Не прятать

      И который час — стук колёс.       За окном голые деревья, занесённые сугробами поля, какие-то деревенские домики вдалеке, и этот мерный стук, бесконечный «чучух-чучух», который сначала вводит в состояние задумчивого транса, такого особенного и неповторимого для поездов дальнего следования с крепким чаем в старых железных подстаканниках, но постепенно этот звук оседает у Антона в ушах ровно так же, как и тяжёлые мысли на дне груди, и превращается из колыбельной в ежеминутные удары по вискам. Как пенопластом по стеклу. Как фальшивая игра на скрипке. Как из сломанного крана капает вода — в час по чайной ложке собирается на краю, чтобы потом упасть и разбиться почти бесшумно, но в общей тишине — оглушительно.       И ведь никуда от этого не деться. Не спрятаться, не сбежать, потому что ещё ехать и ехать, а поезд шумит, стучит, скрежещет перед редкими остановками, чётко вызывая ассоциацию с тем, что сходит с рельс, хотя за его состояние чисто технически можно не переживать, потому что состав новый, а вот состояние Антона на этих путях колеблется где-то между головой Берлиоза и Анной Карениной. Масло уже разлито, и любовь… а что с этой любовью делать теперь?       Антон курит не в тамбуре, а прямо в купе. Ему почти не стыдно. Он почти ни на что больше не способен.       Счёт времени теряется совершенно, переспрашивать у проводниц странно, потому что у всех нормальных людей есть часы, телефон, если часов нет, а если уж он разрядился или ещё каким-нибудь образом пришёл в негодность, то хотя бы сосед по купе. У Антона ни того, ни другого, ни третьего: выключенный телефон с беззвучным режимом так и лежит в его спальне в Москве, часы где-то там же, а соседей нет — все три остальные полки пустуют, с Антоном в этой дороге нет абсолютно никого, кроме мыслей — далеко не самых приятных попутчиков в его ситуации.       И не ему на всё это жаловаться, потому что ради того, чтобы оказаться в этом несчастном поезде, пришлось за день сразу несколько кругов ада пройти: сначала пришлось выкинуть за все четыре места в купе больше четырнадцати косарей, чтоб устранить риск провести эти шесть часов с кем-то, кто потенциально может его узнать, потом через знакомых чьих-то знакомых и не один перезвон по родственникам соседей маминых подруг выбить быстро и не очень легально временное удостоверение личности, чтобы пройти контроль проводниц, потому что паспорт тоже остался в Москве. Нервы, переживания, деньги, а ещё не меньше десятка людей в цепочке по достижению цели всё-таки добраться хоть как-нибудь до Москвы. И почему Антон не думал об этом, когда садился с Макаром в машину прямиком до Воронежской области?       Можно было бы, наверное, найти попутку и заплатить водителю, и это вышло бы точно меньше, чем в четырнадцать тысяч, но вдруг узнают? А в дороге от разговора вряд ли тогда получится уйти, ехать-то не пятнадцать минут. Можно было бы взять билет на автобус и потрястись в полусогнутом состоянии дольше по времени, зато практически без заморочек, но и тут всё та же проблема, преследующая всюду и всегда: если узнают? А сейчас нельзя, чтобы узнавали. Сейчас нужно от всего мира скрываться особенно тщательно.       И вот Антон здесь, один на целое купе. Со стаканом чая, пластиковыми контейнерами с котлетами, огурчиками и картошечкой от мамы, советским изданием книжки про трёх мушкетёров, которое она ему дала, чтобы в дороге было не так скучно. И Антон даже честно пытался читать, но надолго это занятие не отвлекает вообще, только хуже — усугубляет. Там же этих мушкетёров, сука, четверо, один за всех и все за одного, как у них.       И не может не вспоминать, как они с пацанами катались на поездах, устраивали в купе и фотосессии на фронталку, и казино на выезде, и профессиональную дегустацию доширака, и чего только ещё за годы концертов по разным концам России не было… Было хорошо. Было душевно, смешно, семейно, абсолютно по-дурацки и по-детски порой, но оттого только лучше. А в соседнем купе Стас, Оксана, Крап и Кирилл со своей камерой, на которую потом, когда после долгой стучащей ночи из окна наконец пробивался солнечный свет, снимал Арсения, укутанного по самый нос в железнодорожное постельное бельё, а Антон жался к спинке сидения соседней нижней полки и улыбался, глядя на это чудо в перьях.       А спать они забирались на верхние. И с их ростом, который у каждого практически достигает отметки в два метра, лезть туда, в сплошную тесноту, просто нецелесообразно, но то они в карты проигрывали Серёже и Диме в битве за нижние полки, то получали за это от всё того же Матвиенко процент в виде шоколадок, но потом как-то само собой свыклось и даже традицией стало. И Антон смотрел на Арсения, а Арс смотрел на него, тихо улыбаясь и ничего не говоря, но даже этого было достаточно, чтоб в своей влюблённости дотянуться не только до потолка, который в их положении чуть ли не на голову давил, но и до самих небес.       Когда Арсений засыпал первым, Антон его рассматривал: и чуть подрагивающие ресницы, и родинки на щеках, и пробивающуюся щетину, и губы, тонко сжатые во сне, и растрепавшуюся чёлку, упавшую на лоб. И засыпал сам с улыбкой на губах, а потом, утром, просыпался от того, что Арс, как всегда рискуя и чуть ли не перевешиваясь со своей полки в очередном приступе акробатического мастерства, тыкал его в нос или щёки и тянул свою ладонь, чтоб сплетённый замочек из пальцев повис в пространстве между.       Когда Антон вспоминает всё это, в общем и отдельными моментами, отдельными историями из самых запомнившихся поездок, у него под сердцем до жути болезненно что-то тянет. Он бы и не жаловался, что остался один: наоборот же, казалось бы, никто не трогает и не просит сфоткаться, можно лечь, как удобно, разложить на столе заготовленную мамой еду, даже курить можно, что Антон сейчас и делает, и быть обвинённым разве что лишь собственной совестью, но не соседями по купе. Только в голове возникают плёночными кадрами совместные поездки в турах, раскрашенные в самые яркие цвета и эмоции, и пейзаж за окном от этого кажется ещё более серым, а течение времени — ещё более медленным.       Так и сойти с ума недолго.       А время в дороге — почти шесть с половиной часов. Антон и подремать пробовал, и почитать, и поесть, и покурить, а потом — заново, несколько кругов подряд, между этим иногда просто меланхолично глядя в окно, за которым со стремительной скоростью пролетают унылые из-за холодной погоды и недружелюбных лет просторы страны. Он старается воспроизвести в своей голове наизусть тексты Касты, придумать диалог на английском, как в школе, в силу своих языковых способностей, перебирает в голове все нарицательные существительные на «А», которые знает, запоминает наизусть расположение каждой пылинки в этом купе, но, такое ощущение, со всем этим только отдаляет себя от конечной цели — Москвы.       Не то чтобы ему так сильно хотелось туда возвращаться, когда Антон с новой силой распробовал уют и спокойствие рядом с мамой в Воронеже, и прятаться можно долго, даже очень, только толку от этого никакого не будет. А там, в Москве, Арс. Не один, конечно, с Серёгой, самым надёжным и душевным человеком из всех, кого Антон знает, так ещё и собравшим за годы дружбы целую связку ключиков к тому, чтобы Арсения открыть и расположить, но, как бы эгоистично не звучало, сейчас Серёжа Антона не заменит. Ровно так же как и Макар не заменил бы Арсения, если бы Антон решил остаться подольше — просто если попали вместе за то, что вместе, то и держаться должны вместе, не отпуская.       Это, кажется, единственное спасение на данный момент, и Антон не знает ещё, как что сложится, куда жизнь заведёт уже завтра, но в чувствах к Арсу и чувствах Арса он уверен, вот и хватается, как утопающий за соломинку. Строит себе иллюзии, лелеет надежду, что вот сейчас он приедет, увидит Арсения, обнимет его, и все проблемы сами собой рассосутся, они оба расправят плечи и дальше пойдут так же вместе, как и до этого. Ну или хотя бы станет чуточку легче, потому что груз непосильной ноши делится на два, и тогда она становится выносимой.       Антон начинает узнавать Москву, когда уже хочет окончательно смириться с тем, что поездка займёт ещё примерно вечность. Многоэтажки, дороги, баннеры и медиафасады бьют таким резким контрастом с тем, что было за окном все предыдущие шесть часов, что даже слегка не верится, и не верится в принципе — вот ещё буквально пять минут, и он ступит на платформу в столице, вернётся сюда тем самым Антоном Шастуном, которого бросил погибать в пустоте квартиры, а сам, никого не предупредив, сбежал в Воронеж, где он всего лишь Антоха.       Вернётся и начнёт решать скопившиеся проблемы, потому что иначе нельзя, не получится. Вернётся и узнает, каковы на самом деле масштабы катастрофы. Вернётся и увидит на телефоне сотню пропущенных звонков и непрочитанных сообщений. И, может, ещё не поздно повернуть обратно, послать нахуй взрослость и ответственность, все свои титулы и обязанности как медийного лица?       Он и так дал себе время — даже больше, чем было можно. Он и так сбежал, а второй раз поступать так же — уже не человеческая слабость перед внезапно свалившейся на голову бедой, а самая подлая трусость. Назад пути нет, а впереди одно-единственное слово «надо».       Антон натягивает маску до самых глаз, шапку на весь лоб, капюшон худи и куртки сверху, но даже в этой экипировке, закрытый сверху донизу, дожидается, когда общая масса толпы у дверей рассеется, и только тогда из своего купе выходит. Люди чемоданы везут, сумки, рюкзаки, а он с несчастным пакетом идёт и со стороны наверняка выглядит смешно и тупо, но ему не привыкать — у Антон в принципе такая профессия, смешно и тупо выглядеть.       Но сейчас ему, если быть до конца честным, абсолютно похуй, кто на него как посмотрит и посмотрит ли вообще. Благодаря высокому росту открывается лучший обзор, но в копошении бесчисленной массы тёмных курток и серьёзных лиц Антон, стараясь не останавливаться на месте, ищет то самое, нужное, такое же скрытое, но родное настолько, что по одним глазам издалека поймёт.       И всё же находит Арсения не по глазам, а по его любимой шапке, которой сто лет в обед, и губы сами собой расплываются в улыбку, когда среди стольких чужих людей Антон видит своего человека и понимает вдруг особенно остро, как он за эти дни по нему соскучился: по мягкому голосу и прикосновениям, по улыбке и смеху, по родинкам на щеке, идеально собирающимся в мишень для поцелуев, которую Антон облюбовал ещё давно и сдавать позиции не собирается ни единой живой душе.       Он же правда соскучился. И так до боли в груди хочется кинуться к нему вот так, сквозь толпу, обнять посреди платформы, но такие радости им никогда не были доступны, а уж теперь — тем более, и от этого чуть ли не тошно. Но Антон всё равно улыбается, даже если улыбку из-под маски не видно, потому что видит Арсения, чувствует его так близко, а Арсений, гуляющий взглядом по толпе, наконец замечает его, и…       И никакой искры, бури, безумия. Антон уже делает несколько шагов в его сторону, но Арс едва заметно отрицательно качает головой, кивает в сторону выхода с вокзала, а потом просто разворачивается спиной и уходит. Не дожидаясь и даже не собираясь дожидаться, когда Антон подойдёт.       Конечно, это ради сокращения рисков и сохранения анонимности, Антон всё понимает, но почему так больно сильно? Ложное ощущение, будто под маской он задыхается, внезапно схватывает всё внутри, но Антон дрожаще выдыхает, сжимает ладони в кулаки, чтоб хоть немного собраться с силами, и, выждав чуть-чуть, идёт в ту же сторону, окончательно сливаясь с безликой толпой. И никто даже не видит, как ему от резко ударившего обухом по голове чувства опустошённости и брошенности в этот самый важный момент, момент встречи с любимым человеком, счастье с которым теперь может оборваться в любую секунду, вонзается нож под рёбра.       Это всё легко оправдать и объяснить, и Антону не требуется долгих мыслительных процессов, чтобы понять, что это ради их же защиты, а не из-за того, что Арсений не хочет его теперь даже близко к себе подпускать, ведь если не хотел бы, то и не приехал бы встречать на вокзал, не звонил на мамин телефон, не говорил бы каждый раз «целую» перед тем, как звонок оборвётся гудками, но всё равно в груди что-то ноет. Антон так не может. Антон так не привык. Да, они уже довольно давно известны, но настолько скрываться, чтобы даже подойти друг к другу было нельзя — это совсем уже крайность, незнакомая и неприветливая, и Антон перед ней оказывается до позорного бессилен.       Он не продирается сквозь толпу — плывёт по её течению, опустив глаза куда-то в ноги, и в этом есть своя особенная безнадёжность. Ведь мог бы попытаться догнать Арсения, а он точно не стал бы убегать, потому что разборки и гонки в многолюдном месте лишь сильнее привлекут внимание, но вот кому он что этим докажет? Арс ясно дал понять, что держаться следует на дистанции, и не в полтора метра, как везде сейчас, а гораздо больше, так, что едва ли друг друга заново найти можно, но это пиздец как тяжело, пиздец как обидно.       Нет, Антон не думал и не надеялся, естественно, на то, что вот сейчас он приедет, люди как-то сами собой разбредутся, откуда-то с небес зазвучит романтическая музыка, и вот они с Арсением бегут навстречу друг другу, влетают в объятия и беспорядочно целуют, не в силах иначе передать, как успели соскучиться — мало того, что они живут не в фильме, так ещё и к мужской любви в России относятся так себе, даже если это кто-то абсолютно незнакомый и неизвестный, а не два актёра с федерального телеканала. Он знал, что так не будет, потому что так никогда и не могло быть, но простая человеческая потребность в том, чтобы ощутить хоть немного ласки, чтобы перехватить улыбку и улыбнуться в ответ, без слов говоря о всех своих чувствах, чтобы, в конце концов, на минуту искренне поверить в эфемерное «всё будет хорошо», которым их пичкают теперь на каждом шагу — всё это было необходимо, но так резко оборвалось, что Антон даже спохватиться не успел.       Ему нахуй этот здравый разум не нужен, потому что больно, обидно, грустно, даже злости место находится — ну что, разве настолько всё плохо, чтобы шугаться друг друга даже в самом закутанном виде, когда едва ли глаза видны? Но чего уж теперь об этом думать, лучше бы или если бы — факт остаётся фактом.       Антон шагает к выходу с вокзала, и за его спиной остаётся поезд, который скоро обратно уедет в Воронеж. И нечего оглядываться, нечего даже в теории думать о том, чтобы вновь туда умотать, пожить у мамы недельку, а, может быть, месяц, и обсуждать только то, за кого недавно вышла замуж дочь соседки, а не слив поцелуя с Арсением — он своё право на «домик» уже использовал, пора встретиться с проблемами лицом к лицу и возвращаться туда, куда не хочется.       Его никто и не будет спрашивать, хочется или нет. Есть необходимость и даже больше того — вынужденность.       А в Москве только входит в свои права день: уже не утро, чтобы провожать толпы людей на работу, ещё не вечер, чтобы улицы и транспорт были заполнены всё ими же, только теперь возвращающимися домой, но воскресенье, для большинства законный выходной, наполняет пространство шумом и суетой, потому что наплывают теперь уже те, кто приезжает в столицу на заработки из области и регионов, как, впрочем, сам Антон когда-то, на заре пилотов «Импровизации».       И кажется, что никому нет дела до посторонних: все заняты своими собственными проблемами, поэтому, наверное, не стоит так волноваться, что его окружат и пройти не дадут, но всё равно страх и тревожность никуда не деваются, а в груди ещё и разливается терпкой вязкой массой обида: на Арсения, на себя, на тех, кто снял и слил их, на всеобщую гомофобию и в целом на обстоятельства.       Антон думал, что самым сложным будет пережить первые сутки, когда он только узнал обо всём, и в моменте это правда было непосильной ношей, а потом будто бы должно стать легче. Но сейчас появляются в общей картине мира новые детали, говорящие о том, что нихуя подобного — возможно, то, что он чувствует сейчас, и вовсе ещё цветочки.       Среди многочисленных машин, распиханных по всем свободным местам у Казанского вокзала, Антон не находит свою, зато находит Арсения, жмущегося в узком пространстве между припаркованными автомобилями и оглядывающегося по сторонам, видимо, в ожидании, чтобы Антона не потерять — то ли приятно, то ли всё ещё обидно, что это всё так необходимо. А машина не его и даже не арсова — серёжина. Хотя понятно, почему: ведь это он Арса сюда из Питера привёз, но, с другой стороны, у Арсения есть доверенность на его «Тахо».       Но огромный джип чернее чёрного, пожалуй, тоже палевно. Куда ни плюнь, что ни возьми — всё опасно, всё может раскрыть их личности. А хоть о чём-нибудь вообще теперь можно не переживать?       В этом салоне гораздо чаще Арсений сидит на переднем пассажирском, мотаясь с Серёгой то между городами, то по самой Москве, то в прямых эфирах, то просто так — но неизменно то, что он здесь не водитель, и это даже чувствуется. А сейчас сидит вот, уложив обе руки на руль, а Антон занимает место, которое в любой другой день принадлежит Арсу, и ему некомфортно. По ряду причин, начиная от того, что кресло отодвинуто недостаточно, чтоб ноги прям нормально вытянуть, и не заканчивая, в принципе, ничем, потому что в воздухе так и звенит напряжение — такое, что никакие ёлочки-освежители и даже иконки не помогли бы, даже если бы были здесь.       Здесь Антон замкнут. Его сдавливает со всех сторон теснотой, невозможностью хоть куда-нибудь деться. И тут то ли на газ со всей силы, то ли вдарить по тормозам до скрежета, то ли просто не трогаться с места — непонятно. И не было как будто разговоров с Арсением по телефону, в которых он ни о чём лишнем не спрашивал, не наседал, и всё было как будто как всегда, просто с необходимостью как-то выбраться из города, не имея при себе телефона и паспорта. Ну, такое вот стечение обстоятельств, с кем не бывает. Но только сейчас приходится осознать, что больше бежать некуда, отрицать не получится.       Арсений молчит. Антон молчит тоже, и тишина становится оглушающей.       — Ты так и будешь в машине в маске сидеть? — и Антон думает, что не такой должна была быть первая фраза при встрече, вообще не такой, и сказанной не с таким тоном, полуобиженным и полуотчаянным, чуть ли не на срыве перед тем, как разразиться целой тирадой.       — Я видел, как по СМИ ходили фотки, где Зендея и Холланд в машине целовались, — каким-то отрешённым голосом отвечает Арсений, даже не оборачиваясь. Это не так, как у них. У них так не бывает, не должно быть — всегда же глаза в глаза, ладонь в ладонь, разве нет? Теперь — нет? Антон жмурится, а Арс продолжает, хотя уже не нужно — и без того его посыл предельно ясен: — Просто их засняли, потому что видно через лобовое стекло. Хочешь так же?       — Раньше ты этого не боялся, — Антон не хочет идти на конфликт, но сами собой слова получаются острыми, резкими, холодными и будто бы даже желчными. Неконтролируемо, но это, по крайней мере, ещё не крик и не битьё посуды — можно пережить. Наверное.       — Раньше это не было бы дополнительным подтверждением, — Антон замечает, как чужие руки на руле чуть сжимаются, от чего заметнее проступают сухожилия. Арсений тоже закипает. Очень медленно, очень тихо, очень тонко, но по первым звоночкам уже очевидно.       — Давай теперь вообще вместе не появляться, — Антон говорит это вроде Арсению, пряча где-то в глубине голоса своё состояние на грани истерики, но колет этими интонациями его самого. — А что? Зато никто не заметит.       — Не неси хуйню, Антон.       Арсений максимально редко его называет по имени, и Антон даже немного выпадает. Привык уже в свою сторону от него слышать Шаст, а тут — Антон. И вроде бы мелочь, практически незаметная, но вот просто по одной ней можно понять, насколько далеко всё зашло, и одно обращение страшит куда больше, чем возможность быть заснятыми через лобовое стекло. Как будто за ними папарацци бегают с фоторужьём, как у Шарика из мультика про Простоквашино — вот это хуйня, да. А Антон вместо Шаста — это очередной звоночек, ещё один к предыдущим, и лучше не становится.       — Я хуйню несу, а ты её творишь, — и его, наверное, уже не остановить. Неминуемо с головой в конфликт, а хочется простого человеческого прижаться и тихо сказать, как скучал, куда-то в макушку, попутно её целуя и чувствуя на собственной шее чуть сбивчивое дыхание.       — Я просто пытаюсь думать о последствиях, если это кажется тебе непонятным, — Арсений выдыхает на грани раздражения и безнадёжности, и Антон даже старается это понять — понять хотя бы, потому что принять не может, но следующей фразой Арс просто бьёт наотмашь: — А не съёбываю из города, как некоторые.       — Ясно. Поехали.       Антону больше нечего сказать. Ему кажется, что это не головная боль в висках на фоне непрекращающегося нервозного состояния, а натуральные выстрелы один за другим — сначала Арсений стреляет издалека, потому что приближаться друг к другу в толпе на вокзале, очевидно, слишком палевно, а потом стреляет вблизи, когда практически нет шанса промахнуться, то ли случайно, то ли специально надавливая именно туда, где болит сильнее всего. По слабым местам бить всегда проще, а Воронеж и безусловная любовь к нему, к родным местам и дому — это именно то, что делает Антона непоколебимо сильным и одновременно с этим обнажённым в своей открытости.       Может, оно так со стороны и выглядит, что он съебал. Бросил всех и всё, плюнул даже на сотовую связь, огромный такой болт забил на то, что нужно что-то делать и что-то решать — отчасти оно даже так и есть, только с той лишь оговоркой, что Антон изначально понимал, что тем самым перекладывает собственную ответственность, и да, он чувствовал себя виноватым и без напоминаний, спасибо. А теперь его ещё и прямо тыкает в это тот, от кого он, если честно, ожидал любви и поддержки, но Арсению любовь и поддержка тоже были нужны в тот день, когда тайное стало явным, а Антон съебал — из Москвы и со всех радаров.       Оба молодцы. И сказать больше нечего.       Арсений заводит машину, достаёт из кармана куртки телефон Антона и молча отдаёт, практически не касаясь при этом руки, как будто прикосновения могут ошпарить кипятком. Антону даже жутко его включать — есть чёткое ощущение, что стихийным шквалом сообщений и уведомлений его просто-напросто снесёт, и задохнётся он где-то под этим огромным завалом, зажатый со всех сторон и с переломанными от тяжести и давления рёбрами.       Поэтому интернет он не включает — заходит только в контакты, отыскивая там маму, и пишет ей о том, что добрался без происшествий, и это максимум его обратной связи среди всех людей в принципе. А в диалоге висят непрочитанные сообщения давностью в несколько дней: встревоженные, испуганные вопросы о том, как он, где он, почему не отвечает на звонки и едва ли не слёзные просьбы о том, чтобы он ответил хоть как-то, хоть где-то. Сердце скручивается в трубочку.       А сколько таких ещё может быть? Антон не может и не хочет представлять, хотя представлять не надо — даже мельком замечая список сообщений даже не в каких-то социальных сетях, а на номер телефона, когда он выходит из диалога с мамой, Антон видит кучу синих кружочков, и этого достаточно, чтобы понять, что он не рассчитается. Сейчас, по крайней мере, точно.       Автомобиль двигается с места, а у Антона едет крыша: от чувства вины за потраченные чужие нервы, от напряжения в салоне и давящего на грудь молчания, от самых разных чувств и эмоций, которые его захлёстывают в последние пару дней, но не находят выхода и в итоге перекручивают внутренности, чтоб не травмировать окружающих. Хотя Арсения он уже умудрился задеть, и Арсений его — тоже, наверняка по абсолютно идентичной причине. И это не оправдание, но они хотя бы квиты — если бы Антон один нёс крест неприятных уколов, а Арсений оставался спокойным и не срывался на него, то совсем бы рехнуться можно было от собственной отвратительности.       И что Антон делает? Придумывает, как справиться с эмоциями, выводит Арсения на открытый диалог о чувствах, переводит тему? Нихуя, блять — находит в телефоне какую-то залежалую игру, где можно играть офлайн, и стреляет по шарам одинакового цвета, пока жизнь стреляет в него.       Он не следит за дорогой, но всё равно с головой окунается в этот мир, состоящий из шума, всеобщей спешки, бесконечных автомобильных рядов, зазывающих рекламных плакатов на стенах огромных торговых центров, и так — везде, во всём. Антон не так много времени провёл в Воронеже, чтоб отвыкнуть от Москвы, но ему кажется, что жизнь теперь ежедневно раскалывается на «до» и «после», а эти отдельные обрезки смешиваются в какую-то кашу, в которой едва ли возможно разобрать что-то конкретное.       И он даже не знает, куда они едут: может, к Серёже, потому что надо вернуть ему одолженную машину, может, в квартиру Антона, но и там предстоит ещё несколько поворотов, чтобы понять, останется ли Арсений там, с ним, или продолжит проводить эти дни в Москве у Матвиенко, а, может, он и вовсе сейчас везёт его в офис, потому что дело не требует отлагательств, а времени и так уже немало потеряно. И если говорить о моральном состоянии, то куда-либо, кроме дома, Антон прямо с вокзала точно не готов ехать, но и в квартиру не сильно рвётся: она же снова встретит удушающей пустотой, снова заберёт в свои тиски и сожмётся вокруг него со всех сторон, возвращая в то состояние, в котором пребывал Антон, когда только увидел, только узнал.       Получается, что спокойствие в этом городе искать негде. И даже рядом с Арсом его нет, хотя безумно хотелось бы. И чем больше Антон дорисовывает в голове образы альтернативного развития событий, где Арсений встречает его на вокзале, незаметно и мимолётно сжимает запястье, чтобы дать понять, что он рядом, и они, пусть даже молча, пусть даже не оборачиваясь друг к другу, дошли бы до парковки вместе, а в машине, наконец, ощутили необходимую близость и заполнили тихой нежностью все пустоты, образовавшиеся за дни отсутствия друг друга рядом.       И эти фантазии кажутся настолько реальными, что Антон даже пару раз порывается повернуться к Арсу, но встречает всё то же лицо, на котором не читается ни единой эмоции, чуть поджатые губы и обе руки на руле — так привычно по-дедовски, за что Антон его неоднократно стебал, но так напряжённо сейчас, как будто действительно в любой момент в лобовое стекло могут полететь брёвна. Они молчат, и никакого радио, никакого плейлиста с телефона, хотя это, наверное, могло бы хоть немного разрядить обстановку, но обоим сейчас, пожалуй, не до въедливых хитов, назойливо крутящихся в чартах, которые оскорбительно глупы и примитивны на фоне всей серьёзности ситуации.       Оба работают в юморе уже который год, оба немало бывали в роли ведущих, и кому, как не им, должно быть известно, как можно снизить градус накалённости, какие есть приёмы для того, чтобы растормошить людей и заставить их улыбаться и смеяться, но сейчас все наработанные умения куда-то пропадают, оставляя только бетонную плиту на груди.       Дошутились до влюблённости, долюбились до нешуточных последствий. И если и застывает на губах улыбка, то только горькая, кривая, чуть даже истеричная, а молчание нагнетает так, что даже она крошится и трескается.       Наверное, это всё неправильно. Молчать — неправильно, но Антон боится, что всё, что бы он ни сказал, будет неправильным тоже и опустит их только глубже в омут. Острое чувство несправедливости в нём медленно закипает, нервы рвутся, как струны на скрипке, злость сменяется печалью и наоборот, и так — по кругу, как будто по бесконечному кругу, и неважно, какие на самом деле повороты и трассы проезжает автомобиль. Антон знает лишь то, что всё это — неправильно, жутко неправильно, должно быть по-другому, но как по-другому? И как к этому другому прийти? И когда?       Вопросы бьются в голове вместе с учащённым пульсом на запястье, экран перед глазами размывается, а Антон тычет в него всё агрессивнее и агрессивнее, чуть ли рычать не начинает, когда раз за разом проигрывает. Отвлёкся, бля. Не помогает, но, впрочем, по крайней мере здесь особых надежд и ожиданий у него не было, и всё равно его снова бьёт очередная обида — ну что он, настолько жалок, что даже в какой-то игрушке не может побить условный рекорд или продержаться хотя бы дольше, чем две минуты? Всё раздражает. Все раздражают. Эта Москва, слишком большая и шумная, эта машина, слишком маленькая по сравнению с его внедорожником, этот Арсений, который, сука, молчит, хотя тоже мог бы сделать первый шаг.       Но он уже сделал этот первый шаг на вокзале, и не навстречу Антону, а от него, сразу задав настроение этому дню, а Антон закрывается в себе и с подростковым бунтарством не хочет уже даже пытаться что-то делать, потому что поссориться с целым миром и остаться в гордом одиночестве объективно проще, чем налаживать отношения, смягчать углы и строить всё заново.       И не факт, что он не пожалеет о своём решении, когда действительно останется один, но сейчас есть только момент, и в этом моменте над Антоном верх берут эмоции, заглушая голос здравого смысла. Это не оправдание и тем более не алиби для того, чтобы хуёво и по-свински поступать с собой, с Арсением, с окружающими людьми, но… Антон ещё не придумал, что дальше должно быть за этим «но», но оно определённо присутствует и уносит его всё дальше и дальше.       По пейзажам за окном автомобиля — слишком громко сказано для застроенной вдоль и поперёк Москвы — Антон понимает, что едут они домой, в квартиру, и отчасти становится легче, потому что в офисе он бы сорвался и вёл себя ещё хуже, а тут хотя бы молчит, не улучшая обстановку, но и не усугубляя её. Там бы его заставили говорить, объясняться, предлагать, соглашаться или отказываться, а здесь Арс молчит тоже, и эта немая тишина из звенящей постепенно превращается в гробовую. Домой ехать — не выход, но там их хотя бы никто не тронет, не достанет, потому что всегда есть возможность тупо притвориться, что взрослых дома нет, и не открывать, поэтому, наверное, из всех зол это Антон считает меньшим.       Тот факт, что парой этажей ниже живёт Ира, он упорно игнорирует. Надо сначала разобраться в принципе, что теперь делать, а уже потом заниматься разрушенной легендой об отношениях, в которых у него всё хорошо.       Арс сворачивает к парковке какого-то продуктового, а Антон искренне не понимает, зачем им это сейчас, тем более в относительном отдалении от точки назначения, хотя там магазинов тоже полно, но ничего не говорит — во-первых, Арсению, наверное, лучше знать, потому что Антон за дни в Воронеже уже успел подзабыть, в каком состоянии оставил холодильник, а Арс, очевидно, заезжал в квартиру, если приехал на вокзал с его телефоном. Во-вторых, может, так даже лучше — Арсений сейчас пойдёт что-то покупать или просто высадит Антона, не выдержав больше этого молчания, и они, ненадолго расставшись, выдохнут. Или оно так не работает? Вообще не так работает? Много вопросов, добавляющихся к общей массе, которая скорее похожа на клубы тумана, нежели чем на клубок пряжи, с которым обычно котята играются, но Антон их не задаёт, оставаясь с ними исключительно наедине.       Тактика, конечно, убийственная. Во всех смыслах.       — Блять, — красноречиво выдыхает Арсений, когда тормозит окончательно, и чуть ли лбом на руль не падает, опуская голову так, что не видно глаз. Удобный приём, когда глаза говорят больше, чем слова, но в самих словах честности не хватает. — Я так больше не могу.       — Что именно? — Антон тоже уводит взгляд куда-то к окну, провожая проезжающие автомобили. Дорогой, большой, белый, красный, маленький, старый, с понтовыми номерами. Раз, два, десять.       — Вот только не притворяйся, что не понимаешь, а, — Арс, кажется, на взводе и вот-вот сорвётся, но делает глубокий вдох, выдох, так, что даже кадык слегка подрагивает, и продолжает уже чуть спокойнее, но по-прежнему в глаза не смотря: — Ещё одна такая минута молчания, и я ёбнусь к хуям.       — Я тоже.       Арсений всё-таки поднимает голову, и Антон бы и хотел принять эстафету и по очереди тоже её спрятать, но его приковывает — и вот глаза в глаза, как они привыкли, как он, казалось бы, ждал и хотел. Тяжело, опасно, дыхание сбивается, приходит его черёд набирать воздух в лёгкие, но оторваться невозможно уже будто бы чисто физически. Легче, наверное, под плиту лечь, чем выдержать такое — до разрывающей боли искреннее.       — Я ехал в такси, когда увидел тот видос, и просто на ходу попросил повернуть машину, отменил всё, — Арсению слова даются явно тяжело, но он говорит, и это уже самый настоящий подвиг — такой, за который не дают медаль, но который остаётся вместе с признанием и бесконечным уважением как минимум в одном сердце. — Мне кажется, если б я за рулём тогда ехал, то меня бы сразу занесло куда-нибудь на обочину, серьёзно… Но это ладно. Я должен был сразу тебе позвонить, а я зассал, а потом, когда опомнился, ты уже отовсюду пропал.       — И что? Все морги и больницы обзвонил? — Антон усмехается, но в усмешке этой нет ничего хорошего, и весь этот чёрный юмор — абсолютная защитная реакция, когда столько всего нужно сказать, но слова застывают комом в горле и выливаются в итоге каким-то откровенным дерьмом. — Несмешная шутка, понял. Прости.       — Да не извиняйся уже, — отмахивается Арсений и брови хмурит — с мыслями собирается, Антон эту повадку знает. — Просто понимаешь, я и так по жизни мало в чём уверен прям на сотку, а тут это всё наваливается резко, без предупреждения, и начинается просто жёсткая паранойя, что даже у меня дома камеры сейчас висят и всё снимают, звонки наши точно прослушивать теперь будут, профили взломают и все переписки сольют, все фотки… Ещё и ты непонятно где, непонятно как. Я просто из жизни выпал.       — Да у меня не лучше было, если честно, — прикрывает глаза Антон, но лишь на секунду, потому что переносить себя в те декорации и те заданные обстоятельства — это слишком, сил он явно не рассчитал. — Единственное, что я в квартире тогда был, но тоже зассал и тоже выпал, не хочу думать об этом даже, если честно. А потом Илюха приехал и увёз.       — А меня Серёга забрал, чтоб я по Сапсанам не мотался, но это ты знаешь, я по телефону уже говорил, — Арсений явно нервничает, и это видно, даже если невооружённым, не знающим его взглядом смотреть, а это пугает, потому что его истинные эмоции обычно прочитать настолько проблематично, что даже Антон на правах одного из самых-самых близких не всегда справляется успешно. — Я просто хотел сказать, что потом, когда немного отошёл, постарался разобраться хотя бы с чем-нибудь первоначальным. Короче, Стас не в восторге, что мы тянем время, но хотя бы не в бешенстве вроде, поэтому есть срок до понедельника — это прям самый максимум, который можно было выбить.       Антон думает, что он Арсения не заслужил. Не заслужил этого человека, который, и сам находясь в состоянии жутчайшего стресса и потерянности, смог как-то совладать с собой и начал что-то решать, в то время как у Антона, проживающего эту ситуацию с абсолютно такой же стороны главной жертвы, не нашлось сил даже сообщить о своём отсутствии самостоятельно — это за него Макар сделал, созвонившись с Арсом, а Арс, в свою очередь, со Стасом и, наверное, с теми, кто наиболее близко и наиболее впутан.       Такое умение брать себя в руки искренне восхищает и заставляет где-то в глубине души, где ещё барахтается что-то вполне живое, гордиться им. А ещё думать, что ему достался потрясающий партнёр, который на деле доказывает, что при возникновении проблем не бросит всё на самотёк. Но эти бы мысли ещё в адекватные слова собрать, но пока не получается, и Антон молчит, как тупая рыба, которых Арсений, к слову, не любит. Рыбу надо убрать.       — А шугаться меня на вокзале тоже Стас просил? — и вот это — вместо благодарности, вместо уточняющих вопросов, почему именно до понедельника и что в этот день должно быть, вместо признания в своих чувствах и эмоциях в любой из моментов за эти дни — ведь Арс же этим делится. А Антон спрашивает то, что продолжает его волновать больше всего, но уже не с предъявой — с горькой обидой и отчаянным непониманием — или глубинным нежеланием понимать, — настолько ли всё плохо и опасно.       — Как бы да, но нет, это сложно, — Арс в своих же словах путается, запинаясь, и это почему-то даёт Антону зацепку думать, что от подобной встречи он тоже был не в восторге. И, может, тоже хотел с объятиями, с поцелуями, как в кино, о котором он всю жизнь так грезит? Антон внимает ответу каждой своей частичкой. — То есть он, конечно, просил не светиться в соцсетях и тем более не палиться вместе до поры до времени, пока что-то не решим, но на вокзале меня никто не заставлял прям держать дистанцию. Просто во мне какой-то страх перещёлкнул, чуть ли не панический, и я подумал, что так лучше будет, но так вообще нихуя не лучше, я уже понял.       — Не лучше, но так правда, наверное, безопаснее, беспалевнее, хуё-моё вот это всё, так что… — все навыки импровизационного мастерства улетают в трубу, когда начинаются по-настоящему серьёзные разговоры, в которых Антон зачастую позорно и жалко чувствует себя ребёнком, который испытывает радость, боль, обиду, сожаление, но не умеет ещё говорить, чтобы донести и объяснить, а потому то ревёт, то кричит, то машет руками и ногами, то смеётся до колик. Тем не менее, важность таких диалогов он очень даже осознаёт, поэтому и вкладывается искренне, всеми силами, насколько его вообще хватает. — Просто я вот вышел с поезда, тебя увидел, а ты потом вот так мне указываешь, чтоб мы по отдельности шли, и меня прям захлестнуло, что и обижался, и злился, и истерить хотел, почему так, а не с цветами, шарами и магнитофоном. Но оно вроде более-менее прошло, уже не так сильно.       — Я хотел бы тебя встретить нормально, но ты сам же понимаешь, в какой мы сейчас яме.       Арсений тяжело вздыхает, поджимает губы, а потом — Антон не видит, потому что опять глаза от нервозности начинает прятать — тихонечко скользит к его ладони, мирно лежащей на левом колене, и накрывает её собственной. Руки у него, как всегда, холодные, и даже печка в машине не помогает, но такие они до боли знакомые, привычные, родные, что от этого мелкого жеста по-подростковому сердце начинает биться чуть быстрее, как будто Антон в первый раз с кем-то за руку берётся.       Он аккуратно переворачивает свою ладонь, накрытую арсовой, тыльной стороной вверх и уже в этом положении переплетает пальцы в замочек. Крепкий, чтоб уже не отлипнуть, не оторваться друг от друга дальше, чем на расстояние вытянутой руки.       — Мне тебя не хватало, — на выдохе, тихо, едва слышно говорит Арсений, но Антон различает. И даже больше, чем в этих нескольких словах.       — Мне тоже. Пиздец вообще как.       И он, сжимая переплетение их пальцев чуть крепче, принимается наглаживать ладонь Арсения своей свободной рукой, невесомо выводить какие-то линии и узоры, гуляя от костяшек до запястья и обратно. А Арс двигается ближе к краю своего водительского кресла и, устало закрывая глаза, укладывает голову Антону на плечо.       Их всё ещё может заснять какой-нибудь мент в кусте через лобовое стекло и к кадрам поцелуя, активно гуляющим по сети, добавить новые доказательства того, что Антон Шастун и Арсений Попов, актёры шоу «Импровизация» на ТНТ, встречаются, нежатся почти в открытую на своём радужно-голубином. Но сейчас плевать. Даже если безответственно — плевать, как будто хуже уже не будет.       А с тем, что есть сейчас, они справятся, если не будут играть на струнах нервов друг у друга в порывах эмоций. И справятся же? Вырулят хоть куда-нибудь? Есть время до понедельника, и это не много, ни разу нет — Антон затянул со своим возвращением так, что им осталась буквально одна спокойная ночь, и завтра уже предстоит держать ответственность, но всё равно ведь. Пусть тогда всё завтра, это последняя из всех последних возможность что-то отложить.       Сейчас они нужны друг другу. Действительно ведь не хватало.

***

      Где-то в ванной шумит вода, а Антона стабильно тревожит звенящий шум сталкивающихся друг о друга мыслей в голове, но, пожалуй, в сравнении с некоторыми другими моментами уже не так сильно, а это хоть какой-то, но шаг к улучшению состояния. Сам он помыться уже успел, непривычно для себя залипнув в ванной гораздо дольше, чем на привычные пятнадцать-двадцать минут, но вода с мягкой пеной обволакивала и дарила возможность расслабиться, а ему это было прям необходимо. Теперь своей очереди дождался Арсений, который в принципе на обмывания и уход по жизни тратит больше времени, а сейчас в придачу ко всем бедам у него ещё и начались проблемы с глазом, поэтому Антон совершенно не знает, когда его ждать.       А ждать тяжело. Казалось бы, за несколько дней от силы раза три по телефону поговорили, чего было вполне достаточно и иногда даже немножко слишком, а тут из ванной ждать тяжело, даже не как из армии — как двенадцать лет в Азкабане.       И опять время для Антона тянется, как в те бесконечные шесть часов между Воронежем и Москвой, когда переделал уже всё, что можно и всё, что нельзя, а до конца остаётся, словно плевком в лицо, после всего этого не три, а пять с половиной. Только теперь у него и телефон есть, и возможность принять любое удобное положение в любой из комнат, а риск быть узнанным если не пропадает совсем, потому что всё в жизни вероятно, то точно снижается до отметки, точечка в точечку совпадающей с нулём. Но даже так, располагая техникой и удобством, Антон всё равно себя не находит, и ему становится немало так страшновато, что такое состояние будет теперь преследовать его в любой непонятной ситуации.       В своей маете он даже находит силы на то, чтобы разобраться с мессенджерами — пусть немного, пусть отвечает вообще не всем, кому должен бы, но бля, и не должен так-то. Даже если это с его стороны эгоистично, но не должен он направо и налево разделять сочувствия и поддержку, которые только больше навевают депрессивное настроение, не должен отвечать на поток вопросов о том, как он, если о том, что явно не в лучшем состоянии, немного подумав, можно догадаться и самостоятельно. Должен, пожалуй, разобраться только с рабочими вопросами, потому что здесь он связан обязательствами перед работодателями, а в их с Арсением ситуации дело идёт порой на многомиллионные вложения и контракты, но и здесь — не должен, потому что работа, конечно, работой, но есть чисто человеческий фактор, который не даёт собраться в достаточной мере, чтобы подходить к проблеме серьёзно, ответственно и холодно, без лишних эмоций.       Антон кидает в их общий импровизационный чат какой-то мем из разряда «он умер или только хайпится на своей смерти», чтобы просто дать понять, что он живой, здоровый и в целом сейчас в более-менее адекватном состоянии, и ему отвечают тем же: Позов язвит над тем, что эту картинку похоронили на правах баяна ещё года три назад, Матвиенко просит передать Арсу, что тот труселя свои кинул в стиралку и забыл, и в этом настроении Антону гораздо легче, чем от всяческого рода соплей, у которых суть при разном раскладе слов всё равно остаётся одной и той же, засевшей в печёнках. Он позволяет сейчас себя жалеть только маме, но и та держится молодцом и не акцентирует внимание, только изредка старается ненавязчиво поинтересоваться, как у него дела.       А сам Антон старается выкарабкаться. Не даёт себе больше времени, чем осталось до экстренного сбора с продюсерами и крю, не отодвигает разного рода необходимости на эфемерное потом, когда будет легче, не думает о страшном будущем — во всяком случае, старается не думать, даже если от любой детали тревога по-новой захлёстывает. И это маленький прогресс, совсем ещё ничтожный по сравнению с тем, что предстоит впереди, но даже сейчас немалый повод для гордости за самого себя — выплывает же потихонечку. И, главное, не один.       Но думать всё равно сейчас ни о чём не хочется. Антон устал и вымотался за этот день и в принципе за те последние, проведённые в перманентной полукоматозе, а бросок на финишной прямой в виде собранных сил и попытки начать понемногу хоть что-то решать, не затягивая вообще всё до завтрашнего дня, отзывается теперь отсутствием кислорода в лёгких и невозможностью вдоволь надышаться. Телефон, поставленный на зарядку, отложен до лучших времён или, по крайней мере, до утра на тумбочку, по темноте комнаты рассеивается, концентрируясь у кровати, приглушённый свет ночной лампы, а Антон лежит, раскинувшись по двуспальной кровати звездой, и тупо смотрит в потолок, как будто может там ответы на все вопросы найти.       Но в том и дело, что он намеренно ничего не ищет. В голове пустота, ветер и перекати-поле, прошедший день совершенно неравномерно разрезан на отрывочные куски, каждый из которых как будто достоин отдельных суток, но Антон и анализ последних событий задвигает тоже куда подальше. И вроде хочется спать, но если бы по-настоящему хотелось, то он наверняка бы уже вырубился, так и не дождавшись Арса, но пока Антон даже не зевает, хотя организм прямо-таки просит дать ему уже отдохнуть.       Арсений возвращается в спальню в белом махровом халате, забранном из какого-то отеля, в тапочках, спёртых в туре по тому же принципу, с чуть растрёпанными влажными волосами — красивый, домашний, родной. Он садится на край постели и мажет руки кремом, и Антон даже знает наизусть, каким именно, хотя для него это даже удивительно — он в принципе не из тех людей, у которых память фотографическая и до мельчайшей детали, но с Арсением некоторые мелочи так прочно входят в обиход, что кажутся чем-то очевидным, как дважды два.       И ведь это наверняка могло бы сказать больше, чем тот поцелуй, заснятый на камеру — целоваться можно без любви, по пьяни, на спор, а случайно где-то спалиться, выдав на автомате какую-то штуку, которую могут знать из самых приближённых только самые внимательные, и даже не задуматься, не понять, что такого он сказал — вот это прямо-таки кричит, просто не даёт настолько очевидных доказательств, а уходит куда-то вглубь души.       В целом, по таким мелочам догадаться обо всём можно было уже очень давно. Многие и догадывались, причём некоторые замечали даже раньше, чем заметили в себе сами Антон и Арсений, но это никого крупно не волновало ровно до того момента, пока домыслы и внутренний психологизм не заимели опору в виде непосредственно прямого слива.       Антон, пожалуй, хотел бы об этом поговорить. Услышать мнение Арса, высказать своё, вместе обсудить какие-то моменты, но подобный разговор заранее предвещается очень затратным на энергию и силы, а сейчас Антон хочет просто лечь вместе с ним и во сне отойти от кусачей реальности.       — Ну чего ты там возишься? — он нетерпеливо ёрзает, из лежачего положения переходя в сидячее, чтобы лучше видеть, чем там битые сутки мажется Арсений и почему так долго, но пока ничего не предпринимает — только ждёт и ждёт, ждёт и ждёт, как Хатико, когда его человек наконец его погладит.       — Да глаза опять, — тихонько бурчит Арс и запрокидывает голову, чтобы что-то закапать — наверняка что-то дорогое, быстро заканчивающееся и, скорее всего, не очень приятное, но справляющееся с проблемой лишь поверхностно, если он до сих пор от этого избавиться не может.       Антон понимающе и сочувственно поджимает губы, хотя Арсений сейчас этой немой поддержки не видит, промаргиваясь после капель, но Антон и не для вида — правда же переживает. И не понимает, почему судьба — такая последняя сука, если, во-первых, заставила Арсения платить за красивейшего кристально-голубого оттенка глаза вечными болячками и повышенной чувствительностью, из-за которой даже простой съёмочный грим иногда с осложнениями проходит, а, во-вторых, снова дёргает его этим именно сейчас, когда и так проблем дохуя и больше.       Это же несправедливо, правда, и не должен Арсений мучаться, но Антон ни на что не может повлиять — только любить его такого может и быть рядом, чтоб тот не загонялся, что превращается в урода, как оборотни в полнолуние. Глазик хочется поцеловать, чтоб не болел, чтоб, как с икотой, перешло на кого-нибудь другого после одной народной поговорки, но сейчас правда лучше не трогать, чтоб не усугубить — и Антон, когда Арс наконец заканчивает со своими вечерними процедурами, обхватывает его за талию, крепко сжимая кольцо из рук, двигается с ним ближе к изголовью кровати и мягко тянет вниз, чтоб на подушки опрокинуть, а сам ложится чуть пониже, чтоб голову у него на груди устроить.       Как подросток, ей-богу. Но сердце там всё равно тук-тук.       — Если ты завтра проснёшься и увидишь, что у меня всё-таки выскочил ячмень, придуши меня подушкой, — хрипло усмехается Арсений и одной ладонью обнимает его за плечо, а второй в волосы зарывается и растрепавшиеся, ещё остаточно влажные после душа кудри расчёсывает пальцами своими. Антон от массажа головы всегда расслабляется максимально, и Арс, лис такой, знает и пользуется, лишая способности здраво о чём-то размышлять.       Ну и ладно, не до важных разговоров сейчас. Что будет завтра, какое решение будет принято — неизвестно, и от этого, возможно, последнего на данный период спокойного вечера нужно взять всё.       — Смешной ты такой, конечно, — фырчит Антон, утыкаясь в область чуть пониже ключиц лицом, и абсолютно по-дурачески быстро открывая и закрывая глаза, чтоб кожу ресницами пощекотать. Не то чтобы они у него настолько объёмные, чтоб щекотка была прям ощутима, у того же Арса они гораздо длиннее, а ещё более пушистые, но Антону просто нравится, и он ни о чём не хочет думать, бормоча вслед: — Как будто я проснусь раньше тебя. Когда вообще такое было?       — Ну а вдруг?       — Вдруг бывает только пук.       — О-о-о, — тянет Арсений, срываясь на лёгкое хихиканье в глубине голоса, и так по-доброму, что аж сердце щемит. — А я-то, как дебил, думал, а чё мы «Тэффи» до сих пор не получили? И где ты с такими шутками раньше был?       — Я просто ждал свой звёздный час, — Антон строит важное лицо, как будто совершенно серьёзно считает эту фразу вершиной юмористического мастерства, и поднимает глаза на Арсения — тот подыгрывает, оценивающе кивая, но в итоге не выдерживают оба и сыпятся: Арс — почти беззвучно, откидывая голову на подушки, а Антон глушит не по-мужски фальцетные хихиканья и снова тычется в его кожу.       Когда смешинка всё-таки вылетает и отпускает, он смотрит на Арсения уже спокойнее, ленивее, и просто пристраивается у него на груди поудобнее. И так плевать, что частично ноги с кровати свешиваются, потому что ради того, чтобы к Арсу именно так прижаться, нужно сползти и лечь ниже. Антон знает, что всё равно так всю ночь не пролежит, перекрутится не меньше сотни раз с боку на бок в поиске наиболее комфортной для сна позы, но сейчас, конечно же, кажется, что вот так он и уйдёт в успокоенную дрёму — щекой на его груди.       Но какая-то доля правды в этом наверняка есть. Тем более, что пальцы, обратно вернувшиеся к расчёсыванию волос, невероятным образом расслабляют и убаюкивают, превращая в довольную кошку, которой ничего в жизни не надо кроме того, чтобы поесть, погулять и побродить вокруг хозяина, пока не придёт настроение забраться к нему на руки и лечь на больное место.       У Антона целебных свойств нет, к сожалению, но было бы действительно круто, если бы вот одними такими поваляшками они могли друг друга вылечить от всяких душевных болячек. Сейчас бы очень пригодилось.       — Слушай, а я вот подумал, — это «подумал» Антону не очень нравится, потому что он надеялся на что-то максимально лёгкое и ненавязчивое, а тут вдруг мысли — и ну их нахуй. Но Арсения он действительно готовится слушать, хоть и только одним ухом, потому что второе больше прислушивается к стуку из грудной клетки. — Ты прям сильно спать хочешь?       Антон сначала серьёзно задумывается, а потом, когда всё-таки понимает своей невдупляющей головушкой, что это вполне очевидный даже намёк, ему опять хочется рассмеяться, только теперь уже от абсурда. Ну как деды о сексе договариваются, вот честно — а где те моменты, когда целовались жадно и летели в спальню, сбивая стены и собирая все углы, когда вышедшего из душа в одном полотенце на бёдрах Арсения хватало для того, чтобы потом отправить его в душ уже по-новой отмываться? Дела давно минувших дней, преданья старины глубокой.       Но Антон всё-таки не смеётся, а лишь фыркает с лёгкой ухмылкой — из уважения к старшим, конечно же.       — А какие у тебя планы, если не сильно?       — Не знаю, — Арс вздыхает так, как будто не сексом предлагает заняться, а это ему остеохондроз покоя не даёт, и Антона это смешит тоже, но он держится, честно держится. — Просто если поможет расслабиться, то почему нет? Тем более, что с командами ничего особо и не перепадало.       — Если честно, такие рассуждения не сказать что прям пиздец возбуждают.       — Да я понимаю, — и снова Арсений вздыхает, но теперь уже не продолжает, а замолкает, задумчиво глядя куда-то в потолок или даже сквозь, а Антон смотрит на него в кои-то веки снизу вверх, смотрит на родинки на щеках, на щетину, которую только чесать и чесать, а Арсений смещает руку с волос к лицу, по скуле скользит мягким движением и до губ добирается, аккуратно касаясь их подушечкой большого пальца и чуть оттягивая нижнюю вниз.       И кто Антон вообще такой, чтобы после такой ласки отказывать?       Совсем романтично не получается — для того, чтобы приподняться вверх и при этом не задавить Арсения своей тушкой, Антону приходится сначала скатиться на свою сторону кровати, и делает он это, по ощущениям, с грацией жука, завалившегося на спину и болтающего конечностями в беспомощных попытках вернуться в обратное положение, но Арс только умилённо улыбается и, не дождавшись, пока Антон за эти секунды доберётся до его губ самостоятельно, тянется сам — впрочем, тут же передавая инициативу и полностью расслабляясь, чуть только Антон начинает его целовать.       А Антон до безумия любит, когда он такой. Такой мягкий, растекающийся в руках, что кажется, будто можно лепить из него что угодно, и любую форму Арсений примет. Антон любит, когда он такой покорный, податливый, и сам Арс от этого кайфует невероятно, что чувствуется буквально в каждой детали. Правда, Антон в жизни не то чтобы доминант: да, играет злого ака горячего по словам Арсения начальника в «Опоздании», важного шефа в «Без чувств», постоянно орёт на Серёжу в «Громком разговоре», и, казалось бы, да здравствует кинк на такую же роль и в постели, но в том и прикол, что нет.       Каким-то удивительнейшим образом Арсений умудряется быть покорным и податливым так, что Антона его поведение обволакивает и заставляет растекаться самого, плавит, мажет и трескает образ самого активного актива, за который он, на самом-то деле, не сильно держится. К чёрту какие-то роли, когда есть просто чувства и просто желание ощутить каждую клеточку чужого родного тела.       Антон сминает его губы осторожно, прикусывает иногда легонечко и, что греха таить, распаляется, но распаляется очень постепенно — так, что иногда кажется, что его, наоборот, уже отпускает, и поцелуи эти не в начале, а уже после секса, когда оба ленивые и разморённые, но чувственные до мелкой дрожи. Хотя Арсений имеет волшебную способность доводить Антона до такого состояния примерно в любой момент жизни, и Антон ему за это очень благодарен, но, пожалуй, так прямо никогда не признается, потому что умрёт от неловкости, а в поцелуях, в объятиях, в прикосновениях благодарность свою и все остальные чувства передавать может сколько угодно, хоть вечность целую посвятить.       Арсений этой неспешности и медлительности не сопротивляется, но в какой-то момент всё-таки начинает ёрзать, как бы намекая, что можно уже и дальше — Антон язык его тела выучил, пожалуй, даже лучше, чем родной русский. Но торопиться ему по-прежнему не хочется, порывов жаркой страсти и бессознательной похоти не наблюдается даже отдалённо, да и сил, если признаться честно, не так много осталось после того, как их обоих помотало за эти дни. И всё же второе дыхание, свежее и чистое, открывается, когда есть возможность Арсения чувствовать в такой абсолютной близости, а если так, то Антон посвящает ему каждый свой вздох.       Дышат-то они в те моменты, когда кислорода не хватает в лёгких и приходится на секунду-другую поцелуй прервать, одним и тем же воздухом, летающим минимальными дозами в миллиметрах между их лицами. Антон думает об этом и дрожаще выдыхает, промахиваясь мимо губ, но тычась Арсению куда-то в щёку носом и обнимая его за талию, пока он на бедро Антону ногу закидывает, всё так же ненавязчиво, но ощутимо притираясь.       И хватает же ему энергии — Антон на восемь лет младше, а задыхаться начинает, ещё не успев перейти непосредственно к процессу. Удивительный человек ему достался, и это вообще не новость, но каждый раз такой лёгкий приятный шок и мысль о том, что это прям правда же — Арсений с ним. Арсений — его.       Ещё Арсений немножко в нём, если говорить метафорично: в голове, в руках, в раскрытых губах, в глазах, иногда даже непосредственно в теле, когда они меняются ролями, но больше — в сердце. Но это уже лирика, хотя со стороны математики всё-таки аксиома. Правда, сейчас не про гуманитарные и не про технические науки, а про естествознание и изучение на практике, на ощупь всего его тела, каждой косточки, которая острее выпирает сквозь кожу, когда Арс выгибается, и каждой линии, которая в этих же самых изгибах становится особенно изящной.       Антон, почти не отрываясь от поцелуев, разве что лишь на короткие секунды, меняет положение на полусидя-полулёжа, опираясь на изголовье и стену позади, а Арсений, понимающий всё без слов, усаживается к нему на бёдра, подгибая колени. Он одну руку на шею Антона смещает, а второй не бритую уже несколько дней щёку гладит, касаясь губами теперь уже отрывисто, не углубляя поцелуй, а скорее разбрасывая почти воздушные чмоки по всей поверхности губ, иногда заходя за контур и одаривая поцелуями подбородок, щёки и кончик носа.       А Антон скользит по его талии, развязывает пояс на белом махровом халате, чтоб распахнуть полы в стороны, и гладит оголившиеся плечи, покрытые родинками. Они у Арсения широкие, мощные, сильные, и сам Антон в своё время даже при выигрыше в семь сантиметров в росте едва ли мог с ним сравниться, потому что телосложением был похож на спичку, а сейчас… подрос? Это так смешно звучит, когда подобный процесс происходит не в детско-подростковом возрасте, а ближе к тридцати, но Антон подрос, и ему безумно нравится чувствовать Арсения маленьким.       Таким, что щиколотку практически можно обхватить двумя пальцами. Таким, что в объятиях его можно не только держать, но и прятать. И Арсений, когда они стоя целуются, очень часто приподнимается на носочки, а сейчас, когда они в общей постели покрывают губы и лица друг друга поцелуями, тяжесть чужого веса на бёдрах ощущается приятно и возбуждающе, но иррациональным образом совершенно не давяще, и в этом проявлении чужой маленькости, которая до глубины души трогает и улыбает обоих, больших и важных чувств умещается удивительно много.       И вот так из крайности в крайность: то Антон забывается, расплываясь в нежности, думая про волшебные совпадения и подарки судьбы, которые преподносятся обязательно с украшением в виде розовых облаков вокруг, а то Арсений в поцелуе чуть прикусывает его губу и ёрзает на бёдрах, а у него член, в отличии от Антона, даже трусами не скрыт, и американские горки уходят в новый виток. Но больше всё-таки нежность, да. Нежность. Может, потому что на всепоглощающую страсть, жадность и резкость ни морально, ни физически их уже не хватает, но Антон ни капельки не жалеет.       Ему всё нравится.       И Арсения он хочет абсолютно безусловно, в любом из проявлений возможной между ними близости. Но ленивые поцелуи берут верх над пробуждающимся возбуждением, и пока Антон отдаёт ему всего себя только в них, а Арсений то размякает, то принимается снова намекать на то, что пора бы уже и перейти черту дальше. Хотя им и так хорошо, даже без секса, но с сексом ещё лучше, а ещё они соскучились, и, в общем-то, долой трусы, они мешают.       Антон перехватывает запястья Арсения своими собственными и ведёт их по своему телу вниз, останавливая у самых бёдер. Правда, чтобы трусы с ног стащить, Арсению привстать приходится и немного повозиться, в том числе оторваться от поцелуев, и Антон ловит этот момент, когда у них обоих не закрыты глаза и когда лицом к лицу лица не увидать, чтоб Арсения рассмотреть: у него чёлка, не до конца высохшая после душа, немножко ко лбу прилипает, на щеках лёгкий совсем, практически неразличимый, но всё же румянец, за пушистыми ресницами на полуприкрытых веках скачут искорки в светлых глазах.       Он такой красивый, что правда дух захватывает, без шуток. И Антон не уверен, но он, кажется, видит во взгляде Арсения абсолютно такое же отражение восхищения, и это смущает и поднимает ко всем возможным небесам одновременно — что ж, они синхронятся даже в мимолётных мыслях о красоте друг друга, если верить зеркалам души с расширенными то ли от темноты, то ли от влюблённости зрачками.       А ещё Арсений глазами привык спрашивать разрешения. И знает же, что ему можно всё, что стоит ему пальчиком поманить — и Антон пойдёт за ним куда угодно, а всё равно одними глазами просит: «Разреши». Разреши коснуться там, где нельзя касаться никому, разреши перейти черту, которая разделяет невинные нежности и страсть, бушующую в груди и в пахе, разреши сделать хорошо, принести удовольствие, увлечь в эту близость ещё глубже, бесповоротно.       Может ли Антон ему отказать? Ни физически, ни морально — а Арсению и не нужно официальных подтверждений с подписью на бумаге. Он просто, чертёнок такой, видит со своего ракурса, улёгшись между ног, как сбито дышит Антон, как краснеет, как собираются капельки влаги на вспотевших ладонях, видит всё это, но всё равно выжидает, практически невесомо поглаживая одними лишь подушечками пальцев по бедру, смотрит, склонив голову, и, может быть, просто наслаждается той реакцией, которую вызывает? Или ему всё-таки нужен открытый зелёный свет?       Антон поджимает губы и едва заметно кивает головой — со стороны, наверное, кажется, что просто дёргается, но Арсению, внимательному к деталям не только в обычной жизни, но и в постели особенно, не стоит два раза повторять.       Аккуратным движением раздвигая ноги Антона чуть шире, Арсений берётся одной рукой за его бедро, а второй прикасается, наконец, к члену — ведёт сначала медленно, едва ли мизинчики не оттопырив по-графски, но постепенно сжимает кольцо из пальцев крепче, двигает ими увереннее, переходя из стадии привыкания в полноценную дрочку. И смотрит всё это время прямо на член, что становится даже немножко неловко, потому что, ну, что там рассматривать? С другой стороны, куда ещё деть глаза?       Но додумать и решить Антон не успевает, потому что Арсений высовывает язык и самым кончиком дразняще касается головки. Касается и убирает, облизывает губы, а потом снова ведёт короткую дорожку, но не даёт даже не то что привыкнуть, а проникнуться этим ощущением, и у Антона брови сами собой взлетают домиком от этих игр, но Арсений ухмыляется уголками губ, незаметно практически и, решив, видимо, больше не мучать, всё-таки накрывает головку губами и языком принимается обводить её уже изнутри.       И Антону, казалось бы, не привыкать: не в первый раз, даже не в сто первый, но каждый раз Арсений меняет манеру и не только соскучиться не даёт, но и вообще устраивает всё так, что чувства — совсем как впервые, с такой же силой. Сегодня он, очевидно, в роли кошки: мягкий, грациозный, вкрадчивый, делает всё постепенно, превращая наслаждение в тягучую патоку, разливающуюся медленно, но крайне желанно.       Он не берёт всю длину сразу: будто бы изучает, осваивая уровень за уровнем, но даже тогда, когда начинает насаживаться значительно глубже, не ускоряет темп сразу до того, при котором слюни на подбородке и слёзы из глаз, не срывается на чисто животное желание, такое дикое, что аж звёздочки перед зажмуренными глазами. Арсений даёт распробовать вкус естественной смазки самому себе, даёт распробовать Антону каждую нотку ощущений, разложить их до малейшей составляющей и всё это прожить — и от такого не кончишь быстро, но сам процесс завораживает и уносит настолько сильно, что Антон не знает, бывало ли ему когда-либо в жизни лучше.       Он места себе не находит, вжимается бёдрами в постель, чтоб рефлекторно не толкнуться в горло Арсению и не заставить его подавиться, тянет руки к его волосам и вплетается в мягкие пряди, но не берёт за них и не насаживает, потому что полностью отдаёт контроль ему, а просто массирует кожу головы, гладит, совсем легонечко потягивает, но даже больше на себя, вверх, а не на член — и в эти моменты они встречаются глазами, а Антон башкой едет окончательно.       У Арсения глаза становятся словно на пару тонов темнее, хотя здесь скорее не на пару тонов, а сразу на пятьдесят оттенков, если не мелочиться. И из-под ресниц своих пушистых он смотрит томно, с поволокой, с таким давлением сексуальным, что воздух в комнате тяжелеет. Антон его такого не вывозит, но ему вывозить и не нужно — Арсений предоставляет ему право лежать и наслаждаться, лежать и задыхаться, тихо постанывая и сопя сквозь закушенные губы, и это всё, что в моменте требуется из жизненно необходимых вещей.       Антону жарко. Антону хочется снять с себя всю одежду, хотя одежды на нём уже и нет, но тогда уж пускай верхний слой кожи, потому что иначе дышать не получается. Обнажиться перед Арсением ещё сильнее невозможно, но душа же нараспашку, по глазам и дёрганым движениям читается абсолютно всё, Антон открыт и распахнут — куда ещё больше? Желание в нём кипит, расплавленной магмой течёт по венам, и в этом желании Арс — как стон, как вдох и выдох, как нечто большее, чем человек. Антон не делает из него божество, но чувства правда неземные, нечеловеческие, и сам Арсений точно с другой планеты, потому что не бывает так хорошо с простыми людьми, не может быть.       И ведь самое парадоксальное в том, что Антон даже не думает о том, что будет в следующую секунду: сейчас вот Арсений сделает ему минет, потом, наверное, нужно будет найти смазку и презервативы, принять какую-то позу, довести секс до логического мутно-белого завершения, но это всё как будто не сейчас, не с ним. С ним, то есть, конечно же, но каждый момент — особенный, и эта близость про то, что происходит в каждое конкретное мгновение, а не ради одного яркого финала. Это ценно. Это заставляет узел в животе скручиваться лишь сильнее, и Антон тонет и в ощущениях, и в чувствах, которые мешаются внутри и превращаются в одну большую птицу, пробивающую ударами крыльев клетку рёбер.       А Арсений, слегка подустав, снова возвращается к ленивости и плавности, всё больше не сосёт в классическом понимании, а только облизывает, не накрывая губами, и Антон, которому требуется ещё время на то, чтобы осознать и догнать реальность, с опозданием замечает это — с опозданием, потому что ему ничуть не хуже и от таких ласок, и он бы лежал и лежал, распадаясь и собираясь обратно, когда становится особенно хорошо, когда стоны застывают в горле, но он тянет Арсения вверх, обхватывая за плечи, и заставляет улечься рядом.       — Тебя как, хватит? — спрашивает тихо, целуя в висок и чувствуя, как он пульсирует, и большим пальцем стирает с губ слюну. И нет, не брезгует — в его мужчине прекрасно всё.       — Не знаю, но у меня прям сильно пока ещё не стоит, да и вряд ли, — выдыхает в ответ Арсений, тычась в плечо Антону, ведёт носом вдоль ключицы и горячим дыханием пускает мурашки, а сам улыбается, как нашкодивший кот, и прикрывает глаза. Ресницы чуть дрожат, и это одна из самых красивых картин, что Антон видел.       — Хочешь, минет сделаю?       — Нет, не хочу, чтоб ты мне сосал сегодня, — отнекивается Арсений, но будто бы в противовес своим словам рукой ведёт по телу Антона снова туда же, вниз — не успел подняться, а опять спускается. Магнитит его, что ли? И не может просто полежать и чуть отдышаться?       — Тебя не поймёшь, — Антон откидывает голову на подушки, смотрит на Арсения, но видит только тёмную макушку вместо родного лица, и уводит глаза к потолку. — А чего хочешь?       — Хочу… целоваться хочу, — в его тоне проскальзывают нотки чисто детской капризности, хотя казалось бы, разве отбирали игрушку? Вот Антон, вот губы — целуй до потери пульса, а он и не против, и губы готов о его губы стирать в любых позах и обстоятельствах. Но Арсений, вместо того, чтобы получить желаемое, продолжает рассуждать: — Но надо же ещё что-то.       — Ну какой же ты пиздун, — Антон не устаёт слушать, но устаёт думать, поэтому просто укладывает ладони Арсению на шею, гладит большими пальцами линию челюсти, и целует. Просто целует, как им обоим хочется.       И это «что-то» до жути банальное — просто обойтись руками, ничего сверхъестественного, никаких особенных замудрённых практик. Просто в какой-то момент Антон, не прекращая сминать его губы, уже изрядно от поцелуев покрасневшие, одну руку тоже вниз ведёт и накрывает ею член Арсения. Тот намёк понимает и со своей стороны делает то же самое. Правда, сразу не получается засинхрониться и наладить темп, чтоб и с поцелуя не сбиваться, и дрочить нормально, но Арсений хочет целоваться, и выход тут только такой — без вхождений и проникновений, хотя Антон бы был сейчас не против. Но и не ему в себя член принимать, а потому он молчит. Молчит и целует.       Целоваться с Арсением ему нравится не меньше, чем трахаться, а иногда, может быть, даже больше, хотя в последнее время они и не трахаются практически — любовью занимаются. Постарели и поскучнели? Возможно. Потеряли былую страсть? Ну это уж точно нет, потому что до сих пор иногда одной искорки хватает, чтоб разойтись в целый пожар, но страсть и похоть со временем просто перешли в немного другое агрегатное состояние, когда желание всё такое же сильное, ощущения всё такие же крышесносные, просто… более спокойные, что ли? И уже не надо из кожи вон лезть, чтобы быть самым потрясающим любовником, потому что потрясающе по умолчанию. И трах-машиной не надо быть, и в рот брать по самую глотку, чтоб аж насквозь распирало, и стонать громко и пошло — это всё можно, это всё хорошо, но уже не так обязательно для крутого секса.       Вот сейчас Антону хорошо, и наслаждение своё он получает сполна, хоть и не вбивается в Арсения по самые яйца, и Арсению, он поспорить готов, тоже не надо чего-то большего, раз он даже минета не захотел. Ну и руки-то, в конце концов, не для скуки, а когда одновременно с ними ещё и на губах оседает вместе со слюной сама любовь, сама эта близость, распалённая и обнажённая, так и вообще не на что жаловаться.       Оргазм не проходит такой уж сшибающей волной, не распускает салюты, но накрывает такой приятной тягой и негой, что хочется просто растечься в лужу и не подниматься с постели ближайшее никогда. Арсений чуть запаздывает, кончает позже, не одновременно с ним, но так, возможно, даже лучше — Антон уже более-менее способен понимать, что происходит, и ловить дрожащие выдохи и стоны Арса прямо на своих губах, ощущать, как он ёрзает нетерпеливее, толкается бёдрами навстречу руке, как прикусывает нижнюю губу и сжимает плечо до мелких царапок, когда его прошибает — бесценно. Антон даже, наверное, от этого ещё больше удовольствия получает, чем от собственного оргазма, настолько ему хорошо от того, что хорошо любимому человеку.       И они лежат и молчат, отпускают друг друга и не рвутся навстречу уже так, как за минуту до этого — в общем-то, в самом начале вечера Антон так и хотел, чтобы лежать и молчать. И после секса ему даже не хочется покурить, хотя курить хочется по несколько раз на дню, а по-другому и не можется из-за зависимости, а в душ идти слишком лень. Максимум, на который он готов — потянуться за салфетками и быстрыми движениями стереть со своего тела пот и сперму, пока Арсений делает то же самое, но попутно ещё тихонько бурчит, что они опять постельное испачкали, не настираешься — хоть пелёнку стелить.       Антон прыскает — Арсений смотрит возмущённо, но почти сразу расслабляется и улыбается тоже, и когда он улыбается, сразу становится светлее. Прямо как в песенке.       — Доволен? — с лёгкой, абсолютно доброй насмешкой спрашивает Антон, устраиваясь на своей половине кровати поудобнее, а Арсений переворачивается на бок, от Антона противоположный, и зевает, прикрыв рот ладошкой. Очаровательно.       — Да, — Антон не видит, но вполне различает, что совершенно доволен, да, и обнимает, становясь большой ложкой и целуя в макушку, а потом чуть ниже — в загривок. Арсений там едва ли не мурчит, и это прям чувствуется, а для Антона чувство это, стоит сказать, просто потрясающее. — А ты?       — А ты как думаешь?       — А чего ты увиливаешь?       — У тебя научился, — огрызается Антон, но, впрочем, скоро расслабляется и прикрывает глаза. — Давай ты ещё научишься у меня спать до полудня, и вообще зашибись будет.       — Твой полудень — не мой полудень, — хихикает Арсений так, что будто бы даже немножко пьяно, а потом голову поворачивает к Антону, чмокает в нос и обратно возвращается в привычную позу маленькой ложки, ещё и накрывая руки Антона, которыми он обнимает поперёк груди, своими поверх. — Спокойной ночи.       Пусть хотя бы ночь будет спокойной, в отличии от всего остального, что уже произошло и ещё предстоит. И с Арсением не может быть по-другому — просто нужно, чтоб он был вот здесь, в руках и рядышком.

***

      На улице темно.       Не прямо-таки ночь, но небо уже потемнело, и в этой полутьме, частично освещаемой фонарями и горящим светом в окнах, Антон не разбирает, что за люди выходят из здания, хотя наверняка знает их лично, а вот его тахо на парковке не заметить с их стороны, пожалуй, просто невозможно. Мозг медленно закипает от мыслей, что все проходящие мимо знают, что он здесь, думают о его судьбе, причём кто-то, возможно, и со злорадством, чего нельзя отрицать. И все, конечно же, хотят ему в глаза посмотреть после такого громкого скандала, задать кучу вопросов, подслушать разговоры со Стасом, с другими гораздо более важными шишками, стоящими у истоков и вершин ТНТ, чьи машины уже стоят на парковке рядом с его.       И Антону кажется, что доколёбываться до него от любопытства могут и охранники, и уборщицы, но самое страшное в том, что ответить адекватно он ничего не сможет и просто позорно сбежит, как всегда закрыв лицо так, чтобы едва лишь просвет для глаз оставался — но здесь бежать уже некуда. Ему только вверх, на свой этаж, в родной офис Импровизации, где ещё Команды и студия для Контактов по соседству, только всё уже не то, не так, и подниматься туда не с целью снять рекламу или новый выпуск кажется шагом прямиком в пропасть.       Но Антон уже дооткладывался. И даже сейчас откладывает, оправдывая задержку тем, что ему необходимо покурить, и он так и сидит, выпуская тонкие струйки дыма в прорезь открытого окна, хотя сам же для себя поставил правило не курить в салоне, как бы сильно ни приспичило — запах в обивку кресел впитывается, а химчистка дохуя стоит, и даже при его неплохой зарплате слишком жалко спускать деньги в трубу тупой зависимости и лени поднять жопу и выйти на улицу.       Только сейчас особенный случай, и это не оправдание, но хотя бы попытка. В конце концов, покурить правда нужно, потому что на такие серьёзные разговоры с трезвой головой не ходят, а у Антона из-за руля в руках ни капли спиртного в организме, и он отвлекается, как может — и никто не имеет права его осуждать. Разве что, кроме Арсения, который, в свою очередь, курить относительно бросил и сигареты достаёт только в те моменты, когда совсем пиздец, бесповоротный и безвыходный. Сейчас не курит, и это даже немножко обнадёживает, но Антону хочется горько усмехнуться, потому что есть чёткое, хоть и болезненное убеждение — это только сейчас, пока они ещё в офис не вошли.       На дисплее с часами время безмолвно намекает, что они уже три минуты как опоздали. Арсений молчит, только руку Антона, покоящуюся на коробке передач, сжимает иногда чуть крепче, как будто бы напоминая о себе и в принципе о реальном мире, чтоб Антон в своей никотиновой меланхолии совсем уж не забывал о том, куда и для чего он приехал. А он, к сожалению, прекрасно помнит, но поэтому и оттягивает тот момент, когда из машины всё-таки придётся выйти.       Здесь — островок безопасности. Здесь двери заблокированы с внутренней стороны и телефоны на беззвучном, чтобы по крайней мере во время пути их с Арсением никто не трогал. А путь уже закончился, да, закончился. Прям совсем. И пора миру себя являть, пора принимать серьёзные, взрослые решения с серьёзными взрослыми дядями, от одного слова которых зависит судьба всех их телепроектов.       — Может, домой? — Антон говорит это будто бы непринуждённо, равнодушно даже, словно о погоде интересуется или о чём-нибудь ещё максимально банальном и неувлекательном.       — Шаст, — и одного выдоха, в котором одновременно и умоляющая просьба, и беспрекословное убеждение в том, что по-другому нельзя, становится со стороны Арсения достаточно. А что ему ещё сказать? Да, поехали, конечно? Запрёмся и до старости будем жить за закрытыми дверями, заказывая доставку у Деливери или Яндекс.Еды, с которыми контракты были на рекламу? Конечно, Антон знал, что в этом решении Арс его не поддержит, и сам бы Антон себя не поддержал, но всё равно обидно.       Может, стоило бы хотя бы попытаться сбежать вдвоём на край света от общественного непризнания. Против всего мира — но вместе, по всем законам любовной драмы, но так только в фильмах бывает, а в жизни слишком много отягощающих обстоятельств и опасных последствий.       — Мы опаздываем, — осторожно, негромко совсем продолжает Арсений, хотя вроде ни к чему конкретному, вроде «пойдём уже», не призывает. Наверняка ведь боится тоже, потому что шаг вправо, шаг влево тут заканчиваются известно чем.       — Я знаю.       — Я тоже туда не хочу.       Антон оборачивается к нему, а сигарета, выкуренная почти до фильтра, тлеет между пальцами и беззвучно осыпается на асфальт совсем мелкими пепельными искорками. Арсений тоже туда не хочет — тоже, потому что знает, что сейчас творится в голове и на душе у Антона. Они в этом до смешного, до жалкого одинаковые, потому что оба — жертвы этого капкана, из которого нужно срочно выбираться, если не хотят медленно и мучительно умереть от кровотечения, но с каждым движением и рывком боль пронзает, и неизменно нужно оставить в железных тисках часть себя, чтоб оставшуюся, не так сильно пострадавшую ещё можно было спасти.       Антон — трус. Он даже уже не стесняется себе в этом признаваться. Он боли боится и всячески её избегает, он ненавидит конфликты даже со стороны, тем более ненавидит непосредственно участвовать в них и оказываться в самом центре, он вообще негатив не приемлет и старается улыбаться даже тогда, когда в край заебался, потому что он сам осознанно выбрал себе такую жизнь — смешить и веселить людей, дарить им радость и улыбки. И это не только зрителей касается, но и окружающих, и Антон не знает, насколько справляется с ролью светлячка, но правда хочет им быть, если кому-то от этого будет легче.       А сейчас улыбаться совсем уже не может. Даже Арсению. Он не знает, что его сейчас ждёт в этом грёбаном офисе, что ему скажут и будут ли вообще слушать, ждать оправданий, которых у него и нет — может, просто вынесут приговор, принятый ещё до того, как он, такой загнанный, соизволил созреть для диалога и приехать.       И в глазах Арсения он видит свой же страх, только страх — его. И Арсений тоже чувствует дохуя и больше, а Антон тщетно делает попытки в веру в хорошее, опираясь на какие-то жалкие домыслы о том, что тогда бы Арсений курил, а видел ли Антон его, пока был в Воронеже? Знал ли, что с ним в это время было, за рамками редких разговоров по телефону?       Он не знает. И не знает, как они сейчас пойдут туда. Антон вообще противник того, чтобы на эмоциях что-то решать, он подвергает сомнению любые предложения и много думает перед тем, как согласиться или отказать, а тут у него эмоции двадцать четыре на семь и далеко не самые радужные — и как в такой ситуации сохранять трезвую, холодную голову он вообще без понятия.       Но ладошку Арсения он сжимает в ответ. Потому что Антон не один, и Арсений не один тоже. И делить напополам одну и ту же боль и растерянность вроде должно быть хоть немного, но легче, чем нести её одному.       — Как думаешь, они будут на нас орать? — Антон старается не показывать в голосе тревожность, скрывая её за холодным похуизмом, маска которого, впрочем, настолько в трещинах, что даже ребёнок не поверит.       Да и Антон всё же больше комик, чем актёр, и у Арсения явно получается гораздо лучше прятать свои истинные эмоции и переживания — даже сейчас это чувствуется, и в его якобы спокойном поведении настоящие чувства проскальзывают только в отдельно взятых морщинках у глаз и чуть дёрганой реакции на голос Антона, когда он прорезается после очередного приступа давящей тишины.       А в целом по нему и не скажешь. Антона это восхищает и расстраивает одновременно — он чувствует себя открытой книгой, да он и есть. А Арсения хочется увидеть, прочувствовать насквозь, чтобы понять и разделить, но это, как всегда, задачка со звёздочкой. И для того, чтобы прятаться от окружающих, это прекрасное умение, но для Антона… разве он не заслуживает знать?       Остаётся догадываться и читать по глазам, если с губ слетают совсем не те слова, которые Арсению бы наверняка хотелось сказать.       — Ну, в конце концов, мы же не школьники, — вздыхает Арсений чуть раздражённо и хмурится: видимо, его самого этот аргумент не убеждает. — В идеале орать надо на тех, кто снял и слил, а мы же… мы же не виноваты, а они дохуя взрослые и важные мужики, которые всем ТНТ заведуют, должны понимать.       — В идеале да, но хуй мы тех подонков найдём. И ответственность вся в итоге на нас, — в Антоне, пожалуй, даже злости сейчас нет, хотя он мог бы этих людей проклинать, но теперь-то что? Ничего не изменится, если он будет гневные тирады читать вместе с Арсением. По крайней мере, им от этого лучше не станет.       Но то, что за себя они должны отвечать, даже если не хотели, не принимали решений, не делали намеренного чего-то, за что сейчас ответственность несут своей репутацией и репутацией всех проектов с их участием — отвратительно и несправедливо. Нечестно. Но, опять же — кому это «нечестно» сдалось, когда осталось только «надо».       — Если они будут на нас орать, то мы пойдём за наушниками с Громкого вопроса и применим тактику Дмитрия Темурыча, — делает вывод Арсений, потирая ладони, и Антон усмехается, уводя взгляд к окну.       На их этаже горит свет. Тактику надо было выбрать гораздо раньше и обязательно её придерживаться, а сейчас буквально ещё пару минут — и их пойдут силком доставать из машины.       — Главное, чтоб в итоге не получился кровосток, — а в каждой шутке есть доля шутки, и Антон лишь запоздало это понимает, когда ассоциация одного из первых ответов в серии прочих гениальностей от Поза оказывается связана не только с названием группы, но и с драматическим конфликтом с присутствием резни.       — Максимум завалинка, — жмёт плечами Арсений.       За то, что их завалят вопросами о том, как это вообще могло получиться, как ничего не выучивших студентов на сессии, тоже страшно. Но не так страшно, как кровосток, поэтому Антон всё-таки находит в себе силы вынуть ключ зажигания и выбросить сигарету, которая в пальцах к этому моменту осталась уже чисто декоративным дотлевающим элементом, а не способом развеяться, в ближайшую мусорку.       Родные — да, он не побоится этого слова, — стены встречают каким-то… холодом, что ли? Антону некомфортно. Неприятно проходить через охранную стойку внизу, тревожно ждать лифт, потому что в любой момент может подойти ещё кто-то, «подсесть» к ним по пути до нужного этажа, а пересекаться Антон вообще ни с кем не хочет. Не до этого.       И даже рядом с Арсением ситуация не становится лучше, а, наоборот, как будто даже усугубляется. Это совершенно неоправданное, некрасивое с его стороны ощущение, что если их увидят рядом, то обязательно побегут подкидывать информацию жёлтой прессе и прочим источникам, жадным до грязного белья, хотя нельзя же сомневаться во всех и каждом? Сколько раз они по этим коридорам вдвоём ходили? И сейчас просто идут, даже не разговаривают, и в поведении ничего компрометирующего — если только просто сам тот факт, что они вообще не на дистанции в десяток километров после скандала.       Но недоверие к людям растёт вместе с тревожностью, и Антон даже от Арсения немного отстраняется, делая вид, что он вообще тут не при делах — впрочем, довольно быстро понимает, что поступает, как последний мудак, снова уходя в избегание, и, только лишь двери лифта за ними закрываются, прижимает Арсения к себе, поглаживая по спине через куртку, и целует куда-то в мягкую макушку. А Арс носом тычется в его плечо, руки кольцом сжимает в области поясницы и как будто даже что-то шепчет, но настолько тихо, настолько с самим собой, что Антон ничего разобрать не может, но даже не переспрашивает.       И даже если двери лифта откроются раньше, чем нужно, и их так увидят — может, просто посмотреть на ситуацию с той точки зрения, что уже нечего терять?       Но хотя бы до этажа своего они доезжают без происшествий, но самое страшное всё равно начинается именно здесь, ровно с того момента, когда друг от друга приходится отлипнуть. И даже за руки не взяться. Тут всего-то несколько шагов — совершенно жалкое расстояние, которое Антон преодолевал тысячи раз, туда и обратно, изо дня в день, и с длиной его шагов не потребовалось бы и пяти секунд, чтоб дойти, но…       Конечно же, но. Куда ж без этого.       — Заходим? — осторожно, негромко совсем спрашивает Арс, ненавязчиво и совсем коротко касаясь пальцем где-то у сгиба локтя. А из офиса неразборчиво, но всё же слышатся голоса, которые Антон, вот честно, слышать бы вообще не хотел в таких обстоятельствах.       — Ну а хули, перед смертью не надышишься.       — Чуть больше оптимизма, — Арсений улыбается едва различимо, уголком губ, а в глазах стекло — и никакого там «стакан наполовину полон».       В любом случае, дальше остаётся только вдавить ладонь в дверную ручку — и никуда больше, но и это Арсений делает первым, потому что Антон всё ещё ёбаный трус, которому противно от собственной беспомощности и боязни всего. Что ж, улыбаемся и машем.       За тишину, которая воцаряется в офисе по всем законам жанра, за резко остановленный разговор, за одновременный поворот всех взглядов в их с Арсением сторону хочется то ли въебать, то ли съебаться. Да почему, блять, именно так? Почему настолько драматично их встречают, замолкая с той же серьёзностью и скорбностью на лицах, что и на минуте молчания? Антон не рассчитывал на то, что их тут ждёт чаепитие с тортиком или фуршет с шампанским, но настолько он привык, что даже с самим Дусмухаметовым и на съёмках, и за кадром атмосфера всегда по-хорошему беспечная, удерживающая один уровень между зрителями и выступающими, командой и командующими, что сейчас это мгновение вдруг растягивается в вечность и кажется каким-то сюрреализмом.       А где димкино «Здорово, писюны», как в телеге? А почему Стас не тянет на весь офис: «Алмазы мои» в качестве приветствия? И даже Оксана не ворчит за опоздание? Ну, не настолько же всё серьёзно… или настолько? А тут вместе с Дусмухаметовым и Джанибекян, и Золотарёв — охуеть просто.       — Ну, чего как неродные, — первым подаёт голос Стас, и тон у него какой-то дёрганый, нервный, хотя и видно, как он чуть ли не отчаянно старается сохранять их пресловутый мотив с «настроение каково? во». Получается не сказать чтоб прям ободряюще, но за попытку Антон мысленно ставит троечку.       Вслух же он не говорит ничего, молча вешая куртку на вешалку и устремляя свой взгляд к дивану, где сидят Дима, Серёжа и Оксана. И они даже уже начинают двигаться, чтоб освободить побольше места и ему, и Арсению, но в Антоне будто что-то щёлкает резко — и он машет рукой, опираясь на стену, руки на груди складывает и исподлобья, прищурившись, обводит глазами образовавшееся собрание. Арсений на сам диван тоже не садится, но опускается на подлокотник, закинув ногу на ногу — и Антон бы даже улыбнулся этому воробью на жёрдочке с павлиньей грацией и орлиной внимательностью, но не до этого сейчас.       Его скромных познаний в психологии хватает для того, чтобы без умных книжек и квалифицированных врачей понять, что уже даже поза, которую он принял — самая закрытая из всех возможных, но и не Антон этот разговор инициировал, надо начинать с этого. И пусть уж тогда говорят те, в чьи обязанности по идее входит всегда знать, что делать.       — Давайте так: мы все в этот скандал втянуты не по своей воле, так что правых и виноватых искать сейчас не будем, — начинает Слава, и у Антона вроде с одной стороны от сердца отходит страх за то, что на него и на Арсения повесят все грехи и все проблемы, но с другой — тон у Дусмухаметова вот вообще не лёгкий.       Серьёзный, каким он бывает, на самом деле, редко именно в таком проявлении этого качества: тот серьёзно, конечно, относится ко всем съёмкам и проектам, но там он ещё добивает шутки, даёт ненавязчивые советы, прислушиваясь и к их мнению, смеётся вместе со всеми, когда реально смешно, а сейчас нет ни намёка на того Дусмухаметова, которого Антон привык за последние несколько лет в эфире видеть и слышать.       Напряжённость не отпускает, а только усиливается за незаканчивающуюся вечность той секунды, которую Слава тратит на то, чтоб вдохнуть и продолжить.       — Дело в том, что мне совершенно всё равно, что между вами происходит, если это не мешает взаимодействию, а это, очевидно, не мешает, хотя, даже не буду культурно выражаться, я охуел, когда увидел, — Дусмухаметов складывает руки на груди и смотрит вроде бы на них, но куда-то сквозь. Жутковато. — Но, если позволите, тему отношений отодвигаем на задний план как уже установленный факт, не делаем из самого него катастрофу, а разбираемся непосредственно с последствиями.       — Штраф? — спрашивает Арсений, и Антон невольно на его голос оборачивается практически в первую же секунду звучания.       Штраф? Если бы всё было так просто и если бы можно было просто откупиться и делать дальше вид, что ничего такого не было, Антон бы, вот честно, и на Мальдивы забил, и на кроссовки, которые толком не очень-то и нужны, а стоят, как полкрыла от самолёта, и на всё остальное, от чего можно отказаться без угрозы для нормальной жизни. Перебился бы, но чует же — если бы только штраф.       — В целом, вполне может прилететь за пропаганду гомосексуализма, — подтверждает его догадки Золотарёв и чуть хмурится, вспоминая: — Муз-ТВ за премию, где Дава с Киркоровым приехали в образе женихов, в прошлом году обвинили и кинули на лям.       — Но вообще бог с ним, с этим миллионом, — и Дусмухаметов даже рукой отмахивается, мотая головой, как будто речь идёт о сущих копейках. Но в масштабах телеканала, в общем-то, почти так и есть, и Антон не до конца осознаёт, наверное, но всё же понимает. — Нам «Импровизация» принесла гораздо больше, если математически подходить к этому вопросу, так что штраф заплатим, если прилетит. Но вот что опасно — возможно ещё приостановление деятельности на девяносто суток, и вот на этом мы можем потерять гораздо большие деньги.       — А как мы тогда уже шесть лет в эфире гейские шутки шутим? И не только мы, а всё ТНТ вообще? — Антон в этих юридических вопросах не подкован от слова совсем, но ему правда это непонятно. Почему? И почему именно теперь появляется вероятность штрафа, хотя видео было слито не в эфирную сетку, а в интернет?       — С этим вопросом только в Роскомнадзор, — вздыхает Стас. По лицу, кстати, тоже откровенно заёбанный то ли подобными рассуждениями, то ли в целом всем тем давлением, которое сейчас ложится на них. — Слив уже разлетелся, все всё увидели, поэтому есть вероятность, что просто тот факт, что вас двоих показывают по телику, будут расценивать, как пропаганду.       — А из-за скандала и конкретно вы со своими проектами, и, возможно, весь канал может потерять рекламные контракты. Часть целевой уйдёт, потому что сами знаете, как старшее поколение относится к людям хотя бы немного нетрадиционной ориентации, — вписывается в разговор ещё и Джанибекян, и от этого наступления со всех сторон Антону хочется просто спрятаться куда-нибудь, но он по-прежнему смотрит на всех исподлобья, как будто самый важный тут, хотя нахуй никому не сдались его гордость и обида, когда дело касается таких огромных денег.       Не будь Антон связан условиями телеканала, будь он каким-нибудь блогером или тиктокером, то разгребать пришлось бы гораздо меньше, а шумиха ограничилась бы интернетом. И во всех красках ему, конечно, не расписывают все появившиеся риски, но и краткого перечисления возможных последствий становится достаточно, чтобы закопаться в вине. И, к сожалению, не в том, которое красное или белое, измеряющееся сладостью и сухостью.       — Отлично, — глухо отвечает Арсений и поджимает губы, уводя взгляд куда-то в сторону. Серёжа, сидящий на диване у подлокотника, на котором умостился Арс, тянет ладонь к его плечу, но Арсений аккуратно ведёт им, молчаливо не разрешая прикоснуться — и Антон не знает, что сейчас у него в голове вообще происходит, если даже от касаний Матвиенко он уходит, сторонясь их. — Наши действия?       — Это сложный вопрос, и для этого, собственно говоря, мы все сейчас здесь, — Дусмухаметов, в отличии от Джанибекяна, своим тоном даёт хоть какую-то надежду на то, что что-то хорошее всё же получится, что-то правильное придумается, и Антон цепляется за него среди одного большого страха и неизвестности, как цеплялся кучу лет назад, когда стоял с ноутбуком и боялся постучаться в дверь, чтоб зайти к нему на редактуру перед первым и последним своим выступлением в Камеди.       И Антон ждёт его слов, рассуждений, предложений, идей — хоть чего-нибудь. А Слава всё это ждёт от него. От них. Есть ли у Антона в голове хоть что-то, кроме заунывного ветра? И должен быть взрослым человеком, и должен за себя отвечать, быть уверенным в том, что в один прекрасный момент, когда понадеяться будет не на кого, он сможет понадеяться на себя, но это всё в идеале — в реальности Антон тупо стоит и тоже ждёт.       Чуда какого-то, наверное.       — Мы с пацанами разговаривали… с Позом и Серёжей, — запнувшись, Стас поправляет сам себя, но стойко продолжает, хотя с каждым словом теряет даже напускную оптимистичность: — Точно отменяем ближайшие концерты с переносом подальше, февральский пул откладываем. Ютубные, гостевые и рекламные съёмки туда же, на канал ничего не выкладываем временно тоже. По поводу сетки… честно, не знаю. Если остановить вообще всю деятельность, то люди могут накинуться ещё больше с требованием официальных комментариев, а те, кто, может быть, ещё не в курсе, полезут узнавать, почему шоу сняли с эфира, и будет очередной виток скандала.       — Я думаю, что саму «Импровизацию» мы оставляем, пока не закончится отснятое, но комментарии в соцсетях лучше закрыть, — задумчиво решает будто даже не с ними, а с самим собой Золотарёв. — А новые «Команды» у нас назначены на 4 февраля, да? Значит, там премьеру откладываем.       И Антону хочется что-то сказать, хочется возмутиться, сматериться, да хотя бы какой-то звуковой сигнал подать, чтобы показать, что он всё ещё здесь, что они решают якобы вместе, а на деле просто ставят перед фактом — но он молчит. Молчит, потому что его не спрашивают, молчит и ничего сказать не может, потому что уже и слов, кажется, тупо нет. А что ему остаётся?       Минус концерты. Минус съёмки. Минус премьера новых «Команд», в которые вкладывался, как в родное дитя, не только он, но и сотни человек со всех уголков страны. А ещё минус возможность баловаться масками в сторис вплоть до того момента, пока не будет дан официальный комментарий от него, от Арса, от всех остальных, кто связан с командой «Импровизации» и ТНТ в целом. И всё — временно, но никто не говорит, насколько это затянется, а в будущее заглядывать Антону до мурашек жутко.       Потому что будущего — телевизионного, ютубного, медийного — может уже не быть, и этот вариант развития событий оказывается гораздо ближе к реальности, чем он мог представить.       — Но мы же не закрываем шоу? — только и получается выдавить вопрос, тревожащий больше всего.       Оксана уводит взгляд к окну. Серёжа с Димой коротко переглядываются и выжидающе смотрят в сторону Дусмухаметова и Джанибекяна, а Стас нервно стучит пальцами по подоконнику, на который опирается спиной.       Невозможно. Невозможно поверить, что спустя шесть лет, успешных и прибыльных, они почти падают с этой тонкой грани, и не из-за приевшихся форматов, не из-за падения охватов, не из-за карантина или других внешних обстоятельств — сука, из-за того, что сложилось в их коллективе так, что мужчина чувствует себя счастливым в отношениях с мужчиной, и эта информация стала народным достоянием без их желания и ведома.       И молчание повисает настолько тяжёлое, что кости в грудной клетке хрустят и трескаются пополам. Антон перехватывает взгляд Славы, а тот смотрит на него так внимательно, задумчиво, но ладно бы так — самое страшное, что смотрит будто бы даже сожалеюще. Антону в последнюю очередь хочется видеть именно такой взгляд, но он почему-то глаз оторвать не может, хотя с долгим контактом глаза в глаза у него с большинством людей туго, неловко и некомфортно.       Внутри просыпается зелёный паренёк, дрыщавый и нелепый воронежский квнщик, а в нём — маленький мальчик, смеющийся по всем пустякам и мечтающий попасть в телевизор. И они так и рвутся наружу, так и рвутся одновременно с отчаянием и надеждой докричаться до Славы Дусмухаметова — разве он позволит? После трёх лет пилотов, после оказанного доверия, которое не только было оправдано, но и показало реальные результаты в эфире? После истории из разряда «всё или ничего», после судьбы шоу, качавшейся на тоненькой ниточке? Разве позволит спустить всё это в трубу? Он же поверил, доверил, помог, разве может самому же себе противоречить в этом теперь?       — Посмотрим по обстоятельствам, — вместо Дусмухаметова отвечает на его вопрос Джанибекян, и от этой короткой и лаконичной фразы, дающей понять и всё, и ничего одновременно, у Антона внутри что-то ломается с глухим треском.       — С одной стороны, шум точно поднимет охваты, — задумчиво начинает рассуждать Золотарёв, прерывая короткую возникшую паузу, и Антону хотелось бы, конечно, сказать, что нихуя это не преимущество ни для него, ни для Арса, и вторжение в личную жизнь оба ненавидят, потому что боятся, но для Кости это вроде как даже преимущество, и Антон, выслушивая мысли руководства, стоит и молчит в тряпочку. — Но всё-таки это не тот случай, когда поговорили и забыли, и это не совсем из оперы скандалов о том, кто с кем трахается и кто с кем разводится, хотя даже там критикуют и говном заваливают. У вас будет гораздо жёстче в силу ориентации, вы должны это понимать.       А до этого Антон, конечно, был уверен, что никто и внимания не обратит, ага. Разве их правда считают настолько тупыми? Или в этих предупреждениях неумелая, неуместная аккуратность, что-то типа мягкости к жертве? Антон не знает, не понимает, откровенно не вдупляет, что и как им хотят донести, потому что лучше уж говорить прямо и рубить с плеча, чтобы сразу был ясен исход, чем ходить вокруг да около и мучить неопределённостью.       И вопросов, конечно, много, но на ряд основных получить ответ именно сегодня, именно сейчас просто необходимо. Будет ли «Импровизация» и всё дочернее жить дальше? Где, кому и в какой форме давать официальный комментарий? А главное, что говорить-то? Оправдываться, юлить, отрицать, подтверждать или просто делать вид, что это всё не про них?       — Хорошо, но с экономическими и организационными вопросами должны, я думаю, разбираться люди, которые на постоянной основе за это ответственны. Каких действий вы ждёте от нас с Антоном? — будто читая мысли, задаёт вопрос Арсений, и Антон ловит на секунду его взгляд — прямой, открытый, но такой холодно-стеклянный, что становится не по себе. Свои собственные глаза он опускает и прячет, потому что кроссовки, очевидно, гораздо интереснее.       — От вас нужны слова, — даёт чёткий, но на деле ни разу не понятный в реализации ответ Дусмухаметов. — Мы можем попробовать замять ситуацию, хотя я не могу сейчас сказать, как именно мы будем это делать. На том видео вас, конечно, здорово засветило, плюс локация по виду совпадает с той, в которой вы и должны были быть, поэтому вряд ли получится выбрать тактику отрицания и утверждать, что на видео не вы, но если дать жёсткий комментарий о том, что между вами ничего нет и быть не может, и не так, как обычно, говоря про девушку или додумки, а вот прям обрубить на корню, то, возможно, рано или поздно сведём всё на "нет". Но в таком случае временно по максимуму нужно будет ограничивать любые взаимодействия и отношения на публике, чтоб лишний раз не провоцировать, возможно, больше гомофобных шуток — и я понимаю, что никому этого не хочется, что это тоже повлияет на репутацию, но, по крайней мере, для большинства зрителей, которые наблюдают вас именно по ТВ, можно создать видимость, что ни к каким геям отношения вы не имеете и друг к другу, соответственно, тоже. С интернетом сложнее, там аудитория моложе в разы, но тут только сильнее гнуть линию Антона и Иры, когда всё немножко поуляжется, чтоб перенести внимание на них и поставить в противовес кадрам с Арсом. Но если удариться совсем в крайности и предположить, что отмазаться не получится, то может сложиться необходимость уйти с ТНТ и, возможно, вообще уехать из России и исчезнуть из русского медиаполя, и это я не только как продюсер говорю, заинтересованный в успешности наших проектов, но просто как человек, который вас знает и думает о вашей же безопасности. Не нагнетаем, но готовимся к худшему.       И Слава даже продолжает что-то говорить, с ним в разговор вступает Стас, Дима и Серёжа что-то спрашивают, уточняют, но для Антона будто бы глохнет всё, и он не может толком разобрать, о чём идёт дискуссия, хотя ему бы послушать, потому что в такой ситуации каждое слово важно. У него из-под ног земля не уходит, нет, просто на голову кирпичом падает это осознание — они с Арсением против целой страны с гомофобным менталитетом не попрут, сил не хватит. И каналу не выгодно работать с ними, если не выйдет отмазаться, и рекламодателям, и словить можно не только хейт, но и реальные угрозы, а уезд из страны становится несмешной шуткой, потому что и не шуткой становится вовсе.       Это выбор без выбора — либо отрицать всё, либо валить, пока не поздно. Отказываться от своих чувств, от малейшего даже пожатия руки и взгляда в сторону Арсения, выказывать открытое презрение в сторону геев — если Антон на это согласится, то он может смело хоронить самоуважение, гордость и принципиальность, себя настоящего может просто хоронить. А если не согласится, то его не примет здесь никто, и пошёл бы он на все четыре стороны, а, может быть, сразу нахуй — и это ему ещё повезло с руководством, потому что под эгидой какого-нибудь Эрнста вылетели бы они отовсюду и ещё и узнали об этом в последнюю очередь, из свежих заголовков.       В ушах стоит беспрерывный звон, и Антону кажется, что он слышит буквально все звуки мира, кроме своего собственного голоса — и настоящего, и внутреннего. Смотрит — и не видит, потому что сфокусировать взгляд не получается. Стоит, подпирая стену, но вдруг только кажется, что стоит, и если сделает хоть один шаг — упадёт, перевязанный по рукам и ногам в своей несвободе?       Ничего не слыша, не видя и, кажется, даже не ощущая, Антон, сам не осознавая, каким образом, удаляется всё дальше и дальше — вон из кабинета, по лестничным ступеням и мимо ресепшена, и свежий воздух на улице в лёгких чувствуется ядом, заставляя лишь сильнее задыхаться. Движения получаются дёргаными, рваными, едва ли контролируемыми, Антон трясёт вспотевшие подрагивающие руки, чтоб привести их в порядок, но ничего хорошего из этого не выходит, и он становится таким жалким, немощным, что не может даже нормально пачку сигарет из кармана вытащить и зажигалкой щёлкнуть, чтоб пальцы себе не подпалить.       Делает затяжку — закашливается, хотя курит-то уже сколько лет? Со зла затягивается ещё сильнее, насилуя организм, которому нужно сейчас просто отдохнуть, отойти от информации, которой оказалось на сегодня уже достаточно, чтоб вывести из строя все внутренние органы. Вся эта дрожь — блажь. Всё происходящее — грёбаный цирк с конями.       И этого всего нет, не существует, не бывает. Ничего общего с реальностью.       — Шаст, блять, — в спину впечатывается тепло до боли знакомого тела, руки крепко сжимаются в кольцо на его груди, дыхание сбивается, а голос дрожит.       Антон молчит и курит.       — Они дали нам время до пятого февраля, — тихо, сбивчиво, с отдышкой, как будто марафон пробежал, шепчет Арсений, приникая ещё ближе и ещё отчаяннее, и лбом вжимается в загривок. Антон чувствует его дыхание на шее и закрывает глаза, усмехаясь так, что на языке застывает горечь — до пятого февраля, серьёзно? Хороший подарок на шестилетие.       — А что потом?       — Потом нужно говорить окончательно, соглашаемся на их условия или нет.       — Пидора ответ.       — Шаст… — и Антон не видит Арсения, но представляет себе до малейшей детали по одному лишь голосу и ощущению его, стоящего за спиной, насколько растерян он сейчас, насколько закрыт и замкнут, насколько битое стекло у него там остаётся вместо глаз. Это даже больнее, чем всё остальное.       — Арс, я не могу так, — Антон не объясняет, чего именно не может, но Арсений его понимает. Точно понимает. — Просто, блять, нахуй всё, сука, я не могу так.       — Я тоже, — голос Арсения предательски обрывается, но он продолжает, кажется, самому себе не веря, но, по крайней мере, очень стараясь эту веру в голос вложить: — Но мы ж должны смочь — всегда могли, и теперь тоже сможем. Да?       Небо тёмное. Сигарета горчит. В горле дрожит кадык. До пятого февраля им ещё разрешено друг друга любить, и это звучит, как какой-то абсурд, но абсурд заменяет страх ровно до того момента, пока Антон не осознаёт, что у них есть меньше недели.