Беззвучный режим

      Порой Му Цинфан особенно остро понимал, что шисюн Шэнь не наигрался в детстве.       Что шисюн Шэнь, несмотря ни на что, — сущий ребёнок.       А как ещё назвать того, кто, в начале лета проигнорировав лодку-плоскодонку и сбросив на берегу пруда сапоги, так что те сделали сальто в воздухе с переворотом, резво прыгал по заросшим мхом и тиной камням, каждый миг норовя поскользнуться, оступиться и рухнуть в тот самый пруд да наглотаться там воды — в лучшем случае! Или того хуже — удариться о камень и вынудить Му Цинфана накладывать шины да повязки. Лишь бы не головой ударился, лишь бы не головой, не виском, не затылком, пожалуйста!       А Шэнь Цзю, балансируя обожаемой красавицей Сюя, с которой не расставался ни днём, ни ночью, допрыгал до островка в середине пруда и, нарвав там нужные травы, показал получившийся сноп целителю, мол, столько хватит? А сам стоит, щурит один глаз, в который бьёт солнце, и едва различимо улыбается — редко ведь улыбается, практически никогда.       И вот что сделать? Как среагировать правильно?       Головой покачать, пожурить?       Обидится.       Что ещё хуже — расстроится, искренне расстроится и снова замкнётся в себе, а та кипящая, бурлящая энергия, что порой ворохом ярких осенних листьев прорывалась в нелюдимом юноше, обратится смердящей гнилью и серой моросью.       И что важнее: сколько у Шэнь Цзю есть ещё времени, чтобы запоздало побыть ребёнком, окунуться в детство?       Лето.       Единственное лето, а потом — учёба на Цинцзин и становление старшим адептом, а затем и до инициации поколения «Цин» недолго, а уж на должности горного лорда!.. Какие там игры? Какие вольности? Детство кончится, едва лишь успев начаться, прогорит, точно листья на полуденном солнце и сухом зное, — так пусть у шисюна Шэня будет хотя бы это лето. Будет детство. Короткое, но настоящее.       И потому Му Цинфан поступает иначе: сам улыбается уголком губ, так, чтобы лишь зоркий глаз Шэнь Цзю и заметил, одобрительно машет рукой, показывая давно ставшими привычными жестами:

Хорошо. Возвращайся теперь.

      И горе-помощник прыгает обратно по мокрым холодным камням, на самом последнем поскальзываясь-таки, взмахивая руками, как крыльями, и вынуждая целителя вскинуться, дёрнуться! А потом неодобрительно качать головой и упирать руки в боки под смущённо отведённым взглядом пристыженного юноши.       Хорош. Ой, хорош.       Что сейчас, что на прошлой неделе выдал номер — поймал ежа, что под верандой живёт, а сам сел прямо под окнами. Ёж скрутился колючим клубком, щетинится.       Так шисюн Шэнь, удостоверившись, что его забавы никто не увидит, бросил на него прямо сверху заготовленный кусочек сала и издевательски так заулыбался, когда ёж, учуяв угощение, развернулся, обнажил пушистое и беззащитное брюшко, мордочку, жадно заглотил сало и тут же снова — вжик! В колючий комок.       А Шэнь Цзю раз — ещё сала.       Сидит развлекается — будто мало ему «опытных образцов» на койках.       Наверняка ведь в детстве не то что домашних животных не имел, но даже игрушек. Не идти же и отбирать сейчас?       И Му Цинфан наблюдал за этой диковинной картиной сверху из окна и тёр переносицу, мучительно запоминая ежа, чтобы потом проследить за его состоянием — скрутит ещё живот у безвинного зверька.       Не говорить же своему шисюну Шэню, что ежам нельзя есть сало.       Так Му Цинфан и смотрел на них, никак себя не выдавая и думая о том, что Шэнь Цзю тот же ёж — колючий и ощетинившийся. Свернулся в клубок, и только иголки видны, а внутри ведь ранить проще простого. Даже нечаянно. Не со зла.       Хотя сейчас он ко многому, даже к прямым оскорблениям, начал относиться ещё равнодушней, чем прежде: сказывались негласные индивидуальные занятия с Ван Иляном.       При всём своём уважении Му Цинфан бы никому не пожелал остаться один на один с лордом Цинцзин в ограниченном пространстве, но ни новых искажений ци, ни кровотечения из цицяо, ни даже нервного срыва у шисюна Шэня не наблюдалось, что значило, данное Му Цинфану обещание Ван Илян держал. Хотя до злых слёз доводил, да, — причём первое время регулярно.       О том, чем именно они занимаются в пещерах Линси и Бамбуковой хижине, Шэнь Цзю никогда не говорил. Иногда, помогая наложить мазь и бинты на его растянутые, опухшие, перетруженные мышцы, Му Цинфан мог понять, что сегодня Ван Илян доводил его до изнеможения фехтованием. В другой раз по груде притащенной литературы для домашнего чтения да устремлённому внутрь напряжённому взгляду делал вывод, что прошедшее занятие было больше теоретическим и касалось истории, политики или властной верхушки, или всего вместе взятого. Порой он вкалывал акупунктурные иглы в нужные точки на морщащемся и мокром от холодного пота лбу, стремясь хоть как-то уменьшить вернувшиеся головные боли — ясно было, что занимались медитациями для накопления иньской ци в уже практически до краёв полных чудесных меридианах и началом конденсации золотого ядра.       И другие мелочи, дающие ответы без слов: синяки и пара трещин в костях явно от падений с меча во время учёбы полётам, ворох карт с уроков по военной тактике и стратегии, и самое страшное — непроходящие мозоли, кровавые волдыри, глубокие порезы на нежной, обострённо-чувствительной коже пальцев от шёлковых струн.       Цинь стал для Шэнь Цзю карой Небес — в отличие от здоровых людей, которые тренировками нарабатывали себе мозоли для игры и не обращали на них внимания, глухой юноша позволить себе тех мозолей не мог, поскольку лишался ещё одного органа чувств. Слишком высока была цена овладевания гуцинем.       Несмотря на горящие сроки, Ван Илян жёстко следил, чтобы с незажившими пальцами ученик за инструмент не садился, великолепно осознавая крайнюю важность тактильной чувствительности рук глухого.       Сам же Шэнь Цзю гуцинь ненавидел.       Однако бывали вечера, когда он приползал особенно истощённым, вялым, за вечер не говорил ни слова, смотрел на книги как на своих злейших врагов и лишь пил чай с травами от боли в горле, бесконечно кашлял, а потом до середины ночи сидел на веранде, на полюбившемся плетёном диване, глубоко-глубоко дыша, обмахиваясь веером и задумчиво глядя на звёздное небо.       После проведённой операции на рёбрах, шисюн Шэнь наконец смог дышать полноценно, и пускай первое время стояла опасность гипервентиляции лёгких и вреда для всех внутренних органов, та быстро прошла. Однако шисюн Шэнь продолжал дышать часто и поверхностно. Му Цинфан спросил, отчего так, но к ответу оказался не готов. К тихим и страшным словам борющегося с непроходящим головокружением юноши, по чьим вискам под густые волосы катились слёзы: — Не могу привыкнуть. Я за столько лет забыл… Что можно дышать полной грудью.       И улыбка — бледная, горькая, ломкая — щемила сердце не меньше тех слёз.       Шисюн Шэнь множество раз спрашивал, кто, если не Му Цинфан, проводил ему операцию и можно ли его хоть как-то поблагодарить, но Му Цинфан молчал.       Он не собирался знакомить шисюна Шэня с Ижэнь-эром, который с ювелирной точностью и ломал ему рёбра, чтобы потом сложить заново, сложить правильно, который аккуратно растягивал мышцы и связки на расширившейся в объёме грудной клетке. Му Цинфан в это время контролировал дыхание и сердцебиение оперируемого, следил, чтобы осколки костей, не дай Небеса, не задели внутренние органы, — и одновременно наблюдал за состоянием предельно сосредоточенного Ижэнь-эра. За его реакцией. За каждым движением рук, пальцев, потоками ци, но те привычно исцеляли, не желая навредить.       И всё же, рисковать Му Цинфан не хотел и предпочёл, чтобы двое дорогих его сердцу людей никогда не пересекались.       К началу цветения плодовых садов, когда последствия операции прошли, а шисюну Шэню стали доступны как полноценные медитации, так и серьёзные дыхательные и сердечно-сосудистые нагрузки, Ван Илян принялся за ученика всерьёз.       Оказалось, до этого они работали в щадящем режиме.       С тех пор шисюн Шэнь начал пропадать на день, на два, а то и на неделю, бывая в поместье Акации урывками, — вместо тренировок Ван Илян начал лично давать ему задания, и вскоре даже до Му Цинфана дошли легенды о таинственном мастере Сюя.       Что-что, а репутацию Шэнь Цзю Ван Илян создавал кропотливо.       В те дни, когда шисюн Шэнь находился в поместье Акации, он корпел над рукописями и нотами до дрожи в руках, проводил эксперименты до лопавшихся от перенапряжения капилляров в глазах, а травмированные демонами всех мастей пациенты Му Цинфана давно превратились в его опытные образцы.       Впрочем, бывали и редкие исключения, как сегодня, когда Му Цинфан уже поздним вечером застал шисюна Шэня за очень, очень странным занятием.       Он кроил.       Форма Аньдин, которую ему сегодня после долгой ругани бросили под ноги, была аккуратно распорота по швам, и нависающий над получившимися отрезами ткани шисюн Шэнь то смотрел на лист бумаги, где, вероятно, были обозначены мерки, то обозначал на лоскутах нужное расстояние и отмечал его известняковым мелком.       Му Цинфану редко нравился внешний облик учеников Аньдин, особенно юношей: одежда у тех где впивалась в подмышки, где висела мешками, пузырились растянутые колени, но Шэнь Цзю ещё в бытность своей официальной учёбы на Аньдин выделялся даже внешним обликом. Хуфу без единого пятнышка или прорехи было подогнано точно по фигуре, в нужных местах подчёркивая достоинства и скрывая недостатки, пояс очерчивал талию, сапоги всегда начищены, волосы регулярно украшала новая шёлковая лента, и будь у Шэнь Цзю имя в быту, он наверняка носил бы каждый день новую шпильку и гуань.       Однако Му Цинфан бы в жизни не догадался, что шисюн Шэнь шьёт свою одежду самостоятельно. И сейчас подумал, что не удивился бы, узнай, что сапоги он не только чистит сам, но и подмётки подбивает, — вот только едва ли кто-то, помимо самого Му Цинфана, увидит молодого мастера Шэня, повсеместно известного своей утончённостью и возвышенностью, несмотря на пиковую принадлежность, за подобным занятием.       Му Цинфан знал, что в одиночестве или наедине с ним шисюн Шэнь позволяет себе много вольностей: он мог вечером в одном халате поверх домашних одежд босиком бегать по коридорам и внутренним комнатам поместья; за завтраком сидеть с ногами на стуле, держа в одной руке палочки, а в другой — увлёкшую книгу; заниматься живописью, валяясь на животе и подцепляя пальцами что-нибудь вкусное из пиалы рядом, — но вне поместья Акации Шэнь Цзю всегда был одет с иголочки, не позволял себе ни малейших вольностей и создавал впечатление благородного юноши самого строгого воспитания.       Между тем, сейчас стоящий к нему спиной и не заметивший его прихода шисюн Шэнь взял широкие портновские ножницы, явно позаимствованные из швейной, поправил ленты, удерживающие широкие рукава домашнего халата, и начал аккуратно вырезать ткань по новым меткам, стуча ножницами и негромко напевая себе под нос. По крайней мере Му Цинфан предпочитал называть эти монотонные и маломелодичные, но уже привычные звуки «напевами».       Недавно он заметил, что в них начал появляться ритм, а порой смутно угадывались знакомые мелодии. Однако да, голосом — смутно. Путано. Когда шисюн Шэнь отбивал мелодию пальцами или ногой, то и ритм, и темп, и динамика звучали куда как лучше. Однако услышать, как склонившийся над нотами шисюн Шэнь чиркает в них, параллельно настукивает мелодию и снова что-то записывает, можно было только во внутренних комнатах. И только когда в поместье однозначно никого, кроме больных, не оставалось.       Шисюн Шэнь, он… не стыдился своей глухоты как таковой, но стеснялся её проявлений. «Странностей», как их воспринимали здоровые, — пускай и не показывал этого.       Ни Му Цинфан, ни те, кто более-менее близко с ним общался, в жизни бы не сказали Шэнь Цзю о том, что его произношение далеко не всегда достаточно понятно, потому что при всём старании говорить правильно шисюн Шэнь лишь подражал речи. Имитировал её. Он говорил с негрубым, но явным нарушением звукопроизношения как гласных, так и согласных, смешивал схожие из них по звучанию, непроизвольно искажал, порой пропускал звуки, а тоны и вовсе выбрасывал из речи.       У Шэнь Цзю было достаточно знакомых и приятелей, готовых не обращать на это особого внимания, принимая как факт.       Ван Илян же на это обратил своё внимание в первую очередь.       И принимать не собирался.       После того, как они только начали заниматься, Шэнь Цзю возвращался с занятий с непроницаемым выражением бескровного лица, чем распугивал дежурящих в тот день учеников, быстро пробегал мимо Му Цинфана, который сразу обращал внимание на опухшие веки, и тут же уходил во внутренние покои, где уже в одиночестве подолгу умывал лицо ледяной водой, чтобы потом вернуться к работе и всем своим существом источать яд. Ту неделю к нему не совался никто, вообще никто, потому что скрываться за веерами, насмешками и ледяным презрением Шэнь Цзю умел великолепно.       Му Цинфан даже сказать ему ничего не мог, не показывал, что всё знает. Он даже поддержку не мог выразить, о жалости и речи не шло. Видеть свои слабости Шэнь Цзю не позволял никому — и так слишком многие из них находились на виду и были открыты для ударов.       Только один раз он позволил себе вопрос: — Слова Ван Иляна тебя… Задевают?       Глядя в таз для умывания и держась за его борта, Шэнь Цзю молчал. Вода стекала по лицу, стирала слёзы, капала с мокрой кожи. — Все те, кто пеняет мне на глухоту… Это их дело — решать, оскорблять меня или нет, — негромко произнёс он, говоря далеко не только о Ван Иляне, и, расправив плечи, потянулся за полотенцем. — А моё — принимать те оскорбления или нет. Я отказываюсь принимать их. Могут забрать их себе.       На эти самодостаточные и гордые слова оставалось лишь ободряюще улыбнуться.       И всё же, пускай Шэнь Цзю твёрдой рукой вытаскивал из своей души ранящие её стрелы упрёков и насмешек, он не мог исцелить раны от тех стрел. Сам по себе подозрительный, мнительный, замкнутый, с трудом выходящий на контакт и сближающийся с новыми людьми, патологически неуверенный в том, что его обычное поведение нормально, а люди готовы с ним — калекой — общаться, Шэнь Цзю стал ещё более нервным и задёрганным, чем прежде. Ночью почти не спал, Му Цинфан слышал, как он ходил по комнате, измученный и взвинченный.       А потом Ван Илян напрямую обратился к нему лично с завуалированным под просьбу требованием: — Старейшина Му, я знаю, вы освоили многие жесты, с помощью которых шичжи Шэнь общается, это помогает вам обоим, но не позволяйте ему самому без надобности изъясняться жестами. Вы их использовать можете. Он — нет. Ещё последите за внятностью и наличием сложных грамматических конструкций в предложениях, чтобы не было у него этих фраз из трёх-пяти слов, и за обогащением активного словарного запаса. К началу осени тот должен хоть наполовину приблизиться к пассивному. — Как вы себе это представляете? — Как? — казалось, Ван Иляну даже в голову не приходило, что здесь могут быть затруднения. — Вы же общаетесь с ним по вечерам. Вот и используйте словесную речь. Или пусть он читает вслух, — но Му Цинфан, которого смущало не это, переиначил вопрос: — Я же не могу заставить его изъясняться словами. — Да всё вы можете! — сделав глоток чая, за которым и проходила беседа, Ван Илян отставил пиалу. — Не обращайте внимания на его попытки изъясняться жестами, и он сам заговорит ртом. По губам бейте, если опять начнёт путать звуки и изображать из себя умственно отсталого. Быть может, в детстве резкое возрастание объёма ци и привело к возникновению припадков и "безумию", но сейчас его умственное состояние стабильно. Шэнь Цзю излишне нервозен и восприимчив — да, но не будет же он вечно реветь от каждого недоброго слова? — и, усмехнувшись, добавил: — Он и сейчас мне отвечать не стесняется. Я уже сказал Шэнь Цзю: не перестанет мычать и блеять, никакого перевода на Цинцзин ему не светит. Отправится обратно на Аньдин и пусть что хочет там делает. — Он не вернётся, — тут же отмёл подобный вариант Му Цинфан. — Попробует перейти в другую школу, но его ведь убьют прежде.       Кивнувший Ван Илян легко подтвердил: — Верно, у Шэнь Цзю есть ныне два пути: на Цинцзин или в гроб. И заметьте! Сам он об этом не знает, я поберёг его трепетную душу, — но Му Цинфана всё равно беспокоили подобные методы исправления дефектов речи. — Вам не кажется, что постоянно пенять глухому на огрехи произношения излишне… жестоко?       Ван Илян изогнул бровь. — Жестоко? Старейшина Му, вы меня без меча убиваете! О сословном положении не говорить, глухоту не упоминать — сделаем проще! Давайте завернём его в пуховое одеялко и!.. — Лорд Ван! — Что? — насмешливо переспросил Ван Илян. — Старейшина Му, я понимаю ваше беспокойство, вашу привязанность, но напомню: я не кормилица для этого ребёнка, чтобы дуть ему на разбитые коленки. Моё дело — передать Шэнь Цзю как можно больший объём своих знаний и умений, наиболее полно развить его способности и задатки, подготовить к будущей роли и обеспечить школу Цанцюншань достойным лордом Цинцзин. Всё. Обеспечивать свой психологический комфорт Шэнь Цзю должен сам — в будущем по его недостаткам и слабостям будут топтаться с упоением, и вы не сможете встать перед ним стеной, не сможете защитить. Никак.       Видя, что так и не сумел переубедить Му Цинфана, который крутил между пальцев серебряную ложечку, лорд Цинцзин проникновенно продолжил: — Я и так спрашиваю минимум. Я не прошу Шэнь Цзю учить иностранные языки, хотя каждый младший адепт Цинцзин свободно владеет хотя бы четырьмя из них. Я не говорю ему изучать уйгурский, тюркский, киданьский, маньчжурский, латынь, греческий, персидский, согдигийский, арабский, бирманский — хотя надо бы. Как минимум необходимо знать первые четыре — это ближайшие соседи Поднебесной, у нас с ними множество договоров, кидане и вовсе того гляди пойдут приступом на столицу. На следующих четырёх говорят вдоль всего шёлкового пути, сколько книг на них написано! — Разве он не владеет иностранным? — с сомнением уточнил Му Цинфан и поставил пиалу не на подстаканник, а прямо на стол, что было достаточно некультурно и послужило причиной неодобрительного взгляда лорда Цинцзин, который, к слову, владел всеми перечисленными языками и ещё несколькими уже мёртвыми. — Шисюн Шэнь не раз спрашивал у меня разрешения взять для чтения что-либо из моих буддийских трактатов, а те не переведены. — Шэнь Цзю достаточно свободно владеет письменным санскритом и тибетским, — подтвердил Ван Илян, которого этот факт явно немного успокаивал. — Это уже хоть что-то. Ему хватит знаний для деловой переписки, так и то я не гоняю Шэнь Цзю по ним, не заставляю учиться говорить на них. Но на родном языке!.. На ханьском он обязан говорить свободно.       Поспорить со всем услышанным, опровергнуть, доказать своё мнение более являлось невозможным.       К тому же Му Цинфан и сам был бы рад заставить Шэнь Цзю общаться вслух больше, пускай и не такими травмирующими методами, по совершенно иным причинам: из-за практически полного отсутствия устной речи и, соответственно, речевого дыхания у глухого была критически снижена жизненная ёмкость лёгких, глубина вдоха и выдоха являлась крайне маленькой, а малоразвитые мышцы дыхательной мускулатуры ещё больше ослабли после их искусственного растяжения — его обычное дыхание даже после успешного проведения операции не обеспечивало организм в должной степени кислородом, особенно с учётом повышенных нагрузок. Шэнь Цзю не использовал грудной или диафрагмальный типы дыхания, отдавая патологическое предпочтение верхне-грудному.       Из-за всего этого он быстро уставал и тяжело восстанавливался, а после выматывающих боевых занятий с Ван Иляном и вовсе круглосуточно находился в полуобморочном состоянии. Прямые и длительные бои для него были самоубийством. После расширения грудной клетки и объема лёгочной ткани его выносливость и правильность самого ведения речи было реально увеличить физиологически, и для начала вывести показатели если не на норму для бойца, то хотя бы простого человека.       Поэтому выбора у Шэнь Цзю не осталось. Лишь говорить, говорить и говорить.       Встав рядом с его рабочим столом, Му Цинфан привлёк внимание шисюна Шэня, который, осознав, что больше не один, резко поднял взгляд, напрягся, но в следующий миг расслабил плечи.       Уже зная с его слов, что, какая бы хорошая у собеседника ни была артикуляция, глухому всё равно приходилось самому молниеносно додумывать части слов и угадывать тона, а соответственно и само слово уже из контекста, Му Цинфан старался если не сопровождать слова ставшими привычными жестами, то хотя бы не начинать говорить прежде, чем юноша сфокусирует на нём своё внимание: — Я не знал, что ты настолько хорошо шьёшь.       Привычно немигающе глядя ему в лицо, шисюн Шэнь сонно усмехнулся и отмерил на локоть нитку, чтобы с треском оторвать нужную длину. — Я вообще… разносторонне развит, — и отточенным движением вслепую завязал узелок.       Собрав в небрежную кучку ненужные обрезки, шисюн Шэнь, до сих пор официально состоящий на пике Аньдин, перевернул конопляную ткань на лицевую сторону. И, проведя по ней ладонью, он пояснил непривычно внятно, не ограничивая себя в длительности речи, но до сих не умея плавно выдыхать воздушную струю, верно распределять запас воздуха и оттого продолжая задыхаться: — Казённая форма всегда была ужасна, а теперь её и вовсе только на слона натягивать. Ткань дурна!..я, — прямо посередине слова вынужденно прервался он, чтобы вновь вдохнуть и вновь выдохнуть весь воздух к третьему слову: — Вроде новая, а уже вся протёрта. Вон, гляди, — на глубоком выдохе, вымученным шёпотом закончил он и, поморщившись, указал на выцветше-голубое место, удачно находящееся сбоку спины, но прежде, кажется, бывшее прямо в середине груди. Воздушные и ненавязчивые жесты, на которые Шэнь Цзю никогда не скупился, только если не крутил в руках веер, привычно сопровождали монолог: — Дрянь, а не одежда. Пакостят по-мелкому, выдавая такую. А шить из своей ткани нельзя — форма.       Мельком взглянув в чёрное зеркало окна, за которым уже властвовала ночь, Му Цинфан уточнил у незаметно зевающего в рукав шисюна Шэня: — Ты только сегодня с задания, а час уже поздний. Может, завтра закончишь?       Зажмурившись от нового зевка, спящий с открытыми глазами юноша, ещё днём рубивший демонов, начал складывать махрящиеся на краях лоскуты. — И правда. Пошли лучше чай попьё…, — вновь не сумел он распределить воздух, выдохнул прямо на середине слова, чем сразу создал искусственную паузу, проглотил окончание слова и нарушил слитность речи. — Хочу с тобой мыслями поделиться.       Очищая ранее собранные шисюном Шэнем на островке травы, Му Цинфан наблюдал, как в саду загораются зачарованные бумажные фонарики, золотя густую слюдяную листву и подсвечивая ту изнутри. Шисюн Шэнь кутался в одеяло, грел мёрзнущие по вечеру руки о селадоновые стенки пиалы и хмуро, излишне эмоционально рассказывал: — Около рубежей миров и разломов в Бездну разру!.. — вдох, — …ха, вымершие города и горы трупов. — Не торопись, — мирно попросил его Му Цинфан. — Выдыхай спокойно, за тобой никто не гонится.       Поймав взгляд недовольного шисюна Шэня, он мягко начал опускать свою руку от головы к животу: — Выдыхай равномерно, плавно. Тогда не придётся добирать воздух. — Ладно. Половина тех трупов восстаёт мертвецами и убивает тех… — Уже лучше, молодец. — …Кто ещё остался в живых, — более плавно, чем прежде, закончил шисюн Шэнь и, пару раз глубоко вдохнув и выдохнув, заправил волосы за уши, сделал глоток чая перед тем, как подвести итог: — В итоге всё, нет города — есть филиал Диюя. А знаешь, что самое дикое? Все привыкли.       Му Цинфан молча опустил взгляд на лоснящиеся от сока стебли. Началось то, чего он ждал уже давно, зная, что рано или поздно это произойдёт.       Война стала рутиной.       Война стала нормой и образом жизни.       Как решать подобное, Му Цинфан не предполагал даже. Нет, ему уже не раз доводилось видеть, как Поднебесная умирает и возрождается из пепла, подобно фениксу, — вот только каждый раз на смену прежним императорским фамилиям приходили новые. — Старейшина Ван говорит, что правление Тяньлан-цзюня совпало с периодом затишья демонов, — продолжил шисюн Шэнь, отставил протяжно звякнувшую пиалу на стол. — Тяньлан-цзюнь был лоялен к людям, не случилось ни одного настоящего межрасового конфликта, ни одного крупного нападения. Ещё накануне войны на рубежах даже бытовала меновая торговля с демонами Южных Степей, но теперь те точно обезумели.       Накапав из стоящего рядом флакона несколько капель масла на ладонь, шисюн Шэнь начал привычными движениями втирать то в требующую особого внимания кожу рук, обходя первые фаланги пальцев, на которых после вчерашней игры на цине вновь были повязки с исцеляющей мазью. Напряжённый взгляд был устремлён на золотые фонарики в шелестящем лесу. Огоньки отражались в немигающих зелёных глазах.       Дождавшись, пока масло впитается, шисюн Шэнь раскатал на столе две подробные военные карты Поднебесной. Му Цинфан при одном взгляде на них позволил себе улыбку: очень уж знакомым строгим стилем были отмечены линии фронта, разбитые лагеря, штабы, точки крупных сражений, продвижение обеих сторон конфликта, а местами виднелись куда как более резкие и грубые, но точные и краткие дополнения. Догадываясь о его мыслях, Шэнь Цзю пояснил окончательно прервавшему своё занятие Му Цинфану: — Эти карты созданы старейшиной Ваном и дополнены лордом Байчжань.       Указав на первую карту, где линии продвижения демонов выглядели более редкими, разбросанными и бессистемными, а источником проникновения выступали только стабильные рубежи миров, Шэнь Цзю пояснил: — Это карта почти двухлетней давности. Первые появления демонов. Смо!.. три… Они все идут с юга, но потом разбегаются в разные стороны, как тараканы. А эта! Эта карта создана на этой неделе, — указал он на вторую карту, где, казалось бы, ничего не изменилось, кроме масштаба катастрофы. — Посмотри внимательно. Тебя ничего не смущает?       Но сколько бы Му Цинфан ни смотрел, его не смущало ничего.       Демоны всё так же шли с юга, но уже как с рубежей, так и из Бездны. Шли они массово и лишь чуть более целенаправленно в сторону оставшихся вокруг Цанцюншань целых и живых городов, куда стекались беженцы, — однако всё равно оставались очаги бессистемных вспышек их нашествия. Просто после голодомора низшие демоны одичали и валом валили туда, где ощущали энергию ян, энергию жизни. На северо-востоке, куда в своё время и был направлен Шэнь Цзю, также появилась линия фронта, но на ней ситуация была значительно лучше. Лишь столица подвергалась нападениям, но там и население больше: неудивительно, что демонов туда так манит. Хотя это может быть опасно для официальной власти.       Высказав свои мысли, Му Цинфан добился слов: — Вот и заклинатели так размышляют. Считают, что южные демоны, прежде подвластные Тяньлан-цзюню, бессмысленно идут к энергии ян в поисках пищи. А миряне уверены, что Цанцюншань, в отличие от Цветочного дворца, неспособна защитить свои земли должным образом!.. Поэт… Поэтому на её землях нападений больше, — на сдавленном выдохе завершил он и, сияя маниакальным блеском во взгляде, одними губами изрёк: — Но все они не правы.       Юношу всего трясло.       Мысли, что рождались в разуме Шэнь Цзю, были Му Цинфану неизвестны, но они пугали. Пугала увлечённость, упоённый восторг в болезненно блестящих глазах, беспокойные движения пальцев — всё, всё его перевозбуждённое состояние!       Переведя взгляд на золотящиеся окна лазарета, точно на подсказку, Шэнь Цзю произнёс: — Ты видел последнюю партию больных с южного фронта. Ты заметил, что не так с их ранами?       Му Цинфан качнул головой: едва ли то, на что он обратил внимание, как целитель, сейчас принципиально важно. Да и хотелось услышать чужие мысли, простые и пугающие в своей неожиданности: — Их всех ранили демоны Северных пустошей и Восточных островов. На юге их ранили восточные и северные демоны.       Так и замерев с пиалой чая, Му Цинфан моргнул. Шелестящая бумага карт, по краям придавленная чайничком, рукописями и быстро собранными камушками, ответа не давала, поскольку на ней не было отмечено, какие именно демоны нападали. Да и столь ли это существенно? В том смысле, что, да, обязательно нужно знать, кто ранил больного, чтобы использовать верное противоядие — девять из десяти демонов были ядовиты, — но кому какое дело, откуда родом напавший демон? Его цзюню жалобу не предъявишь.       Изучать демонов во все времена было сложно: сильных заклинателей демоны опасались и на глаза им не показывались, а слабые заклинатели сами становились жертвами. Более того, демонологией, в связи с долгим затишьем правления Тяньлан-цзюня, почти никто не занимался — необходимости не было, — а это привело к устареванию и так немногочисленной информации. Демоны быстро мутировали, и перечни их видов требовалось обновлять каждый век, а как это делать при отсутствии информации? Самим в царство Демонов соваться? Не пойдёт никто: никому это не надо — в логово к тигру лезть.       Лишь учёные Цинцзин занимались систематизацией и выявлением новых демонов, но больше сосредотачивались на средствах борьбы с ними. Обычные же боевые заклинатели в эпоху Великой Тан специализировались на упокоении нежити, походя убивая залётных низших демонов и не разбираясь, кто именно им попался. Исключение составляли лишь Бессмертные Красавицы, которые уничтожали демонов средних рангов — ланов — и порой цзюней, которым Тяньлан-цзюнь был не указ, но и девы Сяньшу были лишь ночными охотницами, воительницами.       Сочетание же боевого заклинателя, способного выйти на бой с любым демоном без опасности умереть самому или оказаться в чистом поле, потому что все сбежали, увидев костёр энергии ян издалека, и при этом учёного… Демонолог, коих во все эпохи немного было…       Вот, перед ним сидит. Бледный, уставший, только сегодня из боя, смотрит в карты хмуро и, заправляя длинные волосы за уши, продолжает размышлять вслух: — Что восточные и низшие северные демоны делали на юге? Что? Как они вообще оказались на юге, если нет никаких видимых путей их передвижения? Миры зеркальны друг другу — где север в Поднебесной, там же север и в царстве Демонов, где юг, там и юг.       Махнув рукой и привлекая внимание к своему лицу, Му Цинфан уточнил: — Ты уверен, что это именно северные и восточные демоны?       Шэнь Цзю лишь облизал сухие губы и, резко подскочив на диване, сорвался на жесты:

Я был на северо-восточном фронте, я знаю всех, всех демонов, что там нападают, каждого…

— Говори вслух.       Недовольный взгляд был ему ответом.       Мазнув широкими рукавами халата по заставленному столу и чуть не перевернув пиалу с чаем на карты, Шэнь Цзю открыл первый том своей рукописи, из-за чего оставшийся без держателя уголок карты свернулся. Легко пролистнул веером шелестящие страницы, посвящённые северо-восточным демонам, порой останавливаясь на некоторых из них и указывая на заголовок, на референтные зарисовки лап или челюстей, на изображённые рядом облики ран от них, влияние ядов на ткани с течением времени. — Вот кто их ранил на южном фронте. Третья койка, шестая, седьмая, восьмая, тринадцатая, шестнадцатая и двадцатая. А вот — те, кто ранил троих бойцов с северного фронта. Посмотри. Это те же самые раны, те же самые демоны. Ты знаешь, ты видел. Посмотри, это оно. То же самое. — Я видел. Но…       Му Цинфан уже не раз читал ту рукопись, с удовольствием перечитал бы вновь и отдал на изучение ученикам Цяньцао. Строго систематизированная, шисюн Шэнь кропотливо приводил её в порядок, распределял разделы: внешний облик, приметы, наличие разума, среда обитания, места и время нападения, способы нападения, последствия ранений, нейтрализаторы яда. Рядом были либо пустые места, либо рисунки, восхищающие и ужасающие в своей детальности.       Живопись и графика шисюна Шэня были бесконечно далеки от канонической, но потрясали воображение своей реалистичностью: порой Му Цинфану казалось, что лист бумаги — стекло, за которым заперт осколок мира.       Однако для самого шисюна Шэня рукопись была лишь подспорьем. Доказательственной базой его умозаключений, прийти к которым могли лишь те, кто в демонах разбирался, а таких были единицы. И, в отличие от Му Цинфана, Шэнь Цзю в войне волновали не столько последствия и жертвы, сколько причины и источники.       Взяв в свои руки первый том рукописи, где были северо-восточные демоны, Му Цинфан открыл его на нужной странице, а затем потянулся к лежащему рядом второму тому, уже посвящённому демонам юга, и попросил: — Положи что-нибудь на край карты, чтобы, ага. Где у тебя здесь было описание степной рысевыдры? Северного барсоморжа я уже сам нашёл, а…       Шисюн Шэнь, легко сориентировавшись в своих записях, открыл второй том на нужной странице. Глядя на двух похожих демонов, Му Цинфан, так до сих пор и не уверенный, кто именно из них ранил доставленных вчера больных, уточнил у нависающего над столом и книгами Шэнь Цзю: — Почему ты считаешь, что седьмого и восьмого пациентов ранил именно северный барсоморж? Облик ран, которые эти демоны оставляют, идентичен, а обитают они в разных местах. Шисюн Шэнь? — переспросил Му Цинфан и постарался найти взгляд своего внезапно смутившегося «ассистента».       Тот настойчиво смотрел куда угодно — на карты, в книгу, в сад, — но не ему в лицо. — Ты опять проводил опыты на больных, — подтвердил свою догадку Му Цинфан и, поймав-таки чужой невинный взгляд, начал сразу с самого главного: — Не издевайся над пациентами!

Да не издевался я!

      И, не сдержавшись, Шэнь Цзю окончательно перешёл на жесты:

Сок крылатой волчанки не только нейтрализует яд степной рысевыдры, но и позволяет определить, действительно ли она нанесла рану или это был северный барсоморж. Если бы я ошибся, вреда бы не было никакого, если бы оказался прав, всем было бы хорошо!

— И как же ты это узнал? Позволь спросить.       Шэнь Цзю на всякий случай сделал аккуратный шаг назад, чтобы Му Цинфан до него точно не достал, и, на миг замерев с поднятыми руками, начал издалека:

Помнишь, я три дня назад весь вечер на Цзуйсянь провёл?

— Помню. Вы там ещё с учениками Цинцзин собирались и хотели какую-то книгу обсудить.       По крайней мере Му Цинфан заставлял себя думать, что это правда, и делал всё верно, поскольку самую малость нервозные жесты Шэнь Цзю не оставляли надежды:

Ну, книгу мы тоже обсудили.

А так мы делились наработками и как раз затронули действие крылатой волчанки.

      Не найдя во взгляде убитого Му Цинфана восторга, этот энтузиаст добил его жизнеутверждающими и крайне гуманными жестами:

Это же ради науки!

И немного ради будущих поколений.

И ещё совсем капельку ради ныне живущих.

      Интересно, мальчишек в восемнадцать лет ещё можно драть за уши? Исключительно в воспитательных целях.       Иначе что с ним делать? Вот что?       Присевший Му Цинфан устало протёр лицо ладонью, не в силах видеть этого одомашненного монстра, который втихую третировал его несчастных пациентов, вечно ставя на тех свои опыты ради «науки», делая бесконечные замеры и скармливая экспериментальные смеси из демонических трав неизвестного состава. Уже и так став лидером неофициального сборища таких же, как и он сам, юных фанатиков, благо действительно талантливых в своих областях, Шэнь Цзю обладал немалым весом среди школьной молодёжи, да и вне пиков Тяньгун имел связи с учёными и именитыми адептами, заработав себе имя в научных кругах.       А опухшие уши со следами пальцев авторитета не добавляют.       Поэтому всё, что оставалось, — вздохнуть и уточнить: — Ты точно уверен, что это именно степная рысевыдра? — Да. Точно.       Ладно уж, тогда… — Просто эта партия пациентов — уже вторая контрольная группа. Про первую я тебе не говорил.       И легонько пнул носком сапога упавший камушек, что прежде удерживал край свернувшейся карты. Камушек с глухим звуком покатился по веранде, Му Цинфан апатично слушал это, подперев голову, пока…       Цзыньк!       Точно. Под верандой лежали новые стёкла.       Взглянувшее на его скорбное лицо горе осторожно уточнило: — Что-то случилось? — и наклонился под стол с совсем невнятными словами даже без тонов, так что лишь по контексту было понятно, о чём речь: — А куда укатился камень.       На что с трудом привставший Му Цинфан легонько положил руку ему на спину и, дождавшись поднятой из-под столешницы встрёпанной головы, произнёс: — Не важно. Забудь. Ты начал говорить, что… — Что с юга приходят восточные и северные демоны, — тут же деловито продолжил шисюн Шэнь, а Му Цинфан сделал себе зарубку в памяти, что надо попросить на Аньдин ещё одно стекло. Или два — если камень упал совсем неудачно. Главное не говорить причину.       Шисюн Шэнь, выбросивший мысли о камне из головы с такой же лёгкостью, как и сам камень, вновь закрепил свернувшуюся валиком карту рукописями и веером. Уже наступила ночь, и Му Цинфан зажёг ещё несколько ярких фонарей и свечей вокруг, чтобы стол было лучше видно. — На юге и на северо-востоке обитают разные демоны, которые подвластны разным лордам-демонам, — указал Шэнь Цзю на факт, который в глазах Му Цинфана не имел никакой роли. — Да, демоны быстро и постоянно мутируют. Поэтому демонология такая нестабильная наука. И заклинатели не знают, вернее, не все из них знают, какие демоны откуда родом и кому служат. Но это важно. Очень важно.       Открыв две тушечницы, Шэнь Цзю начал чётко, твёрдо и уверенно наносить на карту новые линии временной тушью. Чуть осипшим голосом он продолжил: — Старейшина Ван отправлял меня на задания во все концы Поднебесной. Я собирал данные о том, где какие демоны зафиксированы, — и, подняв болезненно блестящий взгляд на внимательно слушающего Му Цинфана, которому самому было и интересно, и страшно узнать, что же дальше, произнёс: — Следи за руками. Красная тушь — это демоны юга, синие линии — демоны востока и севера. Сейчас ты всё поймёшь.       Редкие красные крапинки, точно искры затухающего костра, замерцали на карте в районах уже уничтоженных городов и покинутых фронтов, где можно было найти падаль, — и то близко к рубежам. Они создавали хаос. Неразбериху. А вот широкие мазки синих линий распускались, точно морозные узоры зимой на окне, и — что тотчас привлекло внимание — их продвижение начиналось с южных рубежей, а вовсе не с северных, откуда они, казалось бы, должны были приходить. Более того, теперь, будучи отделёнными от бессмысленных метаний южных собратьев, в их направлении движения прослеживалась логика, точно у… армии?       Как такое возможно?       Встав со стула, Му Цинфан и сам навис над картами, с трудом выбрав такое положение, чтобы тень от его фигуры не загораживала изображение.       Не меньше него взволнованный Шэнь Цзю, закончивший рисовать и теперь внимательно наблюдающий за его реакцией, сделал несколько быстрых глотков чая, чтобы продолжить свои измышления: — Какой резон северным и восточным демонам являться в Поднебесную с юга? Причём, заметь! Они идут не через царств… Людей! А через царство Демонов. Незаметно для заклинателей, чётко и спланированно. И, в отличие от южных демонов, которыми прикрываются, северо-восточные демоны не сосредоточиваются на поиске пищи. У них есть цель. Какая? — темп нарастал, речь становилась резче, скачкообразней и невнятней. — Что в царстве Демонов творится? Там тоже делят власть? У Тяньлан-цзюня наверняка были враги среди покорённых цзюн!.. Кх-кхм!       Закашлявшись, шисюн Шэнь буквально сложился пополам, пытаясь прийти в себя и восстановить дыхание. Му Цинфан протянул пиалу с чаем, которую юноша с трудом осушил, всё никак не способный успокоиться. Стоя обмахиваясь поднятым веером, он пытался остудить пылающее лицо, но лишь раздувал пламя мыслей в сгорающем разуме.       Указав на смещение фронтов, на разломы в Бездну и пустые пятна, он, продолжая кашлять в кулак, наговорившись за сегодняшний день, кое-как просипел: — А Цветочный дворец? Почему в их районе нападения снизились, а контингент демонов не изменился? Я общался с целителями северного фронта, с заклинателями, что там работают, связывался с Е Ши, я спрашивал, как у них в лагере дела, — у них нападения становятся всё реже, — и, переведя дыхание, постучал кончиком кисти по чистому пятну на карте, озвучивая: — Кайфын — резиденция Чжу Вэня. Посмотри. Настоящий оазис, тишь и благодать.       Хмуро смотря на карты и на рукописи, нависающий над ними Шэнь Цзю нервно и часто стучал кистью по точке, что обозначала Кайфын, и точно находился на грани того, чтобы поймать мысль за хвост, но та упархивала и никак не давалась в руки. Непроходящее напряжение во взгляде, в мышцах, упрямость и глухая злость.       Стук всё быстрей и быстрей!       Раз-раз! Раз-раз! — Старейшина Ван предполагает, что источник войны — не многовековой голод южных демонов. Не их желание отомстить или освободить прежнего Владыку Тяньлан-цзюня, как заявлено официально. Я с ним согласен.       Отбросив кисть и захлопнув рукописи, Шэнь Цзю немигающе следил за тем, как тают на карте морозно-синие линии временной туши, скрывая на миг приоткрытую истину. В отличие от официальных карт — с видимыми каждому «южными демонами», что шли в крупнейшие города, — все реальные передвижения незаметно огибали Цветочный дворец и резиденцию главного противника нынешнего императора, грозовой тучей сгущаясь над Цанцюн и столицей, которую школа охраняла вместе с императором. — Дело не в бывших подданых Тяньлан-цзюня, — вкрадчиво озвучил Шэнь Цзю мысли самого Му Цинфана и, опустившись на диван, устало обмахнулся веером. — Что-то гонит восточных и слабейших северных демонов в царство Людей, а точнее прямиком на юг, на земли, которые охраняет Цанцюншань в обход Цветочного дворца, которому принадлежит север. Или их кто-то гонит.       Му Цинфан нахмурился, окинув карту новым взглядом. В конце концов, это была не первая война на его веку, пускай в большинство из них он не вмешивался.       Если смотреть на ситуацию с точки зрения властей и мирян, происходящее подрывало авторитет Цанцюншань, как сильнейшей заклинательской школы, делая её в глазах общественности неспособной защитить простых людей, несмотря на все успехи шисюна Юэ, который на деле великолепно проявил себя, — найти подобного наследника Главе школы едва ли удастся вновь, особенно перед инициацией нового поколения, да ещё и с уже богатым опытом реального и успешного управления школой в кризисный период.       И именно с учётом того, что весь период войны школой руководил Юэ Цинъюань, это был двойной смертельный удар — по репутации школы и по «недостойному» Наследнику её главы, который с первого дня не сошёлся с Лао Гунчжу характерами.       Что же касается императора… Когда страной правит совершенномудрый правитель, в Поднебесной царит порядок и гармония, народ благоденствует. Но если в стране начинается смута, воцаряется беспорядок и насилие, это говорит о том, что на престоле сидит недостойный. В этом случае правитель утрачивает Мандат Неба. Народ получает право на его свержение и установление власти того, кто Мандатом Неба обладает.       Столица в огне, долго ли народ будет думать, кого возвести на престол вместо нынешнего императора? Самым процветающим городом, который не трогали демоны, был Кайфын — резиденция Чжу Вэня, у которого… у которого был брат среди старейшин Цветочного дворца — второй заклинательской школы в иерархии, ныне «успешно» защищающей свои земли. Северные земли, через которые и должны были, по идее, проходить северные демоны.       Сейчас это казалось очевидным.       Однако логическая цепочка, которая привела к сей простой истине, потрясала и ужасала. — Ты говорил об этом Ван Иляну? — Да. Когда убедился в расчётах, — подтвердил Шэнь Цзю и, скрыв довольную улыбку за шёлком веера, добавил: — Старейшина Ван сказал мне выполнить наиболее подробную карту с разделёнными демонами, копию которой ты только что видел. И указать на ней конкретные виды демонов.       Ошеломлённо смотря на опустевшую карту, Му Цинфан не знал, что ещё сказать. Не представлял, к чему в итоге приведёт начавшееся.       Так иронично: Юэ Цинъюань одолел Тяньлан-цзюня, и это же его самого может уничтожить. И не только его… — Это более не набеги оголодавших южных демонов. Это война, которая кому-то оказалась выгодна, — раздался в ночной тишине, шелесте листвы и трав вкрадчивый голос будущего лорда Цинцзин. — Это чётко спланированное свержение правящей династии с престола Дракона и школы Цанцюн — с пьедестала главнейшей заклинательской школы чужими руками. Вопрос лишь: чьи именно это руки и скольким разумным они принадлежат.

~*/*/*/*/*~

Таймлайн: главы, года и возраст Шэнь Цзю.

Шэнь Цзю родился 15-го числа 8-го лунного месяца (~23 сентября) 885 года нашей эры. История начинается в конце сентября 901 года почти сразу после дня рождения и 16-летия Шэнь Цзю. 1-4 главы — один день начала осени 901 года. 5 глава — осень-зима 901 года. 6 глава — зима-весна 902 года. 7 глава — начало весны, лето, осень 902 года. Шэнь Цзю исполняется 17 лет. 8 глава — конец зимы 903 года. 9-18 главы — длинное лето 903 года. В 18-ой главе Шэнь Цзю исполняется 18 лет. 19-20 главы — осень и начало зимы 903 года. 21 глава — Новый год с 903 на 904 года. 22-ая глава — зима 904 года. 23-24 главы — начало весны 904 года. 25.1-25.2 — прошлое. 26-27 главы — лето 904 года.