на кухню, пока не вспомнил, что тот, обосновав необходимость лететь с бала на корабль срочными делами в Питере, дождался его после финала команд, а потом уехал на первом же Сапсане.       Наверное, если бы они проснулись вместе, то узнали об этой новости гораздо позже, потеряв счёт времени в утренних поваляшках, поцелуях и утренних разговорах о ерунде за чаем и кофе. И это ничего бы не изменило, потому что в итоге было бы ровно так же безнадёжно и страшно, но если бы Антон мог отсрочить этот неминуемый удар, то отсрочил бы настолько, насколько возможно. Имея — не храним, потерявши — плачем, только у него ни слёз, ни слов — ничего, кроме безвыходного положения и безответного вопроса, что теперь делать.       И то ли минуты становятся часами, то ли часы — минутами, но Антон правда не замечает, как в полукоматозном состоянии доживает до вечера, постепенно, шаг за шагом осознавая и открывая для себя всё новые детали, которые мигом могут всё усугубить или уже это сделали. В общем, чем больше думает, тем хуже, но телефон по-прежнему лежит экраном вниз — как будто того, что он выключен, недостаточно. Это безответственно. Это глупо. Это ни к чему не приведёт, кроме нового приступа самокопания и ощущения безысходности. Антон не глупый — понимает, что никому лучше не сделает, если пропадёт со всех радаров, прячась за механичным «Абонент временно недоступен», если будет наматывать круги по квартире, меланхолично курить и углубляться в собственные мысли до той степени, что рано или поздно захлебнётся. Понимает всё, но боится начать хоть что-то делать, потому что один неверный вздох — и может разрушиться окончательно то, что ещё осталось. Боится, что заговорит, но психанёт, нагрубит и оттолкнёт от себя даже близких, даже Арса, говорить с которым боится больше всего.       Сейчас бы чудо какое-нибудь. Ту штуку из «Людей в чёрном», которая память стирает, чтоб отовсюду удалить малейший след того видео. Да, надежды настолько же оптимистичны, насколько реалистична идея достать нейрализатор из фильма и стереть память всей всемирной паутине, а Антон не первый год в шоубизе крутится и одно из важнейших правил точно знает: то, что однажды попало в интернет, остаётся там навсегда.       Навсегда — слишком страшное слово. Ледяное, как в сказке про Снежную королеву, вечное и безнадёжное. Это слишком долго, это каждая минута и секунда, а Антон вот вообще не готов ложиться под нож этого пугающего «навсегда», окутанного неизвестностью, не готов нести его на спине до скончания веков. Но ведь не навсегда же? Интернет пошумит немного, а потом найдётся новый инфоповод, и большинство переключится уже на других личностей, а они с Арсением останутся в тишине и спокойствии, и никто их не тронет, пока живо медиапространство и пока ежедневно в нём вспыхивают искра за искрой всё новые и новые новости, одна другой хлеще.       Или слишком наивно полагать, что они действительно отделаются так просто?       Ведь если бы слили видео, как Антон в том же положении и тех же обстоятельствах целуется с девушкой, то никто бы и слова не сказал — даже умилились бы, вот, мол, как он на неё смотрит, как они влюблены. Только в их конкретной ситуации женское местоимение не имеет места быть, поэтому и так резко, скандально, резонансно. Пожалуй, если бы они жили где-то в США, в Европе, в какой угодно стране, где на уровень выше процент людей, хотя бы даже просто адекватно и нейтрально относящихся к представителям ЛГБТ, то всё было бы правда гораздо проще, но Россия-матушка с запретом даже на радужное мороженое ставит жирный такой крест — берите этот крест и молитесь, чтоб бог с вас дурь сатанинскую согнал и вернул к «правильной» любви.       У Антона в голове слишком много сослагательного наклонения. У Антона в голове слишком много вариантов исхода событий, и один страшнее другого. У Антона в голове мрак, болотистая грязь, непроглядный густой туман, куда ни шагни — со всех сторон пропасть. И это тот самый случай, когда просто взять и провалиться под землю — единственно возможное решение всех проблем.       Быстро и без смс-регистрации.       Морская фигура уже несколько часов как замерла в сгорбленном положении на краю кровати с пачкой сигарет, но отмереть заставляет только звонок в дверь и сразу же следующий за ним тяжёлый стук — отмереть-то Антон отмирает, но открывать не хочет и даже знать не хочет, кто именно к нему решил наведаться. Неудивительно, если Стас ломится, чтоб подробно разобрать, сколько всего прямо сейчас со скоростью, увеличивающейся в геометрической прогрессии, летит в тартарары. Может, Ира из соседней квартиры решила прибежать, потому что волнует вопрос, на каком теперь статусе ей находиться. А если Арсений приехал? Но у него же ключи есть, или теперь каждый шаг надо будет прощупывать, чтоб хоть немного приблизиться?       Антон одновременно надеется и страшится, что за дверью его ждёт Арс. Хочет и не хочет его видеть. Эмоций слишком много, а слов нормальных для них нет, и просто вручить комок оголённых нервов как-то эгоистично: Арсений же тоже нуждается в поддержке, у него тоже рушится и сгорает до пепла привычная жизнь, тоже дохуя проблем в настоящем и в потенциальном будущем, которого может вообще не быть, если сейчас они не разберутся. Антон потерян. Антон находит в себе силы только на то, чтобы посмотреть в дверной глазок, потому что для того, чтоб сразу открыть дверь и встретиться с гостем лицом к лицу, он слишком труслив.       Но там не Арс. Не Стас и не Ира. На пороге за дверью Макар, оглядывающийся по сторонам и с периодичностью в полминуты стучащий по двери снова. Дверной звонок оглушает, удары бьют, кажется, в самую грудь тоже, и Антон просто стоит и смотрит, наверняка с каждой секундой ожидания заставляя Илью нервничать всё сильнее и сильнее.       Он тот, кого Антон сегодня увидеть точно не ожидал, но, пожалуй, единственный из десятков знакомых, кого Антон правда может впустить.       — Бля, Антох, я пока долбился уже столько всего надумал, что пиздец, — вместо приветствий тяжело выдыхает Макар на срыве, неосознанно мотая головой в сторону, будто всё ещё отрицая любую дурную мысль, лезущую в голову. Его обвинять нельзя — Антон бы и сам на его месте извёлся, и он понимает это, но молчит.       Ничего сказать не может. А если бы даже мог, то нечего.       — Я звонил, а у тебя абонент не абонент, подумал, что ты специально всё выключил, и это ты правильно, братан, просто я-то всё равно переживал, че там ты где и как… — Илья продолжает и даже на Антона не смотрит, выплёскивает это всё, как после нескольких лет молчания, на ходу скидывая ботинки у коврика и куртку с шапкой отрывисто и неуклюже пытаясь одним движением повесить на прихожку. Из-за нервов получается плохо, и Антон почти видит, как из чужих ушей готов пойти пар, но Макар выдыхает снова, прикрывает глаза, а потом вдруг останавливается посреди им же устроенной суеты и спешки, смотрит так, что прямо насквозь, и говорит уже тише, спокойнее, но тем только болезненнее: — Да ты не отвечай, как. Я сам знаю, что хуёво. И как только, так сразу к тебе поехал — извини, что не днём.       — Не извиняйся, — впервые за долгое, бесконечное даже время молчания выдавливает из себя Антон, поджимая губы и опуская глаза. И пальцы теребит, потому что обычно теребит кольца, когда нервничает, но с утра сначала не успел ещё надеть, а потом уже просто стало не до них.       — Ладно, — Илья так и топчется в коридоре, как бедный родственник, не знающий, куда себя деть, хотя в квартире у Антона и вообще, в каких бы апартаментах он не находился, тот может чувствовать себя как дома. Но Макар будто и сам не хочет проходить, а Антон не загораживает пространство, если друг всё-таки решится, и стоит напротив, подпирая стену. Она почему-то ощущается холодной, хотя отопление работает исправно. — От тебя вроде не несёт, но я вдруг не угадаю, так что просто скажи честно, ты сегодня бухал?       — Нет. А ты выпить привёз? — вопрос максимально глупый, потому что ни пакетов, ни рюкзака, ни любой другой ёмкости, в которую уместилась бы как минимум бутылка, у Ильи с собой нет, но вдруг в машине оставил? Или рассчитывал на запасы домашнего бара в его квартире?       — Не, ты не так понял меня. Я пить априори не буду, потому что за рулём, а ты как знаешь, но лучше не набухиваться, потому что завтра утром ещё хуёвее будет. И эмоционально, и ещё и с сушняком с бодуна, вообще не лучшая идея.       — Да сам понимаю, — Антон складывает руки на груди, откидывает голову и прикрывает глаза. Всё он понимает, только на практике не может взять в руки ничего тяжелее сигареты, не говоря уже об ответственности. — Но, может, развезёт хотя бы и станет полегче.       — Или наоборот, — качает головой Илья. — Начнёшь ещё сильнее загоняться, натворишь хуйни по пьяни, а с утра будешь жалеть о том, что разгребать надо в два раза больше, чем сегодня. Оно тебе надо?       — Нет.       — Ну так вот и я о том же, — Макар вздыхает и уводит взгляд куда-то к стене.       Иронично вспоминается, как говорят всегда во всех околошпионских фильмах, что даже у стен есть уши, а, как выяснилось в ситуации Антона, ещё и глаза. Глупая паранойя, что даже в собственной квартире он не может быть в безопасности и должен просчитывать каждый шаг, рождается где-то внутри и неприятно тянет, но это уже совсем крайности, а ещё просто сил нет на то, чтобы бояться ещё и этого.       Паника слишком выматывает, а Антон абсолютно пуст, чтоб растрачивать себя ещё и на неё.       Они остаются в тишине. Только Илья иногда тяжело дышит, качает головой, погружаясь куда-то в собственные мысли, и расфокусированно рассматривает прихожую, чтоб, видимо, хоть чем-то занять взгляд, но только не смотреть на Антона — интересно, настолько ужасно он со стороны выглядит? Вроде не должен: не месяца же прошли, чтоб он тут зарылся, как в пещере, забыл о бритве и мыле и плесенью зарос. Или всё равно всё видно? В зеркале искать себя, чтоб проверить это, нет ни малейшего желания, потому что чуйка подсказывает, что ничего хорошего там он не увидит.       Насколько быстро видос разлетелся по сети, настолько же сильно и выкинуло Антона из жизни, что он до сих пор в себя самого не возвращается. И даже Макару не может улыбнуться, родному Макару, пропустить его в комнату не может, как будто не в силах сдвинуться с места и позволить зайти дальше, а это очень плохой знак.       — Я знаешь что подумал, — вновь начинает Илья, собираясь с силами, чешет бороду и зеркалит положение сложенных на груди рук, потому что от Антона в своё время нахватался тоже в нервные моменты начинать заламывать пальцы. Все психологи бы хором сказали, что это закрытая поза, но Антон чувствует себя настолько обнажённым и уязвимым, хотя практически ничего и не говорит, ничем не делится, только изредка коротко отвечая на вопросы, что даже скрещенные руки не спасают от состояния насильно открытой книги. — Поехали в Воронеж, прям щас. Ну, не в Воронеж, а в деревню ко мне. Мои все в городе, никто с тобой не пересечётся. Ехать часов семь, наверное, а сейчас там сколько уже натикало? Полшестого… Ну нормально, после полуночи где-то приедем, а пробок сильных сегодня быть не должно. Поехали?       У Антона едет крыша.       Он поднимает, наконец, глаза, чтоб посмотреть на Макара, и видит в нём такую же обнажённую открытость, от которой он смущается и мнётся, но стойко продолжает вывозить этот диалог, держащийся на последнем издыхании. А в глазах столько тяжести, будто он вместе с Антоном весь этот день переживает каждую эмоцию, хотя почему будто? В груди идёт новая трещина — от того, что он настолько не в состоянии показать близким людям, как драгоценна их искренность, пусть даже болезненная и давящая лишь сильнее, бесконечно напоминающая о том, из какой глубокой жопы придётся друга, брата, свата и далее по списку, кем Антон им является, доставать. Даже ответить на неё не может, не то что поблагодарить. Жалкий.       А Илья предлагает ехать в Воронеж. В родной Воронеж, в светлый осколок прошлой жизни, когда он был дрыщавым пацаном в студенческой лиге КВН, пишущим шутки вместо лекций и восхищающимся тем, как гламурный подонок Павел Воля из телика тушит сигарету в бокал гостям. Это всё было когда-то давно, но это всё до сих пор живёт в нём и изредка приходит осознанием сбывшейся мечты, и в Воронеж Антон возвращается каждый раз по глубокой любви, тёплой и хорошей, как будто и не было там никогда никаких проблем — это он сейчас так смотрит, заимев себе чёрную дыру в репутации какими-то секундами, а тогда казалось, что неудавшаяся разминка ставит крест на будущем.       В Воронеже мама. В Воронеже левый берег и теплица у школы, за которой где-то под несколькими пластами земли и снега разлагаются закопанные подошвой кроссовка первые сигареты. В Воронеже, наверное, для него чуть медленнее идёт время, и если есть на свете место, где он может хоть как-то спрятаться, хоть на несколько часов, то оно, наверное, где-то там, а на даче у семьи Макаровых есть печка и непередаваемый домашний уют.       Антону кажется, что уже нечего терять.       — Поехали, — тихо выдыхает он срывающимся на хрип голосом, но прокашливается, смотрит Илье в глаза и добавляет уверенности и тону, и, может, на капельку даже самому себе: — Я сейчас переоденусь и поедем.

***

      Антон давно на пассажирском сидении в Воронеж не ездил: всё поезда, самолёты, да хотя бы собственный джип, с габаритами которого только и делать, что гонять между городами с пафосным рэпом из начала двухтысячных на фоне. А эта поездка навевает привкус атмосферы тех времён, когда четыре дня в неделю он жил в Москве, а потом вместе со Стасом и Позом на выходные ехал в Воронеж, держась каким-то чудом свыше от пилота до пилота. Тогда они, в общем-то, тоже не знали, что будет завтра, но пробовали развивать и улучшать форматы, очень постепенно и проблематично, но сближались с питерскими коллегами, проводили технички в Оливетте. Шли не к успеху, а к тому, чтобы юмором всё-таки жить, а не перебиваться к нему от основной работы в каком-нибудь сером офисе.       И тогда была мотивация, была цель, была мечта. Были возложены ожидания, и Антон не мог подвести ни Славу Дусмухаметова, который в них поверил, ни коллег, ни целую съёмочную команду, у которой не было ни единой гарантии на то, что получится. А сейчас нет ничего. Всё то, что тогда казалось несбыточным, будто осталось позади, и Антон понятия не имеет, будет ли оно дальше, а если и будет, то ведь совершенно другим — и не к тому он шёл много лет, чтоб разом всё потерять даже не от собственного прокола, а от чужой бессовестности, но кого ж это волнует.       Но это всё потом. Это всё остаётся в Москве, не засыпающей, но потихоньку успокаивающейся к ночи. Антон уезжает от проблем домой.       Ему почти не стыдно, что он даже не взял с собой телефон, не сообщив никому о своём временном — неизвестно, насколько долгом — отбытии. К тому же, Макар эту идею одобрил, ободряюще улыбнувшись и успокоив тем, что люди, которым действительно необходимо, всегда смогут связаться через него, а от лишних и чужих Антону лучше отгородиться сейчас как можно дальше. И не только от хейта, но и от поддержки и попыток смягчить углы словами, потому что проблема так не решится, а тошно и виновато будет всё равно.       А Илья от этого уберегает. Сам молчит большую часть времени, негромко ставит какой-то спокойный плейлист, весьма кайфовый для ушей, не пристаёт с расспросами и только иногда ставит в известность о том, что, например, где-то через часик надо будет заехать на заправку, а сейчас по пути не проглядеть МакАвто, потому что он со съёмок сразу к нему и поесть особо не успел. Золотой человек, такой заботы со стороны которого Антон, пожалуй, даже за целую жизнь не заслужит — и он рядом. С ним тоже тяжело, и каменный завал из груди никуда не пропадает, но это хотя бы какой-то шаг к тому, чтоб вырваться из паутины мыслей, и Антон искренне старается сделать его навстречу.       Небо за окном всё темнеет и темнеет, мимо проносятся деревья, деревни, другие машины, зажигаются фонари и сияют огни вывесок придорожных магазинов и заправок. Мир пролетает со скоростью от шестидесяти до ста десяти километров в час вне населённых пунктов, от Подмосковья к провинциям, которые и называют настоящей Россией за МКАДом, и Антону даже немного страшно представить, в скольких из этих окрестностей он уже бывал, выступал и погружался в аплодисменты местных, потому что сейчас он будто оставляет их и всё, что там было, за спиной. Конечно, по пути к Воронежу их ничтожно малое количество, когда география концертов с годами охватила пространство от Калининграда до Владивостока, но родной город, где бы не находился — точка, откуда он начал, и точка, куда возвращается, когда весь мир схлопывается в ничто.       Может, и не стоит так драматизировать, и всё не так страшно, но и самому отдалённому от медиамира человеку будет понятно, как сильно подобное событие может ударить по репутации: и Антона с Арсением, и «Импровизации», и всех проектов с их участием, и всего телеканала. Ещё и с учётом того, сколько же слухов и домыслов вокруг них ходило. Но ведь выжил же как-то в гомофобной России Лазарев: процветает, ездит по городам и выпускает новые песни. Его имя тоже давно утонуло в жёлтой прессе, его тоже как только не называли и в интернете, и на телевидении, но он всё же где-то в другой тусовке, элите российского ТВ, и, может, это обстоятельство оказалось смягчающим для аудитории старше.       А Антон и Арсений кто? Шуты с телеканала, где почти два десятка лет крутят Дом-2, Битву экстрасенсов и Сашутаню, которые бегают, корчат рожи и на самом деле, конечно же, всё это делают по сценарию под указкой важных дядей повыше, так ещё и не просто геи даже — пидорасы, развращающие молодёжь на протяжении шести лет в эфире тем, что просто существуют. Антон уверен, что если сейчас это ещё не разразилось, то очень скоро разразится точно, когда шок-контент выйдет за пределы социальных сетей в бесконечный простор сарафанного радио. И всё. И в конце все утонут.       — Через пару-тройку часиков уже на месте будем, наверное, — выбивает из размышлений голос Ильи, и Антон оборачивается к нему, ловя усталую, но ободряющую улыбку в краешках чужих губ. — Дорога тут уже хорошая.       — Может, заменить тебя? Я тут ездил когда-то, соображу.       — Ну у тебя с собой водительских нет, это раз. А два… Не ты же меня в Воронеж потащил, а я тебя, так что давай, наслаждайся поездкой, подремал бы хоть немного, а то сидишь всю дорогу, морда кирпичом, — Макар вдруг прерывается и губы поджимает: — Я то есть не в том смысле, что…       — Да не извиняйся, я понимаю, — у Антона — удивительно! — даже находятся силы на то, чтобы усмехнуться, и это первое за день достижение. А то, что морда у него кирпичом, он и так знает, ещё и вину испытывает за то, что в этой долгой дороге по сплошной темноте, в которую Макар из-за него ввязался, не может компанейскую сторону свою включить и разбавить атмосферу. — Спасибо, что забрал. Я тебе скину за бензин, когда в Москву вернёмся.       — Фляга свистанула, да? Какой бензин? — Илья на него смотрит, как на полоумного, и едва ли пальцем у виска не крутит, одним взглядом передавая то, что Антону сейчас предстоит услышать — он наизусть знает эти слова про то, что для брата родного никакие бензины не стоят, сам по жизни тоже так думает, готовый подорваться и помочь близким людям хоть той же самой улыбкой, если нельзя дать большего. Но сам всё равно смущается, как будто Макар ему на последние деньги доширак покупает на гастролях в подмосковной лиге, чтоб ещё худее не стал и со сцены ветром не снесло.       — Ну это хоть немного, как я тебя отблагодарить могу, — всё равно жмёт плечами Антон, ощущая лёгкий флёр ребяческой неловкости от слишком дорогого подарка, который вроде и нужен очень, но настолько не верится, что кажется — вот-вот отберут, как только обрадуется свалившемся счастью. — Восемь часов только в одну сторону, сразу после съёмок, пиздец же.       — Бля, Антох, — Макар вздыхает в своей манере, но от этого иррационально становится как будто даже чуть легче. — Не начинай вот только этого всего. Нам обоим четвёртый десяток пошёл, можем уже сообразить, на что и на кого время тратить. Но, если тебя это успокоит, то я всё равно в Воронеж собирался ехать на этой неделе. Алёнка моя на команды приезжала, но я её на поезде домой отправил, учёба же, а сам планировал в пятницу-субботу тоже мотануть, потому что у неё день рождения в воскресенье. Но вот видишь, раз обстоятельства сложились, то хуй разница, днём раньше или днём позже.       — А сколько ей будет?       — Восемнадцать уже, — в голосе Ильи такая истинно братская любовь сразу сквозит, такая гордость и теплота, что даже Антон вдруг чувствует себя старшим братом этой девочки тоже, по-родительски поражаясь тому, как быстро летит время. — Совершеннолетие, одиннадцатый класс, серьёзно всё. Думаю, может, в Москву её перетащить к осени. Она вот этим летом у меня была, я с тусовкой нашей её познакомил: и она тянется, и мне в кайф, что я и в работе как бы, и с семьёй. А Вика как?       — А как Вика, — жмёт плечами Антон, понимая вдруг, что тем же самым трепетом похвастаться вообще не может. Но и не старший брат ведь, а младший, и Вика раньше свою жизнь сложила, чем он, так что, наверное, в их семье всё так, как для их семьи и правильно, но всё равно лёгкий укольчик чувствуется. Ещё и не знает толком, пишет редко, не виделся сто лет как. — Занимается школой своей, по конкурсам гоняет уже даже как судья, всё хорошо. А на съёмки у неё редко получается приезжать, работа в основном, так что вот… В мае, кажется, была в последний раз, если не ошибаюсь, а на этих вот всех нет.       — Я чё-то только сейчас словился, что у вас семейка преподов, получается: она людей танцевать учит, а ты — импровизировать, — усмехается Илья.       — Получается, — зеркалит Антон его усмешку и опускает голову на оконное стекло. Там небо и звёзды, и он помнит, как в своё время, кажется, давным-давно уже, чтоб Арсения впечатлить и провести самое романтичное свидание, выучил самые часто встречающиеся созвездия в Северном полушарии, несколько ночей практиковался с балкона, стараясь различить в кучке звёзд рисунки, а в итоге, когда повёл Арса на ночную прогулку, их жутко искусали комары, а всё небо оказалось затянуто какими-то тучами.       Антон закрывает глаза, и в его голове, как маленьким диафильмом, проносится та ночь, а вместе с ней многие другие, которые они проводили вместе в самых разных обстоятельствах и местах, начиная банально с общей постели и заканчивая злосчастным бревном в туре по Дальнему Востоку, которое они поочерёдно пытались оседлать. И они же тогда ничего не боялись: тёплый ветер разматывал пьяную голову, им было весело и легко, а этот момент даже во влог вошёл, и им получше бы скрываться, но скрываться не хотелось. Так-то сущая мелочь — с кем таких похождений не случается после определённой дозы алкоголя?       А у Антона внутри подобных маленьких, но до боли влюблённых моментов столько, что всех звёзд на небе не хватит. И они тянут тёплой, но горькой улыбкой, потому что вообще неизвестно, смогут ли они в ближайшее время выйти на улицу в радиусе ближе, чем на километр друг от друга — и это минимум.       Усталость и непрекращающаяся головная боль в какой-то момент берут своё, и сквозь тревожную полудрёму Антон слышит, как Макар разговаривает с кем-то по телефону, но ничего не может разобрать, жмурится сквозь сон и ёрзает в кресле, пытаясь уместить свои два метра хотя бы приблизительно удобно и не биться о стекло каждый раз, когда на трассе появляются неровности или повороты. До него всё ещё доносится негромкая музыка, приглушённый дорожный шум, а фонари и фары иногда слепят сквозь зажмуренные глаза, превращая сон в нечто сбивчивое, скомканное, едва ли помогающее расслабиться, но окончательно просыпается и разлепляет глаза он только тогда, когда на плечо ложится большая и тёплая ладонь Ильи.       Рождественская Хава, Воронежская область. Приехали.       — Вот, домчали, видишь как, — бормочет что-то Илья, скорее даже не ради того, чтобы сообщить, а просто для того, чтобы занять тишину, которая его уже могла с ума начать сводить за время дороги, но и сейчас Антон потребность в общении восполнить не в силах — ходит сомнамбулой, глядя вниз, в снежные сугробы на участке, и делает всё чисто механически, доставая силы из уровня рефлекса: отряхивает ботинки, снимает куртку, моет руки, пока Илья, даже шапку не сняв, уже суетится где-то на кухне. — Это всё благодаря Ване, он сюда заехал, печку затопил, постельное достал свежее, продукты завёз, всё по красоте. В принципе, если хочешь, можешь уже ложиться спать, если в дороге не надремался, а завтра шашлык замутим, пивка выпьем, чин по чину.       — Да, спасибо большое, — Антон останавливается в коридоре перед кухней, расфокусированно наблюдая за тем, как Илья возится с печкой, что-то там проверяя, пока внутри тихо потрескивает огонь, становясь внезапно лучшей колыбельной из всех возможных. — И это, Илюх… — Макар тут же оборачивается и внимательно смотрит, а Антон теряет все слова, которые всеми силами набирал до этого, заламывает пальцы, поджимает губы и хмурится, но вздыхает и поднимает взгляд, глядя прямо глаза в глаза: — А есть что-нибудь от Арсения?       — Да, я звонил ему, пока ты спал, — Илье, очевидно, эти разговоры тоже даются не очень легко, но он всё равно держится сильно лучше. — Сказал, что увёз тебя в Воронеж на пару дней, объяснил, какое зомби вместо тебя было в Москве, так что Арс обещал, что перетрёт со Стасом, чтоб он не ехал доставать тебя из-под земли хотя бы немного.       — А он приедет? — и в голосе надежда и страх, наивная простота и предположения самых худших исходов, холодная боль и тёплая вера в то, что если Арс приедет, то обязательно будет лучше, потому что это же Арс — ему достаточно просто существовать рядом, чтоб потребность в любви и нежности у Антона переполнялась до краёв. У него объятия целебные и губы мягкие, а Антон, если задуматься, жутко по ним соскучился.       — Сказал, что надо закончить дела в Питере, а потом он сразу поедет в Москву. А, Арс ещё попросил, чтоб ты звонил завтра с моего телефона в любое время. Я по голосу его понял, что вряд ли он будет серьёзные вопросы решать и выяснять отношения, просто нужен ты ему, Антох, и он тебе нужен, по глазам же вижу, — Антон эти самые глаза опускает, как пристыженный ребёнок, все проступки которого прочитали, словно по открытой книге, но в голосе Ильи ни обвинения, ни упрёка, ни вынуждения что-то делать прямо сейчас — этого Антон бы точно не вывез. — Всё у вас хорошо будет, брат.       И Макар в пару шагов подходит и раскрывает руки для объятий, в которые Антон тут же беспомощно и обессиленно падает, как в омут с головой. Илья — едва ли не единственный человек в целом мире, рядом с которым Антон может почувствовать себя маленьким даже несмотря на то, что так-то они ровесники, но просто повелось так с самого начала, что Макар — большой братец-медвежонок, а Антон — маленький и худой. И в жизни столько раз всё успело поменяться, но Илья по-прежнему не будто, а самым настоящим образом родной брат, и эта стабильность, наверное, единственная из тех, которые могли остаться после сегодняшнего утра, всё-таки заставляет поверить в то, что всё не так беспроглядно.       Но Арс не приедет. И, может, оно и к лучшему — Антону нужно время, чтоб выйти из этих бесконечных суток хотя бы живым, потому что невредимым уже не получилось.

***

      День Антона встречает где-то ближе к двенадцати часам, и с его любовью спать как можно больше это в принципе неудивительно, но с приевшимся графиком и вытренированными на ранние подъёмы внутренними часами всё равно ощущается что-то не то. Сначала Антон спросонья слегка не понимает, где он находится, но, ещё недостаточно очнувшись после сна, чтобы паниковать, постепенно осознаёт как минимум местоположение, как максимум — обстоятельства, почему он сюда попал, и жалко, что не просто так, потому что захотелось вырваться с братом-братаном-братишкой подальше от дел в родные места.       На деле же всё гораздо сложнее.       Приходит в голову и всё, что успело произойти за вчерашний день, хотя толком-то, если задуматься, ничего не произошло, и из квартиры Антон выполз только с приездом Ильи, но по внутренним ощущениям события перенасытили прошедшие сутки так, что никакие туры, никакие съёмки, ничего не сравнится. Сейчас Антону чуть легче, и он уже не хочет уснуть и никогда больше не проснуться, чтоб оставить проблемы другим людям, впасть в кому лет на двенадцать, пока мир не придёт в себя, и очнуться лишь тогда, когда сможет спокойно вздохнуть и ничего не бояться. Но вот вчера было жёстко — и это мягко сказано.       Вчера утром, когда Антон впервые открыл это видео, в нём как будто застопорился какой-то рычаг, и он пересматривал и пересматривал, словно загипнотизированный, не двигаясь и не дыша, эти жалкие пятнадцать секунд, которые мигом показали всё, что было скрыто от общественности на протяжении пяти лет.       Наверное, с точки зрения какой-то эстетики это было даже красиво: Арсений там сидел на гримёрном столе, такой большой, но такой маленький одновременно, а Антон стоял между его ног затылком к камере и целовал родные губы, тихонько проникая ладонями под футболку и оглаживая бока. Он тогда не пытался ни к чему большему склонить — элементарно не было сил, учитывая, что отпахал несколько съёмочных дней на ИК в качестве ведущего, просто устал и соскучился, а в Арсе из раза в раз находит уют, спокойствие и тепло. Дом в любой точке мира. И ему необходимо тогда было побыть наедине с ним, чтоб стало чуть легче, чтоб просто найти разрядку в любимом человеке, когда голос на грани срыва, ладони жутко потеют, а крики зала и указания руководства начинают глушить.       И в тот момент, стоит признать, удалось всё, кроме пункта «наедине».       Антон это видео пересмотрел тогда десятки раз, круг за кругом оно снова воспроизводилось, доходило до конца и начиналось заново, превращаясь в бесконечный цикл бесконечного поцелуя, не очень чётко видного с ракурса камеры, но достаточно очевидного, чтобы сделать все соответствующие выводы о том, кто там сыграл главные роли. Ему кажется, что эти кадры сидят в печёнке, могут всплыть в любой момент, когда он просто закроет глаза, и навсегда остаться на плёнке глаз, потому что этим утром, после напряжённой, но хотя бы за счёт этого прошедшей без сновидений ночи, Антон вспоминает их, как кошмар, который не мог случиться наяву. Ну просто невозможно это в реальности — откуда в его гримёрке взяться чужому телефону, ещё и с включённой камерой? И кто вообще мог бы сделать это, если весь персонал проекта и сами участники — крутые ребята, большинство из которых проверены временем?       Только нет смысла уже об этом размышлять и лишний раз забивать голову тем, что простреливает виски. Оно случилось — в реальности, не в кошмаре, и надо что-то делать, но Антон, вставая с кровати, решает дать себе этот день на отрицание и, разом научившись ценить спокойную жизнь после такого потрясения, напоследок ощутить её вкус на языке.       На кресле лежат штаны и футболка, которые ему, даже при двух метрах роста, оказываются велики, но вообще-то по понятным причинам: семейство Макаровых большое во всех смыслах, но это точно лучше, чем влазить в то, что мало, так что Антон радуется и этому, ощущая себя Аладдином в старых адидасовских шароварах и с футболкой, которая благодаря растянутости создаёт эффект декольте в области ключиц и ниже. Но спасибо Илье, что достал и подготовил, потому что лезть в чужие шкафы Антон не стал бы точно, а надевать уличные толстовку и джинсы в доме как-то не очень комфортно.       А из кухни пахнет горячими бутербродами, трещит старый чайник, готовясь к тому, чтобы оглушить свистом весь дом, и слышится лёгкое шуршание горящих в печке дров за закрытой створкой. И пахнет самой русской деревней и детством, когда за белыми занавесочками разгоралось лето и налетали комары, а на столе под полотенцем остывали блины и заварочный чайник.       Не найдя тапок, Антон шлёпает до кухни босыми ногами, игнорируя тот факт, что у него есть носки, которые могли бы хоть как-то смягчить путь, но ему нравится тихое поскрипывание половиц, отдающееся чуть запоздалым эхом после его шагов, и он идёт, не думая о грязи, пыли и возможных занозах. Но в доме аккуратно и прибрано, так что волноваться, на самом-то деле, особо и не о чем, хотя в голову приходит вдруг, что, будь тут хоть тысячу раз чисто, Арсений всё равно бы ни за что не пошёл без своих белых тапочек, которые он тырит из каждого отеля.       Эти мысли вроде и греют, а вроде и тянут печалью под сердцем, поэтому Антон встряхивает растрёпанной после сна головой и решает лучше уж вообще ни о чём не думать. Надо просто посмотреть на практике, как ему будет лучше.       — Ох ты ж ё-моё, солнышко проснулось, — усмехается Макар, встречая его за столом, и Антон просто кивает, плюхаясь напротив и оглядывая угощения. Целая тарелка бутербродов с колбасой и плавленным сыром, сковородка с яичницей и чёрный чай, как он любит — всё прямо-таки в лучших традициях завтрака холостяка, выросшего в девяностых-двухтысячных. — Как спалось на новом месте? Жених приснился?       — Да слава богу нет, — отвечает Антон, отхлёбывая уже подостывший чай — видимо, Илья его тут не первые пять минут ждёт и уже успел по второму кругу подогреть, а то и больше. — Теперь и так все знают про моего жениха, а если бы это ещё и снилось, то я б совсем кукушкой поехал.       — Ладно, хорошо, что хорошо спалось, — справедливо подытоживает Илья и отодвигает от себя кружку, уводя взгляд куда-то к окну. — Ну чё, какие планы? Я тут, пока ты дрых, разобрался, чё по чём с едой, так что ближе к вечеру шашлык замутим, а сейчас можем на рыбалку сходить, если хочешь. Правда, идти надо было раньше, по утру, но чё уж теперь, пойдём так. Мы же, я думаю, всё равно не за рыбой идём, а по кайфу посидеть с важным видом, типа как рыбаки крутые.       — Идея вообще прикольная, но я как-то не очень морозиться хочу, если честно. Может, тебе чё тут по дому помочь? Снег там разгрести, всё такое?       — Да в принципе ничего тут особо, — задумчиво обводит глазами кухню Макар, лишь после этого возвращаясь к разговору с уже более осознанным видом: — Ешь пока, а потом придумаю, чем тебе заняться, если прям совсем неймётся.       — Приятного аппетита бы хоть пожелал, блин.       — Я тебе готовил это всё, так что давай, ноги в руки — и не подавишься.       Вполне справедливо.       Наверное, Антон никоим образом, ни через слова, ни через поведение не может Илье в полной мере дать понять, насколько он ему благодарен, и это при том, что любые чувства, чуть только касаются уровня мыслей, застывают внутри противной корочкой и оседают на душе тяжёлым пластом. Но Макар вроде как и не требует ничего взамен: допивает свой чай, споласкивает кружку и уходит, напоследок истинно по-отцовски потрепав по вороньему гнезду на голове и по-доброму как-то подстебнув на тему того, что со своей кучерявостью Антон скоро станет медведём. Именно медведём, и в этом мимолётном деревенском просторечии что-то невыносимо родное.       Антон ест яичницу прямо из чугунной сквородки, которую помнит ещё с тех времён, когда лет в двадцать впервые к Илье сюда приехал, но здесь в принципе мало что изменилось, в отличии от них: всё те же занавески, всё та же загромождённая кухонька, на которой, если честно, и представить невозможно, каким образом помещается всё семейство Макаровых в те дни, когда собирается здесь полным составом. И Алёне вот уже через пару дней восемнадцать, а Антон помнит время, когда она, совсем мелкая ещё, визжала, пока Илья гонялся за ней по квартире, и заливисто хохотала над их гримасами и совершенно глупыми шутками, которые для КВНа сразу летели в мусорку. Зато у их дуэта в её лице был свой маленький пробник, на котором можно было сразу тестировать материал, а ещё они совмещали написание миниатюр с ролью старших и ответственных, на которых родителям нестрашно девчонку оставить.       И всё с тех пор так сильно изменилось, и они теперь стали крутыми комиками, работающими в крупных проектах с миллионной аудиторией, а вот здесь, на кухне в деревне под Воронежем, как будто и не было этого десятка лет — и шторы, как прежде, и сковорода, и Антон с Ильёй. Мелкие, зелёные, с целой жизнью впереди.       Эти мысли и чувства, связанные с прошлым, помогают отвлечься от общей картины событий в настоящем времени, и Антон не думал, что получится, но всё-таки правда убегает из Москвы в Воронеж, из реальности в ностальгичный сон, где всё, как раньше, и все проблемы решаются в пределах команды КВН и одного города, а не целого интернета, охватывающего просторы всего мира. Это он, конечно, преувеличивает — не настолько он известен, чтобы по всему земному шару о нём говорили, но то, что у «Импровизации» фанаты есть действительно с совершенно разных его уголков — неоспоримый факт.       Но этому своё время. Сейчас Антон завтракает, впервые за долгое время не копаясь в телефоне и не смотря какие-то видео на ютубе, моет посуду за собой, одевается и идёт на улицу на поиски Макара.       Морозный воздух бьёт в лицо, небо над головой настолько ослепительно светлое, серовато-белое, что приходится жмуриться, и снежинки всё летят и летят, оседая белыми звёздочками на тёмной куртке. Эталонный зимний день русской глубинки, и если бы Илья расчищал не снег под машиной, а путь для конной упряжки, то вид был бы совсем правильный. Антон трёт мёрзнущие ладони, дышит таким свежим после Москвы воздухом, прислушивается к шуму природы, а не проносящимся по бесконечным шоссе автомобилям, и ему спокойно.       Такой островок безопасности, где его никто не тронет.       — Ну чё, поел? — не оборачиваясь даже, интересуется Макар, отбрасывая накопившийся за ночь снег у выезда на улицу в отдельный сугроб и чуть в Антона не заряжает, но это он сам виноват — не надо было подходить так близко.       — Да, спасибо, — чуть рассеянно отвечает Антон, перетаптываясь, и ещё немного просто стоит и наблюдает, не зная, что ещё может сказать и предложить. Ему просто не хочется оставаться наедине надолго, но признаться в этом боязно. — Помочь тебе чем-нибудь?       — Антох, ты заебёшь, — беззлобно ворчит Илья, разгибаясь наконец и поворачиваясь к нему лицом, и лопату в снег втыкает, как меч в камень — ни дать ни взять русский богатырь. — Я не то чтобы тут как Золушка, которой надо и чечевицу перебрать, и полы подмести, и дом перемыть, и двенадцать розовых кустов посадить, хуё-моё. Ты просто заняться чем-нибудь хочешь?       — Ну, если честно, да.       — Тогда пойдём сейчас, я тебе участок покажу — помнишь, рассказывал? — Антон вспоминает, как ещё на съёмках «Громкого вопроса» они это обсуждали, и кивает. Илья машет рукой в сторону, где, видимо, этот участок и находится, и рассуждает: — Мы там строиться хотели потихоньку, но сейчас, понимаешь, погода сложная, плюс семь, минус семь, а надо ещё рассчитать всё по деньгам, согласовать, все дела. А у меня работы дохуя в Москве, сюда не наездишься, так что пока стопанули до поры до времени. Но всё равно, ты ж там ещё не был — владения мои посмотришь.       — Прям владения? — усмехается Антон.       — А то ж, — важно и горделиво вскидывает подбородок Илья. — Усадьбу там заделаю, виноградники посажу и буду винным магнатом.       — А давно Воронеж к Крыму присоединили, чтоб виноградники не подохли?       — А ты не завидуй, челядь, а то в долю не возьму.       — Молчу-молчу.       Наверное, если бы в долю они взяли ещё и Арса, то называлось бы их вино не каким-нибудь пафосным французским названием, не в честь местонахождения или фамилии производителя, а каким-нибудь каламбуром вроде «Без вина виноватый». Антон мыслит, как он, и улыбается, но тут же себя одёргивает, потому что вслед за хорошим тут же огромной тучей наседают страхи и тревоги, а их нужно было оставить там, в Москве, и заняться ими как минимум через пару дней, но точно не раньше.       А ещё Арсению нужно позвонить. Об этом и совесть просит, и сам Арс через вчерашний созвон с Ильёй, но Антон чувствует, что пока не готов, пока не знает, что говорить и уж тем более — что обещать и что планировать, поэтому трусливо откладывает эту необходимость до лучших времён и по указу Макара отправляется в дом искать рыболовные штаны и валенки, потому что в своих кроссовках и джинсах в обтяжку, цитата, «околеет, как чёрт, по сугробам лазить».       А Антон и не перечит, несмотря на то, что за время туров по Сибири уже выработал какую-никакую, а всё-таки морозоустойчивость, но по натуре своей он всё-таки мерзлявый, простудиться может даже летом от любого кондиционера, и температура с соплями и кашлем — последнее, что сейчас нужно в придачу ко всей этой каше из событий.       Видок у него, конечно, получается потрясающий, а Илья ему ещё и шапку-ушанку всучивает, обзывая мамкиным модником за вскинутые в немом осуждении брови. Зато такого Антона точно никто не узнает, потому что вместо трендовых стильных шмоток у него советская шапка, слава богу хоть не банная с какой-нибудь мемной надписью типа секс-инструктор, штаны цвета хаки на два размера больше и куртка, которая, если говорить терминами моды, ему оверсайз, а на деле просто огромная — зато тёплая, здесь не прикопаешься. Макар, одетый примерно в то же самое, довольно кивает, когда Антон является перед ним в этом прикиде, и ведёт за собой.       Наставлений-то было, как будто вместе с Суворовым через Альпы пойдут, а на деле участок просто через дорогу — но ладно, тепло действительно важнее.       Макар по своим пенатам проходит с гордостью истинного царя, осматривающего свои расцветающие владения, и совершенно всё равно, что сейчас зима и кроме сугробов нет ровным счётом ничего, но Антон тоже проникается идеей и дорисовывает в собственной голове и те самые виноградники, и просторы таких масштабов, что взгляда не хватает, и дом, который, конечно же, не дом, а полная чаша. И не сомневается, на самом деле, в том, что у Ильи так и будет, даже если вместо лакшерного особняка и подстриженных до миллиметра газонов здесь будет стоять простенький деревенский дом, а рядом огурчики и помидорчики в огороде. Главное же не снаружи, а внутри, и внутри там будет семья Макаровых: большая, тёплая, душевная.       Антон забивается, чтоб его обязательно пригласили на новоселье, обещает приезжать сюда каждое лето хоть на пару деньков, тем более, что домов будет целых два, значит, по словам Ильи, найдётся, где его два метра разместить. И это, ну, хорошо. Просто хорошо. Это как в девятнадцать лет обещать всем друзьям и родственникам, что потом, когда дуэт Шастун и Макар соберёт Олимпийский, то обязательно раздарят билеты чуть ли не всему Воронежу в первый ряд на самые лучшие места.       И хоть не Олимпийский, а Крокус, и хоть не с их дуэтом, а в составе «Импровизации» Антон всё-таки добился осуществления этой заоблачной мечты, но дело же совсем не в том, что получилось, а что — не очень. Дело в том самом биении сердца, которое становится чуть быстрее, в трепете, который распространяется по всей грудной клетке, когда перед закрытыми глазами возникает то, что кажется невозможным, но именно с тобой в главной роли. Сейчас Антон чувствует себя примерно так же, только представляет не головокружительный успех, а спокойствие и умиротворённость, которых на данный момент лишился — и надо же, однако, как со временем могут меняться приоритеты.       Рядом с Макаром ему легче. Здесь, на территории Воронежской области, в старом деревенском домике на заснеженном участке, где каждая мелочь пропитана уютом прямиком из детства, из юности, когда ветер гулял в голове и никаких по-настоящему серьёзных проблем на горизонте не было, кроме того, что физичка всё-таки тройку поставила в аттестат спустя нескольких купленных упаковок мела и даже одного утюга — здесь, с правильным человеком и в правильном месте Антону становится не так страшно. И подписчиков у него в инстаграме не два миллиона, а два с половиной, и в телевизоре он себя видел только один раз, когда местное телевидение показывало в новостях коротенький сюжет про студенческую лигу КВН, и в коллекции браслетов и колец ещё нет таких, которые стоили бы больше, чем месяц учёбы в университете.       Здесь Антон окунается в прошлое, и настоящее будто бы и не так сильно волнует, а будущее… Оно туманное, без конкретных ожиданий и целей, и есть только одно размытое желание, чтоб всё было классно, ещё круче, чем сейчас — и он что тогда, что теперь, только с разницей в десяток лет, ждёт того же самого чуда, а не отчаивается окончательно, видя в голове миллионы вариантов развития событий, где один хуже другого, как было в Москве.       И с возвращением его, наверное, накроет по-новой, но это тоже потом, а сейчас есть Макар, тёплые валенки и беседка, в которой можно сидеть и наблюдать, как Илья искусно жарит мясо, комментируя каждое действие с пафосом шефа в мишленовском ресторане. Небо ещё не потемнело, оно всё такое же вырвиглазно-блестящее, бело-серое, только снег уже не валит, а кружится совсем тихонько — и в этом состоянии Антон вроде бы опустошён, но наполнен, и это удивительная смесь, но действительно работающая.       — Так, ну я короче посмотрел, — сообщает Илья, вынося из дома помимо мяса ещё и овощи, пока Антон, оставленный на улице наблюдать за мангалом, не очень ответственно глядит куда-то сквозь и думает о своём. — Автобус последний в город отсюда идёт в половину седьмого, так что ты, в принципе, успеваешь. Только до остановки идти минут пятнадцать, плюс ещё хорошо бы заранее подойти, чтоб не проворонить, потому что в будни он может не задерживаться особо здесь из-за того, что людей нет, но чё я тебе рассказываю, сам знаешь. В общем, сядешь на сто семнадцатый и как раз до нашей левобережной станции.       — Хорошо, спасибо большое.       — Чё спасибо? Спасибо на хлеб не намажешь, давай нанизывай, — Илья вручает Антону тарелку с замаринованными в каком-то авторском соусе баклажанами и шампуры, и он, не переча, тут же приступает к действию и даже чувствует себя полезным — ответственная же миссия.       Он пробовал готовить стейки, неоднократно жарил шашлыки, и получалось даже вкусно, но в целом кулинарные способности оставляют желать лучшего, а вот у Макара руки золотые, и он, за что бы не взялся, поляну всегда накроет добротную. С таким другом Антону точно повезло, хотя далеко не только в плане еды — повезло по жизни, но вслух он это не озвучивает, чтоб местный магнат десяти соток не возгордился собой ещё сильнее, хотя иногда прям вырывается поблагодарить по-настоящему от души.       Но это, наверное, перед тем, как в Воронеж уехать, чтоб не брать на себя ответственность за потенциальные последующие сразу за этими сопливыми признаниями диалоги — вечная тактика, которая никогда не подводит.       — Чё, кстати, по настроению сейчас? Получше? — Илья бросает это якобы между делом, но где-то в глубине голоса Антон всё равно слышит — волнуется, переживает. И это одновременно смущает, трогает и заставляет испытывать чувство вины, потому что повезло-то с другом, это да, но достоин ли он такой заботы? Но никто ведь не заставлял Макара сюда ехать, шашлыки жарить и по экскурсиям среди двух участков водить, и этим Антон себя успокаивает.       — Да, прям получше, — он находит в себе силы, чтобы улыбнуться ободряюще, и Илья понимающе хмыкает в ответ, мол, ну так конечно же. Везёт Антону всё-таки на таких: что Арс, что Макар — люди потрясающие, но вот как задерут иногда голову к верху, даже совершенно шуточно, что справиться с ними такими невозможно просто.       — Слушай, я тебе не мамка, конечно, чтоб указывать, но если получше, позвонил бы Арсу, — будто читая мысли, предлагает Илья со всей возможной ненавязчивостью, но Антона всё равно немножко промурашивает от одной мысли, что разговаривать через рот всё-таки придётся, и никакие километры между Воронежем, Москвой и Питером этой необходимости не отменят. — Он вчера прям встревоженный был, я просто думаю, что он правда очень ждёт.       — Да, я… сейчас, только овощи доделаю, — слегка рассеянно отвечает Антон, и теперь приходит очередь Ильи дарить успокаивающую улыбку и даже чисто энергетически, потому что руки заняты шашлыками, трепать в братском жесте поддержки по плечу и волосам. Не сказать, что от этого сильно спадает уровень тревожности, но всё равно теплее.       А овощи — ненадолго, но спасение, и Антон нарочно затягивает время, нанизывая их максимально медленно и тщательно вместо того, чтобы взять сразу несколько кусков и сократить процесс до пары минут. Хотя чем больше тянет, тем сильнее начинает потряхивать, поэтому решает сильно надолго не откладывать, чтоб не загнаться до той степени, в которой пересилить себя и позвонить уже не сможет, вручает Илье по одному шампуры с овощами, пока он переворачивает уже имеющиеся со свининой, и забирает телефон.       У Макара тоже просто и лаконично записано — Арс. В самом начале телефонной книги, а теперь ещё и среди недавних звонков. Антон, поджимая губы в нелепой, будто оправдывающейся улыбке, отходит подальше, и под ногами хрустит снег, а у уха раздаются гудки. Первый, второй, третий, и пульс учащается с каждым из них в то количество раз, сколько гудков уже прошло, а между ударами сердца в груди такая же отрывистая тишина.       — Алло?       И, конечно же, по всем правилам драмы внутри всё замирает, а голос теряется. У Антона перед глазами ландшафты провинциальной русской деревни, но стоит только их на секундочку прикрыть, чтоб набрать побольше воздуха, который своей морозностью обжигает лёгкие, и Антон в эту темноту почти проваливается. А что говорить?       — Это я, — выдыхает он в трубку и думает, что «я» — головка от хуя, но с другой стороны слышится такой же вздох, облегчённый и в то же время тяжёлый, в котором попытка собрать все силы мира, когда руки не могут удержать даже снежинку и беспомощно опускаются.       Но у Антона они леденеют в одном положении: одной держит телефон, а другой себя обнимает, слегка перетаптываясь на месте. И стоит, ждёт, когда Арс заговорит первым. Он же старше. Он же мудрый. Он же уже придумал, что делать… придумал же?       Да нихуя.       — Ты как? — Арсения тоже на многословность не хватает, очевидно, а Антон не знает, что ему ответить, чтобы и самому хоть немного всё это напряжение сбросить, и не сваливать на Арса, который в таком же положении жертвы, всё то, как ему на самом деле, и не врать безбожно о том, что всё хорошо, как для всех остальных, и желательно бы ещё хоть как-то обнадёжить и дать понять, что не так всё плохо, даже если — так.       — Шашлыки с Илюхой жарим, — в итоге вместо того, чтобы ответить на вопрос о том, как дела, Антон отвечает на незаданный вопрос о том, что он делает, но это всяко лучше. — Вечером к маме поеду. А ты?       — А я у Серёги. Он меня вчера с Питера забрал, — и Антон усмехается, потому что так это зеркально, что даже не кажется совпадением: оба вчера вечер провели в разъездах между городами на переднем пассажирском, оба сейчас у лучших друзей, оба куда-то готовы ехать, но только не в офис, где предстоит что-то решать и что-то делать. — А когда в Москву вернёшься?       — Ну, денёк хотя бы в Воронеже буду, а там посмотрю, чё по электричкам или автобусам, но у меня с собой ни телефона, ни денег, нихуя вообще, — и Антон только теперь осознаёт, насколько абсурдным было решение ехать в Воронеж, не взяв с собой вообще ничего, кроме маски, но в тот момент ему нужно было хоть куда-то деться от мыслей, от давящей тишины и пустоты в квартире и от интернета, звонков и сообщений, и он вообще не думал о том, как будет добираться обратно. Самое время подумать теперь, когда практически застрял.       — Я тогда Майе Олеговне переведу на билет тебе до Москвы, чтоб она лишний раз не тратилась.       — Только чуть попозже, ладно? Я просто не предупреждал её ещё, сюрпризом хотел приехать, — Антон закусывает губу и смотрит куда-то вдаль. А вдруг сюрприз не получится? И её дома не будет? Или ещё какой-то форс-мажор? Впрочем, нет смысла заранее начинать бояться.       — Хорошо. У неё же есть мой номер?       — Конечно.       — Тогда позвони потом, как доберёшься, ладно? Скажешь заодно, как с дорогой определишься, чтоб я знал, откуда мне тебя забирать потом, — в голосе Арса на последней ноте вдруг что-то как будто надламывается, разом проливая свет на всё беспокойство и тревогу, всю его отчаянность, и Антону хочется взять и прямо сейчас обнять его крепко-крепко, пообещать, что они со всем справятся, даже если самому не особо верится конкретно на данном этапе, но между ними сотни километров и ещё как минимум сутки. Тяжело.       — Да, обязательно. И это, Арс… — Антон не может видеть, но просто чувствует, как в Арсении всё навостряется в этот момент, потому что в нём самом происходит то же самое, но сказать сложно, сказать больно, сказать — значит признать, что проблема есть и требует разговоров, решений, действий, а до этого он вроде как ни разу вслух ни в чём не признавался. Но нужно быть сильным и перебороть ком в горле — как минимум ради Арсения. — Всё будет хорошо.       — Будет, куда оно денется, — Арс там, наверное, краешком губ улыбается, слабо так и уставше, но всё же улыбается. У Антона застывает полуулыбка тоже, хотя Арсений её и не увидит, но тоже скорее всего вот так почувствует, и это главное. — Целую.       — И я тебя. Давай, до созвона.       И всё. И снова тишина. И снова Арс только в телефонной книге и в журнале звонков, голос его остаётся только в голове, а поцелуй где-то на щеке стынет лишь метафорично. И вообще-то нельзя в чужих телефонах копаться, но Антон и не копается — просто стоит ещё немного, приходя себя, в отдалении, а на не успевшем ещё выключиться экране проскакивает уведомление о переводе от Арсения Сергеевича П. И вот вроде и Антон, и Арс, и Илья немалые деньги зарабатывают, совершенно спокойно могут потратить их при необходимости на близких людей, а это вроде даже как раз тот случай, когда надо выручать, но вот в этих переводах за бензин и билеты будто кроется что-то такое, что говорит бессловно: «Это за дурака моего, спасибо, что вы сейчас ему помогаете».       И сердце в груди сжимается.       Антон возвращается к Илье вроде и со спокойной душой, потому что разговор оказался вообще не таким страшным, как он думал, и если они с Арсением разговаривают друг с другом, то всё уже в принципе не так плохо, как могло бы быть, но всё равно в душу прокрадывается какое-то противное опустошение и затянутая туманными кольцами тревожность. Да, они поговорили, но бесконечное напряжение с обеих сторон звенело так, что до сих пор уши закладывает, а это ещё только первый из предстоящих диалогов, и объясняться нужно будет не только с Арсением, который любит, понимает и принимает — со Стасом, с Дусмухаметовым, с командой, с Ирой, да даже вот с мамой, к которой Антон собирается сегодня ехать, надеясь на спасение.       По крайней мере, хотя бы Макар сейчас не требует от него никаких распространённых монологов о своих ощущениях, не спрашивает ничего, кроме поверхностных вопросов о настроении, не пытается копнуть глубже и что-то выведать, хотя Антон почти уверен, что ему хотелось бы узнать больше: и о ситуации, и об отношении к ней. Но пока Антон не готов, и он искренне благодарен за то, что Илья даёт ему эти часы тишины, когда будто и не произошло ничего страшного, а они просто спонтанно вырвались в Воронеж.       Может, если так и думать, то проблема исчезнет? Растворится в родном воронежском воздухе — и её получится сдуть вместе с пылью на тумбочке? Пока не совсем, но всё-таки работает, и у Антона не то чтобы изначально была какая-то тактика, чтобы её придерживаться, но пока относительно спокойнее ему на этом пути, с шашлыками и возвращением туда, откуда начал.       По воздуху уже разносится запах горячего жареного мяса, а вместе с ним и тихий бас Макара, напевающего что-то себе под нос, что невозможно разобрать. Всё-таки не всё так плохо, это точно.       — Ну всё, братан, сейчас ещё овощи дожарю, и по красоте, — довольно трёт ладони Илья, опуская на стол в уличной беседке большую тарелку с шампурами, на которых румянится и отливает соком свинина. Антон, который по жизни любит мясо, в целом почти обо всём готов забыть, когда видит такую картину.       — Без тебя не начну, не боись, — обещает он и принимается куски с шампуров снизывать, откладывая холодный на контрасте с горячим мясом металл чуть в сторону.       — Тогда за пивом пока сходи: оно там, в холодильнике стоит. И кетчуп заодно захватишь.       — Бля, я не удивлюсь уже, если у тебя тут вообще всё есть, — усмехается Антон, довольно быстро заканчивая свою работу по перекладыванию шашлыка с шампуров — если чуть-чуть исковеркать фамилию, то почти его сородичей — и выходя из беседки, закрытой сверху от снега и прочих небесных даров крышей, на свободную улицу. Не то чтобы снегопад и не то чтобы ветер, но так, прилично, зато день морозный и чудесный, прям как у Пушкина.       Ну, наверное. Таких красивых описаний Антон в себе не найдёт, но с погодой повезло, и уже в этом тоже свой маленький кайф.       — Так это же всё Ванька вчера привёз, — Илья отвечает на вопрос раньше, чем он успевает дойти до крыльца, но особо не смотрит и не ведёт диалог, возвращаясь к приготовлению теперь уже овощей. — Жалко, конечно, что мясо магазинное, не в нашем маринаде, но там уже времени не было своё делать, так что будем вот это пробовать.       — Передай ему спасибо потом от меня, ладно?       — Лады.       Ванька. Антон скрывается за дверью дома и шумно выдыхает, закрывая глаза, когда его уже нельзя увидеть — во всей этой ситуации оказывается замешано ещё больше людей, чем он ожидал. Вот так, например, брат Ильи, который живёт себе и живёт в Воронеже со своей семьёй, наверняка тогда вернулся с работы, сел ужинать или отдыхать, а тут звонок — и он ведь действительно поехал в деревню, которая не так уж и близко, чтобы с лёгкостью кататься до неё туда-обратно, купил еды, привёз сюда всё это, а, если вспомнить вчерашний отрывочек разговора, то и печку затопил, и постельное достал.       Просто вот насколько же это удивительно, странно, как будто даже слишком нереально: человек время, силы и деньги потратил на Антона, который ему, по сути, даже товарищем никогда не был — знакомы, конечно, но не общались практически даже в те времена, когда с Макаром Антон проводил двадцать пять часов в сутки. А это только первый день после катастрофы — и сколько ещё дальше окажется таких же полузнакомых, кто вынужденно прилипнет к паутине событий и пожертвует ради неё комфортом?       На грудь давит тяжёлое чувство вины за то, что он заставляет других людей значительно на себя тратиться во многих смыслах этого слова, отрывает от собственных дел и выводит из спокойного состояния, но, в конце концов, ведь и Илья, и Иван, и многие другие, кто впрягся уже или впрягутся позднее, когда Антон вернётся в Москву — взрослые люди, способные адекватно оценить свои возможности и осознанно сделать выбор, делить ли эту проблему с ним или аккуратно остаться в стороне. И это всё, конечно, хорошо и по-умному, но всё равно осадочек остаётся, потому что Антон, работающий в сфере юмора всю жизнь, привык улыбки, смех и веселье дарить народу что на съёмках и концертах, что вне, а тут вдруг ни на что из этого оказывается неспособен.       Он берёт банки с пивом, закрывает дверцу советского холодильника и возвращается к Макару. Вывод напрашивается сам по себе — нельзя оставаться одному даже ненадолго, иначе придут мысли, оправданные и не очень, и в очередной раз прострелят ему башку. Меньше всего Антону нужны такие гости.       — Я вот смотрю на тебя и не знаю, это ты так спишь на ходу, задумываешься или ещё что, о чём я не догадываюсь, — склонив голову, оборачивается на него Макар, уже окончательно вернувшийся к столу с поста у мангала, и Антон садится на скамейку напротив, как-то тупо пожимая плечами. Илья, видимо, этим не удовлетворённый, щёлкает пальцами где-то перед глазами и ладонью машет, едва ли в лицо ей не прописывая: — Ау, Антох, отомри. Давай есть уже, ё-моё, я для кого готовил?       — Вот если б ты ещё раз так рукой махнул, мне было бы нечем есть.       — Ой, не пизди, несчастный, — беззлобно цыкает Макар, подтягивая ближе к себе пустую тарелку под шашлык, выливает на неё кетчупа целый остров и в него тут же опускает первый кусок. Илья всегда ест аппетитно, и ему бы с этим умением в рекламе продуктов сниматься, но он снимается в рекламах покруче, а Антон тем временем нагло пользуется и его умением круто готовить что угодно, и дегустаторской харизмой. Он тоже нанизывает на вилку кусочек мяса, лежащий к нему ближе всего, и кусает прямо так, не разрезая, а Илья, уже успевший прожевать, тут же интересуется: — Ну чё, как?       — Не по вкусу вкусно, а по сути вкусно, — с набитым ртом отвечает Антон его же фразой, ставшей между ними уже своеобразной легендой, и совершенно не врёт — правда вкусно. Чувствуется, что шашлык не домашний, но всё равно кайф, учитывая, что Антон в последний раз шашлыки ел где-то ещё летом.       Илья улыбается, и весь его вид так и пышет фразой: «Ну так естественно». Диалоги сменяются жеванием, открывашки на пиве почти синхронно щёлкают.       — Знаешь, чё, брат? За нас, — Илья поднимает свою банку пива с этим самым красноречивым в мире тостом, но сквозь года всегда самым актуальным на фоне остальных.       — За нас, — вторит Макару Антон и поднимает свою.       Стук алюминиевых банок друг о друга в классическом жесте чоканья ложится поверх стука пульса, а пиво приятно рассеивается во рту, дополняя лёгкими алкогольными нотами вкус мяса. Это всё своё, родное. И вот это всё — Антон, трушный воронежский пацан с левого берега, а не Антон Шастун — комик, импровизатор, блогер, телеведущий и далее по списку.       И вот так умять несколько кусков шашлыка, опустошить банки за несколько тостов из разряда «чтоб хуй стоял и деньги были», на каждые два слова вспоминать истории из совместного прошлого, поговорить обо всём и ни о чём одновременно и даже больше слушать, чем рассказывать самостоятельно: как изменились дороги до Воронежа и подъезд к деревне, который раньше был девятым адовым кругом, когда по новой начнётся подготовка к «Игре», как по всему интернету сейчас активно возвышают Макара среди остального Лейблкома — вот, мол, и Наденьку Сысоеву на «Читке» защищал, и к креслу Волочковой несколько горшков с цветами перетащил, настоящий мужчина.       И во всём этом забывать о нависшей над Антоном грозовой туче — не спасёт, но хотя бы отложит неминуемое, а ему эти глотки свежего воздуха перед тем, как окончательно упасть в омут разбирательств, до смерти необходимы. Терять счёт времени, мимолётно удивляясь тому, как же давно всё-таки в его жизни не было именно такого отдыха: душевного, домашнего, проведённого не в большой компании, а с другом, который уже как брат родной.       Антон понимает, наверное, всю глубину своей благодарности за эти сутки только тогда, когда стоит на остановке, ожидая последний автобус, который везёт на левый берег Воронежа. С деньгами на проезд, которых хватило бы даже на самолёт до Москвы, и с пакетом, в котором контейнеры с оставшимся шашлыком и овощами — «чтоб маме передал».       — Как в Москве будешь, звони, — когда автобус уже подъезжает к остановке, Илья поднимает руку, чтобы в типично-мужском жесте скрепить ладони и похлопать его по плечу, но Антон, не в силах выразить словесно то, что чувствует, в ответ на это рукопожатие приникает к нему и крепко обнимает, тут же чувствуя, как Макар обнимает его в ответ. И это, пожалуй, единственный в целом мире человек, рядом с которым Антон, двухметровый лоб, может сам почувствовать себя маленьким и защищённым. — Ты не дури только, Антох. Всё хорошо будет, а если найдём, кто это сделал, то я им знаешь какой пизды дам? За брата и двор.       — За брата и двор, — соглашается Антон со слабой улыбкой, которую из-под маски даже и не видно, и тихонько отстраняется, а Илья ободряюще улыбается и треплет его по плечу, потому что волосы, обычно тоже становящиеся его жертвой, скрыты за шапкой и капюшоном. — Не забудь Ване спасибо передать и Алёну потом от меня поздравить.       — Ну всё, всё, давай, а то сейчас ещё указаний понавспоминаешь, что я потом до конца жизни буду бегать, как голубь почтовый, — всё по тому же плечу Илья Антона теперь уже хлопает, сжимает кулачки на удачу и потом до последнего стоит на остановке, когда Антон уже садится на самый задний ряд, который в турах обычно, когда они не на поезде, а на микроавтобусе из города в город едут, оккупирует Арс.       Антон старается о нём не думать. Машет Илье из окна, как ребёнок, пока автобус не скрывается за поворотом, и затихает, молясь всем богам и прочим всевышним силам, чтобы за эту поездку его никто не узнал. Хотя узнать его можно, разве что, только по росту и брендовым кроссовкам, потому что лицо стал прятать в последнее время за семью слоями, и всё равно — последнее, чего Антон хотел бы, это с кем-то фотографироваться в своём нынешнем состоянии, и пусть эгоистично, но собственный комфорт сейчас дороже, вот честно.       И судьба, наверное, хотя бы в этом к нему благосклонна: если в общих чертах краски сгущаются максимально, то до родного дома Антон добирается относительно спокойно, не застревая в пробках и не привлекая к себе внимания. И чем ближе, тем сильнее в груди колотится сердце, тем больше пробирает не только холод, но и навязчивая тревожность, но у Антона ведь самая потрясающая мама, и она поймёт. Она обязательно всё поймёт. Тем более, что про них с Арсением знает, но даже так, если задуматься, всё равно слишком сильный удар — увидеть в сети, как родного сына слили целующимся с коллегой по шоу.       Ночь, улица, фонарь — только без аптеки. Козырёк подъезда, заваленный снегом, и новый современный домофон. Секунды ожидания, и каждая — длиной в вечность.       — Мам, это я, — и Антон сам себя хочет ударить за то, сколько внезапно жалобности и потерянности в его голосе. Отвратительно и позорно, он не должен расклеиваться перед ней с порога.       — Антон? — динамик искажает мамин голос, но даже так слышно, насколько она там шокирована.       — Да, мам. Открой, пожалуйста.       И вверх по лестнице, без лифта. Антон как будто не ступени переступает, а годы жизни, проведённые здесь, в этом доме. Он в жизни достаточно высоко поднялся, и это тоже был долгий, тяжёлый путь, но, наверное, настолько образное значение эта старая обшарпанная лестница, видавшая даже самые грязные реалии жизни, никогда ещё не принимала.       Нужный этаж, лестничная клетка, открытая дверь, из-за которой виднеется тонкая полоска света. Пульс, как после марафона, и горло как-то хрипит — приходится прокашляться.       Мама стоит в коридоре, и у неё на глазах едва ли не слёзы, а он сжимается в дверях, такой взрослый, большой и такой маленький одновременно, и опускает взгляд, поджимая губы, как будто в свои лет восемь вернулся из школы с порванными брюками, которые они только вчера купили. Он даже не перетаптывается — замирает на этом коврике у двери, обхватывает себя руками и молчит, потому что сказать нечего.       А что он скажет? Ему ведь не за что оправдываться, но удушающая вина от этого никуда не пропадает.       — Господи, Антон, — дрожаще выдыхает она и тянет руки навстречу, и он моментально падает в её объятия, сгибаясь ради этого в три погибели, но не думая ни о том, что у него к тридцати и так проблемы со спиной есть, ни о том, что он только-только с улицы, а маме холодно его обнимать. Но она гладит по волосам, едва до них дотягиваясь, по спине, прижимает его к себе и шепчет тихо, а голос так и срывается: — Ты ни на звонки не отвечал, ни в сети нигде не появлялся, никто мне не может сказать, где ты — я знаешь как перепугалась?       — Я телефон в Москве оставил, — так же тихо оправдывается он, закрывая глаза, и тяжело вздыхает: — Прости.       — Ты же не виноват, Антош, — она продолжает гладить его, и ему кажется, что рано или поздно он так и уснёт в её руках: в куртке, в ботинках, прямо на пороге квартиры. — Ты ни в чём не виноват, слышишь меня? Слышишь? — мама чуть отстраняется, выпуская его из объятий, но не отходит: кладёт руку на щёку и через силу улыбается, хотя Антон как никто другой понимает, чего ей это стоит сейчас. — Всё будет хорошо, обязательно.       — Я люблю тебя, мам, — только и получается ответить, но до жути, до дрожи хочется верить, что если мама сказала, то так и будет — будет это самое «хорошо».       — И я тебя люблю, родной, — она тянет его к себе, и Антон наклоняется, чтобы дать маме возможность поцеловать себя в лоб. — Ты голодный, наверное? Пойдём, я котлеток вчера пожарила, у нас картошка и гречка есть, ты что будешь?       Весь мир может обрушиться, но здесь, рядом с мамой, что в десять, что в двадцать, что в тридцать лет его никто никогда не тронет — Антон знает. Потому что он дома.