Беззвучный режим

      В себя Шэнь Цзю пришёл в госпитале — правда, в этот раз на койке.       Пахло потом, мазью из лисеглазника и храмовыми благовониями. Потолок палатки просел под весом снега, а значит, сейчас поздний вечер, стенка заметно колыхалась слева, как раз рядом — он в северном конце госпиталя, здесь никого с Аньдин нет.       Уже хорошо…       Глаза болели и закрывались сами. Болело горло и уши, ныла вся грудина, жгло ноги, жарко, дурно… Средний даньтянь, который отвечал за эмоции, скручивало, точно желудок при отравлении, кололо, ци безостановочно колебалась, темнела и напоминала море перед штормом. Сил не было.       На краю сознания крутилось что-то важное, яркое, восторженное, какая-то мысль, но мозг совершенно не работал. Свернувшись клубком, чтобы было легче, Шэнь Цзю только успел погрузиться в жаркую липкую дремоту и чуть не выкашлял горящие огнём лёгкие, что значило, нормального лекарства в запасниках не нашлось. Медитации откладывались.       Знакомый адепт с Цяньцао подошёл — вернее, ворвался в палатку — удивительно быстро и, заметив, что привлёк внимание, почти с порога спросил: «Хорошая новость и плохая новость, с какой начать».       Шэнь Цзю равнодушно махнул рукой и, опершись на локоть, с трудом сел. Без разницы. Мельком окинув палатку апатичным взглядом, он буквально наткнулся на великого мастера Учэня, который уже мог сидеть и наблюдал за ним.       М-м. Так вот почему целитель так быстро пришёл.       ВИП-палата.       Удивительно, что его, низведённого на уровень служки для слуг, сюда положили.       Огладив короткую бородку клинышком, вставший рядом с его койкой и заслонивший весь обзор целитель затараторил: «Ты был в шаге от того, чтоб… превратит… в человека-свинью, потому чт… чуть не отморозил себе ноги и руки. Откопай теб… Е Ши из того сугроба хоть на полчаса позже и пришлось бы ампутировать. А так отделался воспалением лёгких».       Выпив протянутую пиалу гадости, в чьём составе узнавалось сильно разведённое лекарство, которым его в прошлую зиму пичкал Му Цинфан, Шэнь Цзю ответил: — Это хорошо. Спасибо. Что спас. А плохая новость.       На него посмотрели как на немножечко психа. «Это и была плохая. Ты со своим воспалением лёгких не пойми когда на ноги встанешь».       Приподняв уголок губ и отставив пиалу, Шэнь Цзю едко ухмыльнулся и парировал: — Это для вас плохая новость. Мне хорошо.       Целитель, казалось, был готов вот-вот лопнуть от возмущения. Рывком дёрнув одеяло на ноги нежелательному пациенту, он только открыл было рот, затем закрыл и снова открыл, начав бурчать: «У тебя эмоциональный «лёд» в среднем даньтяне, это наложилось на прорыв, поэтому не вздумай медитировать. Кстати, прорыв — это была хорошая новость. Поздравляю. На Аньдин духовного оружия практически ни у кого нет».       Шэнь Цзю равнодушно кивнул.       Сейчас воспоминая о том странном звоне в ушах не вызывали абсолютно никаких эмоций.       Главное, приём им стимуляторов и правда никто не заметил, значит, травник не солгал. Даже прорыв произошёл — сколько бы Шэнь Цзю его ждал, самосовершенствуйся одними своими силами? Год, три, пять? Десять? А так, два месяца — и в дамках.       Стоило только целителю убежать к другим больным, как внимание спящего с открытыми глазами, неспособного от болезненной слабости даже руку поднять Шэнь Цзю привлёк великий мастер Учэнь: «Амитофо, молодой мастер Шэнь. Этому старому монаху не довелось поблагодарить вас за бесценную помощь, оказанную его младшим братьям раньше, так позвольте сделать это сейчас. Не все из них были готовы расстаться с жизнью».       Зацепившись за странность во фразе, Шэнь Цзю оглядел умиротворённого великого мастера и хмуро спросил: — А вы. Готовы умереть.       Сморщенные от старости губы пожилого монаха растянулись в бестелесной улыбке, а в выцветших до серебра некогда карих глазах замерцало понимание. Молитвенно сложив руки, он ответил: «Глупо бояться своей гибели. Как спелые плоды висят на ветвях, готовые каждую минуту сорваться, так и смертные, едва родившись, находятся в постоянной опасности смерти».       Оу.       Шэнь Цзю несколько разочарованно отвернулся. Он не мог похвастаться подобным уровнем просвещённости. Что-то вяло ответив, Шэнь Цзю явно являл собой жалкое зрелище, раз его попытался утешить незнакомый человек: «Этого старого монаха посвятили в постигшее вас несправедливое наказание. Но вспомните, никогда не было, никогда и не будет никого, кого бы постоянно порицали, молодой мастер Шэнь. Как нет и того, кого бы всегда хвалили. Поэтому пусть мысли о произошедшем не беспокоят ваш разум и душу».       Шэнь Цзю, даже не досмотрев чужую речь, отвёл взгляд.       Легко другим говорить…       Вернее, цитировать Будду.       Ты работаешь, стараешься, а потом всё сводят на нет, ай, да что он ноет?! Точно девчонка, ещё и настроение плаксивое — отвратительно! Даже выспаться не получится в общей палате, будет всю ночь глаза в потолок пялить.       Наверняка ведь ещё весь свет потушат. Даже не наверняка — точно.       Однако вслух всеми силами пытающийся абстрагироваться от попавших в самую душу чужих слов Шэнь Цзю ответил не сразу и вовсе не на сказанное. Разлепил ссохшиеся губы и, с трудом напрягая першащее, скребущее горло, выдавил из себя почти послогово: — Не сто-ит… Звать меня мастером. Это смешно.       Мастера не болеют простудой.       Мастера не бывают рабами.       И не подавляют в себе позорное желание разреветься от обиды за всю свою долбанную жизнь.       Но великий мастер Учэнь лишь утешительно улыбнулся и, поднявшись со своего места, попросил разрешения присесть на край койки Шэнь Цзю. На фоне растёкшихся оранжевых одежд собственные болезненно-бледные тощие руки казались серыми. Впервые за прошедшие месяцы увидев их — именно их, а не держатель для кисти, — Шэнь Цзю едва сдержался, чтобы потрясённо не повертеть свои руки перед глазами и не метнуться к зеркалу. Когда он так похудеть успел? Раньше-то тощим был, а сейчас, кажется, одна кожа да кости остались.       Хотя… Какая разница?       Усталый взгляд встретился с умиротворяющим. Дарящим абсурдную и мучительно необходимую сейчас веру в себя и весь мир. «Вы именно молодой мастер. И все, кому вы помогли, мои слова подтвердят. Вы не слышите похвалы и слов благодарности, но это не значит, что их нет. Вы считаете, что ваши труды никто не оценит, никто не заметит, но не думайте легкомысленно о добре иль зле: «Оно не придёт ко мне». Ведь кувшин наполняется от падения капель. Как глупый наполняется злом, так умный наполняется добром, даже понемногу накапливая его. И ваш кувшин наполовину полон добром».       Смущённо, завороженно, словно в трансе следя за движениями чужих губ, между которыми порой мелькали удивительно крепкие для старика зубы, Шэнь Цзю наконец услышал причину боли в животе и отвратного состояния ци: «Из-за наложившегося на прорыв эмоционального волнения ваш средний даньтянь покрылся «льдом» и негативные чувства стали в разы острее, но не поддавайтесь им и вспомните, скольким людям вы помогли и сколько из них остались вам благодарны. За эти два дня, что вы не приходили в себя…»       Два дня?!       Шэнь Цзю точно бросили в прорубь!       Два дня, ужас, позор, да даже младшие ученики столько без сознания не валяются! Шэнь Цзю едва сдержался, чтобы не уронить лицо в ладони. Какое же он ничтожество, об этом ещё и весь лагерь знает!       Стремительный поток самоуничижения, что затопил ясный рассудок, прервался плавными движениями сморщенных губ: «Не надумывайте себе лишнего — я имел честь наблюдать за вами. Слышать о вас от других. Вы внимательны. Вы всегда размышляете — ваш разум никогда не пребывает в праздности. Будда Шакьямуни говорил: внимание — это путь, который ведёт к освобождению от смерти, отсутствие же размышления ведёт к смерти. Внимательные не умирают; лишённые внимательности уже подобны мёртвым. Размышление — путь к бессмертию, бодрствующие в размышлении не умирают никогда; легкомысленные и неведующие подобны мёртвым».       Внутри что-то треснуло.       Больно!.. Облегчающе…       Шэнь Цзю сполз из сидячего положения в полулежачее, едва сдерживаясь, чтобы по-детски смущённо не спрятаться с носом под одеялом. Кожу на щеках запекло. Его уже не раз благодарили за помощь, даже подарки дарили, но всё это воспринималось иначе, как-то естественно. Сейчас же в мёрзнущей груди разлилось тепло — не только от стеснения, но и от удовольствия.       Так приятно, когда твой труд замечают и хвалят ценители. А не просто принимают как должное.       Теребя рукав вечно беспокойными пальцами, на которых чернели въевшиеся пятна туши, Шэнь Цзю с неизъяснимым волнением поднял взгляд с чужих губ на мягко лучащиеся глаза. Великий мастер Учэнь явно жил по заповедям Будды: бессмертие может быть достигнуто только непрерывными деяниями доброты, и совершенство достигается состраданием. Самое необходимое — это любящее сердце.       Иначе его стремление помочь постороннему человеку, который ещё и нос воротит, было не объяснить.       В этот момент великий мастер Учэнь выглядел обеспокоенным, и выражение его лица, движение бровей, складка между ними казались удивительно знакомыми. Не подозревая, сколько эмоций вызвали предыдущие слова, пожилой монах закончил свою мысль: «Поэтому не смотрите на тех, кто мёртв при жизни, молодой мастер Шэнь, — следуйте к бессмертию, ведь вам открыта к нему дорога».       Ни благодарить, ни грубить не хотелось. Не было смысла язвить и уверять, что он будет перерождаться в кругу сансары вечно, ибо просветления ему не видать, и тем самым нарываться на лесть и похвалу. Впервые в жизни настолько смущённому чужими словами Шэнь Цзю не хотелось реагировать, чтобы не показать свою слабость, свою жажду признания, жажду уверенности в себе, веры в него других людей, но вместе с тем хотелось, чтобы великий мастер Учэнь понял это сам!       И ведь… Он понял. Без слов.       Видя это в чужом лице, в улыбке, что таилась в лучиках морщин вокруг добрых, по-настоящему добрых глаз, Шэнь Цзю вспомнил о наступившем кануне нового года и традициях буддийских и даосских монахов предсказывать в это время судьбы людей, поэтому перевёл чужие слова в шутку: — Этот Шэнь благодарит. За пред-новогоднее предсказа… Кх!       Пересохшее горло загорелось, и его скрутило, пока грудная клетка часто и тяжело сокращалась, так что ни вдохнуть, ни выдохнуть. Длинная фраза, которую до этого он мог достаточно ровно произнести, из-за болезни опять перешла в область мечтаний.       Откашлявшись, Шэнь Цзю вытер выступившие на глазах слёзы и что-то бессвязно пробормотал, извиняясь и хмурясь.       Вот ведь.       Правильно говорят сутры: всё, что чувствуется, связано со страданием. Наверное, ему стоило стать буддистом.       Может, ещё не поздно стать послушником в Чжаохуа?       Перегревшийся мозг выдал картинку, как Шэнь Цзю, облачённый в рясу, самозабвенно медитирует на горе, а солнышко припекает блестящую лысину…       Бр-р-р!       Уловив явственную смену настроения, великий мастер Учэнь указал пергаментно-коричневым пальцем на лицо продолжающего откашливаться и подавляющего рвущийся смех Шэнь Цзю и мягко, тепло-тепло улыбнувшись, с неожиданной хитринкой добавил: «Знаете, моему лучшему ученику на всю жизнь полюбились одни слова Будды: о своём здоровье надо заботиться. Убивая своё тело, мы лишаем разум — наш единственный светоч в этой жизни — возможностей освещать нам путь. О теле мы должны заботиться, а не убивать его. Поэтому, пока есть время, поспите и отдохните, молодой мастер Шэнь. Бессонница — это удел стариков».       И непринуждённо, точно не чужака, а родного внука, легонько похлопал потрясённо замершего Шэнь Цзю по холодной руке своей суховатой, но всё равно по-старчески мягкой ладонью.       Отодвигаться и уж тем более хвататься за нож от мужского прикосновения не хотелось. Удивительно…       Великий мастер Учэнь не вызывал никакого опасения и отвращения, никаких защитных рефлексов — только мягкое тепло в измученной груди. Боль в среднем даньтяне ослабла настолько, что практически не ощущалась. Разум охватила тёплая туманная пелена, оставшаяся от прежнего льда, а волны ци затихли, оставив лишь лёгкую рябь на глади вод.       Шэнь Цзю заметил ниточку чужого вмешательства лишь из-за того, что точно так же Му Цинфан помогал ему укротить ци и направить её в нужное русло. Только ци Му Цинфана, несмотря на добросердечие его характера, напоминала хирургический инструмент — скальпель или пинцет, — в то время как ци великого мастера Учэня укутывала шерстяным одеялом, умиротворяла, усыпляла.       Все помыслы отошли вглубь сознания, и то, от кого он слышал слова о здоровье, мирно уснувший Шэнь Цзю вспомнил только посреди ночи. К сожалению, на следующее утро великий мастер Учэнь уже покинул лагерь, и спросить имя того любимого ученика уже не удалось.       Однако Шэнь Цзю был готов голову отдать на отсечение, что это Му Цинфан.       При мысли о нём в груди заскребло смутное чувство стыда. Он ведь говорил не торопиться, а Шэнь Цзю себя едва в могилу не свёл. Да и… что он скажет, если Му Цинфан спросит, откуда такой быстрый прогресс? Кому, как не ему, знать, с какой максимальной скоростью Шэнь Цзю мог самосовершенствовать тело и дух.       Хотя какая разница, ну спросит и спросит — Шэнь Цзю ответит, что просто медитировал абсолютно всё свободное время по ночам! Да и почему он вообще оправдываться должен? Ещё и перед посторонним.       Как назло, именно сейчас, пока он был в палатке один, в «гости» зашёл травник с требованием оплатить долг. Объяснив, что рукописи на передержке и он ничего дать не может, Шэнь Цзю выбил для себя ещё пару дней кредита. Иначе ему пригрозили тем, что о его «кражах» запрещённых препаратов станет известно кому надо.       Шэнь Цзю улыбнулся травнику на прощание: в ход пошли шантаж и угрозы.       Ещё за дни наказания решив для себя, что уж чем-чем, а своими чудом спасёнными наработками он ни с кем делиться точно не будет, Шэнь Цзю задумался, как можно будет убрать адепта Цзуйсянь, чтобы его смерть осталась незаметной и при этом слишком сильно не ударила по нагрузке на остальных целителей и травников, которые и так зашивались в работе.       Пара мыслей была.       Ещё до рассвета к нему снова заскочил целитель и, передав дозу лекарства, делился восхитительной новостью: «Прости, но через десять минут нужно освободить койку, Е Ши приволок новых раненых, а ты можешь досыпать в палатке номер три-семь. И да, возрадуйся, тебе дали разрешение на возвращение в школу».       Добби свободен?       Шэнь Цзю саркастично поднял одну бровь. С чего бы вдруг?       Не порывающийся его осмотреть целитель, уже знающий, что это чревато, только измерил пульс и, удовлетворённо хмыкнув, пояснил: «Как знал, что тебя к учителю старейшины Му надо положить. О чём это я, вот. Даже в нынешних условиях горные лорды обязаны контролировать полноценное закрепление новой стадии самосовершенствования. Это опасный этап, а у тебя он настал слишком внезапно, в слишком опасной зоне да ещё и наложился на болезнь лёгких и «лёд» в даньтяне. Поэтому через два-три дня вместе с обозом отправишься школу, а пока ты освобождён от работы».       Не обращая внимания на кислое выражение лица целителя, Шэнь Цзю с облегчением выдохнул и спросил: — Где учился Му-шиди. «В храме Чжаохуа. Старейшина Му ведь долгое время приглашённым адептом был, поэтому те, кто знал его ещё в то далёкое время, включая горных лордов, зовут Му Цинфана «старейшиной». Шисюном или шиди его только зелёная молодёжь зовёт».       Вот оно как. — А как он… Старшим адептом стал. «Его заставили, считай. Старейшина Му и Учитель, ну, в смысле мой учитель, Бай Ижэнь, они друзья давние. Учитель, несмотря на то, что горным лордом является, сам у старейшины Му учился, потому что вдвое моложе. Вот такие вот порой выверты случаются».       Иначе и не скажешь. И почему он всё это у Му Цинфана сам не спросил?       Предпочтя сейчас не задаваться этим вопросом, Шэнь Цзю решил сосредоточиться на текущих событиях и, когда его на пару минут оставили одного в палатке, упал обратно на долгожданную кровать.       Есть в жизни счастье. И оно в мелочах.       Вечером удалось выбраться к старейшине Чжу, чья палатка, как и всё, что принадлежало Цветочному дворцу, была расшита золотом.       Бессмертного мастера, который был предупреждён о его приходе, Шэнь Цзю нашёл в весьма задумчивом состоянии и с порога напоролся на пожирающий живьём взгляд. Дать задний ход захотелось мгновенно, однако кто бы ему позволил.       В глазах рябило от обилия золота и нефрита. Занавеси, мебель, настенные свитки, посуда и ширмы. Встав с оббитого златотканым шёлком дивана, старейшина с плотоядной улыбкой, замаскированной под радость, неторопливо и отчётливо, практически идеально, специально для глухого собеседника произнёс: «Здравствуй, А-Шэнь, проходи, садись. Этот мастер уже наслышан о твоих успехах на стезе самосовершенствования. Прими искреннее восхищение этого мастера и его поздравления».       Нервы были натянуты, точно лук перед выстрелом. Предупреждённый о том, что в народ ушли только сведения о его прорыве, но не о болезни, Шэнь Цзю уважительно поклонился, едва заставив себя опустить голову, при этом не отрывая глаз, не моргая, исподлобья следя за каждым чужим шагом. Движением золотых глаз, нефритовых пальцев, колыханиями лаково-чёрных прядей. — Этот Шэнь… благодарит за тёплые слова. И уверяет, — вдох, выдох, дыхалки совсем нет, — исток его успехов — лучшие мастера Цан-цюн.       Не более, чем обмен любезностями и трафаретный ответ.       Ни тени симпатии старейшина Чжу не вызывал, и пускай Шэнь Цзю общался с ним до этого, он понятия не имел о том, какой же мастер человек и чего от него ожидать. Да. Он помог, передержал у себя рукописи. Вот только чем за это придётся заплатить?       Кружащийся вокруг него, точно паук вокруг добычи, малость сутулый мужчина вызывал рефлекторное желание отойти ближе к двери, не говоря уж о более приземлённом — ударить первым, пока не ударили его. Вот только в паутину Шэнь Цзю влип крепко.       Старейшина чуть сощурился. Точно мысли его услышал.       Саркастично улыбнувшись, он презрительно скривил густые брови и пренебрежительно отметил, точно не мог просто на пороге дать Шэнь Цзю рукописи и отпустить: «Цанцюн, говоришь. В таком случае этот мастер потрясён тем, насколько глубоки навыки горного лорда Аньдин в обучении юных героев. Как на свалке может вырасти лотос, сладкопахнущий и радующий ум, так ученик поистине просветлённого выделяется мудростью среди слепых посредственностей, подобных… мусору».       Текучим жестом указав на кушетку и приглашая — приказывая? — присесть, бессмертный мастер сам опустился напротив на диван, так что золото одежд слилось с обивкой, и продолжил весьма занимательный разговор: «Ты бледен и истощён, А-Шэнь. На твоём лице остались одни глаза. Сердце этого мастера обливалось кровью каждый день, когда он видел тебя за грубым трудом, которым впору заниматься буйволам, но не журавлю».       Это Шэнь Цзю-то журавль?       Давно ли?       Подавляя волнение в груди, ожидание удара, ловушки, подставы, чего угодно плохого, Шэнь Цзю плавно опустился на указанную старейшиной кушетку. Сделанная из ароматного дерева чэнь, более знакомого Шэнь Цзю как алоэ, она была покрыта несколькими слоями лака и позолотой, образующей сложный цветочный орнамент. Спина была прямая, словно он палку проглотил, а на лице за эти минуты не дрогнул ни мускул, пока он не увидел, что между диваном и кушеткой стоит накрытый стол.       Шэнь Цзю впервые за долгое время неимоверно хотелось есть: сказывалась усталость, медитации вместо приёмов пищи, десять разгрузочных дней и тот факт, что вчера и сегодня его желудок наполняло лишь лекарство. На середине лакового стола с мозаикой из малахита и граната, между тарелок и блюд из тонкого чеканного золота с деликатесами, которых он даже в поместье Цю не видел, лежала его полностью отреставрированная рукопись.       Точь-в-точь главное блюдо.       И тот факт, что приборов было два, наталкивал на весьма занимательные мысли. И опасные предположения.       Приняв протянутую пиалу с душистым чаем, но не делая ни глотка, Шэнь Цзю поднял настороженный взгляд на чужое скуластое лицо, но за качественной маской старейшины не мог разглядеть истины. Не глядя на еду, от одного аромата которой скручивало пустой желудок, Шэнь Цзю немигающе наблюдал за старейшиной Чжу. Тот в ответ оглядывал гостя, точно голодный пёс — мясную кость. Знать бы ещё, в чём его мясо. Неужели приглянулось его бумагомарательство?       По всему выходило, что да. Занятно.       Разорвав зрительный контакт первым, бессмертный мастер указал на стол. «Прошу, не обидь этого мастера, А-Шэнь, угостись. Я уверен, дома ты вкушал куда как более изысканные блюда, но не обессудь. Военный лагерь накладывает ограничения».       Это отрезвило.       Прикрыв веки и сделав аккуратный глоток чая, чтобы перебить сводящий лёгкой судорогой желудок, нахмурившийся Шэнь Цзю мотнул головой, молча отказываясь от предложения. Он никогда не ел рядом с кем-то — это было одним из табу, что накладывала глухота и желание выглядеть в чужих глазах прилично.       Да, Шэнь Цзю великолепно был знаком со столовым этикетом, с чайной церемонией и внешне к его манерам было не придраться, но сам он никогда — никогда! — не был уверен, что ест бесшумно. Что не чавкает, не хлюпает, не сюрпает.       На любые, даже самые невинные и аккуратные замечания, причиной которых была его глухота, Шэнь Цзю реагировал бурно.       Прежде ему не раз и не два перепадало от Цю Цзяньло за то, что за столом он похож на свинью и едва ли не хрюкает. Частенько подобные реплики брата перебивала Тан-эр, прося не обижать сяо Цзю и уверяя сгорающего со стыда раба, что всё в порядке. Шэнь Цзю так и не узнал, кто из них говорил правду, на самом ли деле он шумит за столом, или Цю Цзяньло привычно бил по никогда не заживающей ране. Заставить себя разделить с кем-то трапезу Шэнь Цзю впервые сумел с Му Цинфаном, во всех остальных случаях соглашаясь лишь на чай.       Мастер Чжу, который продолжал предлагать отобедать, безуспешно пытался спрятать улыбку, но та прорывалась, отчего Шэнь Цзю хмурился лишь сильнее, стремясь скрыть смущение и стыд за себя. «И всё же, я настаиваю. Грубая пища Аньдин ужасна, я верю, но ты ещё не сформировал золотое ядро и инедия тебе недоступна».       Что-то не так.       Что-то конкретно не так, и по болезненному опыту Шэнь Цзю догадывался о том, что исток в его глухоте. Отставив пиалу, он спросил привычно кратко: — Ваша тревога лестна. Но в чём её причина.       И!.. О, нет!       На чужом лице отобразилась такая с детства знакомая, такая ненавистная смесь сочувствия и насмешки! Руки сжались в кулаки, так что их ажно свело. Однозначно заметивший это старейшина попытался было вернуть на лицо маску гостеприимства и ничегонепонимания, но та треснула, и в трещине проглядывала тошнотворная истина. «Не истолкуй слова этого мастера превратно, А-Шэнь. У него нет цели обидеть и уж тем паче оскорбить тебя…»       Взглядом Шэнь Цзю в тот момент можно было убить.       Или спровоцировать на лаконичный ответ, что и произошло: «У тебя урчит живот».       Кровь хлынула к лицу!       Шэнь Цзю подскочил со своего места! Щёки, уши, шея горели! Позорище!!! Как давно?! Кто-нибудь ещё слышал? Вот почему он ненавидит есть вместе с другими, вот почему, ах ты ж, дайте ему меч, он перережет себе глотку! Ужас! Перепугавшийся старейшина вскочил следом, дёрнулся, схватил его за руку! Запястье точно ошпарило, Шэнь Цзю отшатнулся, прочь отскочил, вырвался, споткнулся и!.. замер. Обернулся, чтобы увидеть упавшую кушетку.       Лицо, из семи отверстий которого и так было готово начаться кровотечение, запекло ещё сильнее, щёки полыхали.       Сложивший печать старейшина легко поднял кушетку на место и зачастил: «Тише ты, …беса, что ж ты тако… зашуганный, прости-прости, …мастер сказал сущую глупость, ха-ха, дважды сказ… глупость, вот ведь старость».       Пересилив себя, Шэнь Цзю вернул маску отстранённого недовольства на лицо и, извинившись за случившееся перед бессмертным мастером, опустился на своё место. Стыдоба…       Несмотря на произошедшее, от еды он категорически отказался — не хватало ещё окончательно опозориться.       Осознав, что требуется переходить к основной части спектакля, старейшина мельком взглянул на рукописи, после чего, едва не облизываясь, спрятал клыки, с которых чуть не текла слюна, и залился соловьём: «Можешь забрать свой труд. Это было некультурно со стороны этого мастера, но он посмел ознакомиться с ним и оставить на полях краткие уточнения. Возможно, они тебе помогут. Если же нет, просто не обращай на те каракули внимания. Ты ведь будешь выступать на следующем Собрании Союза бессмертных».       Внявший его речи Шэнь Цзю мельком просмотрел страницы, ответив: — Вряд ли, — и вновь поднял глаза на возмутившегося собеседника. «Как так. Школа Цанцюн прогнила с первой ступени Лестницы в небеса и до купола Зала собраний горных лордов. Она зарывает талант, дарование, гений, подобный твоему, в груды грязного белья и чужих объедков».       Сколько экспрессии.       Глядя на старейшину снизу из-под ресниц, Шэнь Цзю, почувствовавший, как живот снова крутит от голода, всё же сделал несколько аккуратных глотков чая, наблюдая, как чужой взгляд прикипел к его горлу. Хоть бы не поперхнуться.       Уже догадавшись, к чему хочет подвести его старейшина Цветочного дворца, Шэнь Цзю состроил гримасу разочарования и добился требуемого: «Что тебе школа Цанцюн. С твоим ли умом и дарованиями прозябать там, тратить в ней время». — Вы пре-увели-чиваете таланты этого Шэня. «Ничуть. Они купили сокровищницу и вернули жемчуг. Они приняли тебя на обучение, но распределили на пик Аньдин».       Из уст старейшины Чжу похвала больше напоминала паучье кружево. И вызывала совершенно иные чувства, нежели куда как менее замысловатые, но бесценные слова великого мастера Учэня. Огладив меч на своём поясе, старейшина скользнул взглядом по рукописи и продолжил: «Хороший ученик — счастье для учителя. Всем известно твоё искреннее стремление к самосовершенствованию и твоя любовь к знаниям. Что каждую свободную минуту ты посвящаешь не праздным шатаниям и обильным возлияниям, а чтению, каллиграфии и медитациям. И поверь, я могу отличить медитацию от простого сидения, как нас учит "Вим… как? …ирти нирдеша сутра"».       А…       Вималакирти нирдеша сутра.       Шэнь Цзю, читавший "Поучения Вэймоцзе", как та сутра называлась по-китайски, помнил оттуда, что медитация означает неявленность тела и ума в трёх мирах — желания, формы и не-формы, — но старейшина явно имел цель его запутать и потому со всё той же улыбкой продолжил плести словесную паутину: «Или тебе ближе размышления о медитации в "Садд… бла-бла-бла …харламарла… пунда… сутре"».       Как же он ненавидит санскрит.       Как же ненавидит!       "Саддхармапундарика сутра", чьё название Шэнь Цзю мог выговорить исключительно про себя, была одним из тех примеров, когда все его навыки чтения по губам с треском проваливались.       Иностранным языкам Шэнь Цзю был необучаем.       Цю Цзяньло пытался вбить в него знание хотя бы санскрита и тибетского, но для Шэнь Цзю нагромождения согласных и невыносимая длина слов стали непроходимой преградой. Он научился бегло читать на них, писать, но выговорить хоть слово был позорно не способен. Равно как и воспринимать чужую речь.       Старейшина Чжу, обративший внимание на его молчание, решил, что смутил Шэнь Цзю незнакомыми названиями, и произнёс: «Возможно "Сутра белого лотоса высшего учения" слишком…» — Глубоко описывает формы поклонения просветлённым, — позволил себе перебить старейшину Шэнь Цзю и перечислил то, чему была посвящена сутра: — Подношения цветов. Восхваления. Приятная музыка. Благовония.       Несколько раз глубоко вздохнув, он вернул разговор в русло медитаций и со значительными перерывами произнёс, задумчиво глядя не на лицо собеседника, а на изящную каллиграфию на стене шатра: — Медитация — это не-позволение мысли войти в неактивность. Не-уклонение от Истины при одновременном внимании к мирским делам. Ум, не пребывающий ни внутри, ни снаружи. Так гласят "Поучения Вэймоцзе".       Кивающий в такт каждому его слову бессмертный мастер Чжу вновь наполнил пиалы и с хищной улыбкой произнёс: «Меньшего я и не ожидал, А-Шэнь». — А больше.       Опасный вопрос.       Но весьма интересный и ему позволительный. Тем более, что ответ ступил на опасную почву: «Больше я ждал не от тебя, а от другого человека. Я удивлён, что Ван Илян всё ещё не прибрал тебя к своим рукам и не перевёл к себе на Цинцзин». — Что?       Шэнь Цзю был уверен, что у него от искреннего удивления даже проскочила вопросительная интонация. Бессмертный мастер удивился этому не меньше — брови взметнулись наверх.       Отставив пиалу с чаем, он коснулся золотого кольца на пальце и, покрутив то, ответил: «Меч Гункэ, последний воин Чжао совсем ослаб и обленился. Раньше вгрызался в талантливых юнцов, как зверь в шматы мяса, а сейчас растерял все зубы и ослеп. То ли старость на него так влияет. То ли жена. И раз твой небесный талант не оценили в Цанцюншань, стоит ли его тратить».       Откинувшись на своё место и соединив кончики длинных и тонких пальцев, старейшина поднял горящий взгляд на руки Шэнь Цзю, который, не шевельнувшись, лишь крепче вцепился в свою рукопись.       Переведя взгляд с них на его глаза, старейшина Цветочного дворца убрал с лица очаровательнейшую улыбку, таившую в себе жало, и, став предельно серьёзным, выбил почву из-под ног Шэнь Цзю, подарив ему крылья: «Скажите, молодой мастер Шэнь, как вы относитесь к тому, чтобы сменить школу».