Беззвучный режим

      С вишен и слив опадая, в вихре летали, кружась, лепестки. Тосковала кукушка.       Ван Илян встал на горном обрыве пика Сяньшу, чтобы лучше разглядеть виднеющегося вдалеке юношу: сидя на влажной от хладной рассветной росы траве, Шэнь Цзю склонил голову над книгой. Ван Илян подозревал в ней сборник стихов Ду Фу «Пастух и Ткачиха», который Шэнь Цзю вчера, всё ещё путая тоны в половине слов, с грехом пополам читал ему вслух.       Впрочем, прогресс был заметен: прежде, даже не одолев раздел «О действенности ритуала» длиной всего в два листа с минимальными перепадами тонов, темп ребёнка становился черепашьим, звуки путались, смешивались настолько сильно, что слов было не разобрать, а сам он задыхался и позже едва восстанавливал дыхание. Однако мастерство приходит с практикой, а в области литературы с древнейших времён царил принцип: «Три дня не будешь читать книг — твоя речь потеряет прелесть».       Поэтому, спустя три месяца практически ежедневных чтений вслух под его контролем и проведённой операции на рёбрах, Шэнь Цзю уже вполне мог осилить листов десять и они мягко переходили от канонической литературы к музыкально более сложной современной.       С овладением гуцинем всё шло не столь гладко, и ребёнок ещё ни разу не коснулся струн — впрочем, для этого было ещё рано. Они работали над нотацией.       Порой Ван Иляну при взгляде на страдальческое лицо Шэнь Цзю настолько вспоминался его единственный шисюн, доживший до его самовольного освобождения из Хотана, что однажды он не сдержался: — Я на тебя смотрю и мне вспоминается предыдущий лорд Цинцзин. Он любил гуцинь так же, как и ты. — Это как, — не понял почуявший подвох Шэнь Цзю, на что Ван Илян благостно улыбнулся и искренне ответил: — До смерти.       Впрочем, он утрировал. Шэнь Цзю не требовалось уподобляться Кун-цзы и искать сущность музыки, Ван Илян не требовал от него этого и в занятиях шёл по иному пути, более механическому, прекрасно зная, что дрессируют даже собак. Так неужели Шэнь Цзю хуже? Когда он впервые это озвучил, лицо ребёнка — бывшего служки, — по-господски не терпящего унижения, исказилось и побагровело.       Гордость.       Гордость, чувство собственного достоинства и самоуважение Шэнь Цзю были превосходными рычагами давления и не настолько больными точками, как его бывший статус, который в ближайшее время навсегда сменится на куда как более подходящий молодому мастеру Шэню.       В шум водопада, пение птиц и течение мыслей вплёлся мелодичный звон — на душе потеплело. Незакатная луна ещё тает в голубизне небес, а она уже пробудилась и покинула свой чертог…       Обернувшись, Ван Илян мягко улыбнулся. Длинная лента-пибу, точно шея селезня, переливалась лазурью и малахитом, трепетала на лёгком ветру, ласкала её нежные руки, огибала её ивовый стан. На туфельках у ней горели то жемчугом, то хрусталём узоры, в накидках шёлковых её таились радуги и зори.       Вся в утреннем прозрачном солнце, к нему ступала его госпожа.       Приветственно поклонившись, сяо Лэ встала подле и посмотрела вниз, на юношескую фигуру. Во взгляде гречишно-медовых, опьяняющих глаз сквозила заинтересованность и вкрапления пыльцы беспокойства. — Не доверяешь моему выбору? — негромко спросил Ван Илян.       Эфемерный, её голос стелился словно туман над рекой на тихом рассвете, обращался шелестом степных ковылей: — Как я посмела бы, мой господин? Вы бы никогда не выбрали себе в преемники Даньчжу, но уступили бы место Шуню, — и, сделав шаг ближе к краю пика Сяньшу, с которого как на ладони был виден зеленеющий Цяньцао и в том числе поместье Акации, с грустью добавила: — Я лишь заметила, что А-Шэня одолевает печаль, и оттого удивилась: я полагала, непосещение пика Аньдин будет для него в радость. — Он вполне счастлив, — коротко ответил Ван Илян и, уже узнав этого скрытного ребёнка поближе, продолжил: — Однако его радость сродни печали, настолько она молчалива.       Лаково-чёрные ресницы сяо Лэ дрогнули.       На пиках Тяньгун не было слышно ни разговоров, ни криков и смеха учеников, никакого звука человеческой жизни — настолько стояло раннее утро. Солнце играло трепещущим белым золотом в затонах небесной реки и, расплавленное, стекало в журчащую земную реку, что несла свои хрустальные воды сквозь пик Бессмертных Красавиц и обращалась слюдяным водопадом — Матерью Облаков. Его бурные валы, что были видны с Цяньцао, с шумом и плеском низвергались по острым, как бы отточенным камням, разбиваясь об них в мельчайшие брызги, рассыпая водную пыль! Но склонившийся над страницами ребёнок, даже не будь столь увлечён книгой, не смог бы насладиться удивительным утром, полным людской тишины и шума природы.       Но зато мог насладиться красотой литературы, а её понимание доступно не каждому. Тем в прошлом Шэнь Цзю ему и приглянулся.       Ван Илян обратил внимание на странного юношу практически сразу после его внезапного появления на Аньдин — в конце концов, ученики данного пика, мягко говоря, редко посещали Библиотеку Бамбуковых анналов, не говоря уж о том, чтобы засиживаться в ней до середины ночи. Ван Илян уважал чужую тягу к знаниям и никогда не противился ей, но тут ему впервые в жизни приходилось вырывать книги у юнца из рук и собственноручно тащить отдыхать. Оттого было особенно приятно слышать мысли сяо Лэ: — Я понимаю его тягу к книгам, — негромко произнесла она, позволяя мягко увести себя в сад с каменного плато на краю пика Сяньшу, где прохладный ветер игрался с долетающими до них льдистыми осколками водопада и лентами вплетался в длинные женские косы. — И в чём же её причина? — Книги глухи — как и он сам. Что бы мы им ни говорили, они не услышат, — негромко ответила сяо Лэ, ступая по высеченным из камня ступеням соцветьями ног, пока Ван Илян чуть придерживал её за руку так, чтобы они не коснулись друг друга кожей. — Чтение — это монолог автора, которому мы внимаем, — продолжил он мысль и нехотя отпустил свою сотканную из грёз госпожу. — Но достаточно самому взять кисть в руки, и происходящее обратится захватывающей беседой.       В пышно цветущем по раннему лету саду, куда они вступили, раздавалось нежное щебетание птиц, шелест соцветий слив и вишен, что сплетался с журчанием речных вод. Миновав небольшой и скрытый от досужих взглядов алтарь, где стояли свежие подношения и курились благовония, и глядя на мраморную дорожку перед собой, сяо Лэ спросила, удалось ли ему реализовать свою задумку, о которой он поведал вчера: — Вы ходили к Главе школы? Что он сказал? — Он выразил недовольство тем, что я желаю внести хаос в установленный порядок вещей и, исходя из чувств, вновь нарушаю правила поведения. — Его беспокойство вызвано принадлежностью А-Шэня к пику Аньдин? — тут же разумно предположила сяо Лэ, на что Ван Илян, чуть согнувшийся, чтобы пройти под низкой ветвью вишни, кивнул и пояснил: — Официально — да. Пришлось напомнить чжанмэн-шисюну о Би И и Шу Ци, а также о великом полководце Хань Сине, который в молодости был настолько беден, что работал в услужении.       Заинтриговавшаяся сяо Лэ сощурилась, так что её глаза стали подобны двум полумесяцам, и спросила: — Что же последовало дальше?       Заложив руки за спину, Ван Илян усмехнулся. — А дальше уже мне напомнили о мудрых словах Кун-цзы: «Ум образовывается чтением од, характер воспитывается правилами поведения, но окончательное образование даёт музыка». Мол, как можно говорить об учёбе на Цинцзин, если Шэнь Цзю не в состоянии овладеть тем, что составляет образование, — и, искоса взглянув на ступающую подле жену, советчицу и подругу, невинно предположил: — Ты не находишь в словах Главы школы ошибочного силлогизма? Что бы ты ему сказала на это?       Госпожа Сяньшу прикрыла расцвётшую улыбку широким рукавом, но вскоре задумалась и, посерьёзнев, дала ответ: — Чжанмэн-шисюн искушённый мыслитель, что мудр подобно шестому из "Восьми драконов семьи Сюнь", он цитирует каноны и опирается на классиков. Значит, он помнит место в «Каноне о музыке», где говорится, что музыка рождается в человеческом сердце, — проникновенно произнесла сяо Лэ и, положив руку на сердце, подняла взгляд на ожидающего Ван Иляна. — По его словам, глухому музыка никак неподвластна… Так неужели чжанмэн-шисюн скажет, что, если человек глух, у него нет сердца?       Рвущийся из груди хохот было невозможно сдержать! Какая демагогия! — Моя госпожа, отчего ты не была в том зале со мной? — смеясь, спросил он. — Твои речи искусны, словно у Куай Туна, а дар убеждения не меньше, чем у великого мастера Учэня, что уговорил Ян Синми и Ян Чунбэня прекратить разбойничать и пойти в ополчение Шаньдуна для службы Поднебесной!       Опустив взор долу и закрутив в хрупких пальчиках бело-розовый цветок вишни, сяо Лэ ответила: — Вы преувеличиваете жалкие дарования вашей служанки, мой господин. Моё единственное дело — служить вам и, подобно Мэн Гуан, держать поднос с едой на уровне бровей. Однако что ответили вы? — Я сказал — тяжело научиться играть на цине, когда нет слуха. — Мой господин… — неодобрительно протянула сяо Лэ, чем заставила его урезать некие подробности: — И что свою игру Шэнь-шичжи продемонстрирует перед набором новых учеников и за год до того, как наступит его совершеннолетие, — а значит, будучи ребёнком, сможет официально перейти на Цинцзин.       Издалека послышались звонкие голоса проснувшихся учениц, так что пришлось пойти по выложенной мраморной крошкой тропинке в сторону, прочь от павильона Глициний. — Я осознаю необходимость овладения игрой на гуцине, однако сможет ли А-Шэнь постигнуть её на самом деле? — недоверчиво спросила сяо Лэ, вынуждая Ван Иляна спросить в лоб: — Ты сомневаешься в моём педагогическом таланте?       И гордо напомнил: — Я обучил игре на цине Лю Цингэ, а у того слух, я тебе скажу, не лучше, чем у Шэнь Цзю, — по крайней мере в плане музыки, — и, вспомнив, как принимал экзамен, передёрнувшись, добавил: — Ей-богу, я оценил его навыки в четырёх великих искусствах положительно лишь потому, что владение ими — обязательное условие для становления старшим адептом вне зависимости от пика, а два года мучений Лю Цингэ требовалось вознаградить. — Мой господин, оборонительную стену вашего экзамена Лю Цингэ покорил, стоя на грани между тем, чтобы разорвать свой договор со школой, и нервным срывом.       Ван Илян мысленно отмахнулся и словесно парировал: — Однако Лю Цингэ всё ещё здесь — даже в качестве старшего адепта! И я могу быть уверен, что пиком Байчжань будет управлять не мясник, а образованный заклинатель, знающий основы истории, ритуалов, философии и литературы. — Если бы вы требовали от него основы… — Оставим это, Лю Цингэ вполне способен постоять за себя, — предложил Ван Илян и наконец перешёл к теме, ради которой и потревожил драгоценный покой своей госпожи. — Я пришёл к тебе за помощью в обучении шичжи Шэня, ему она сейчас нужнее. — Вы наблюдаете за ним уже практически три года, обучаете и наставляете, — удивлённо и в немалой степени встревоженно произнесла сяо Лэ. — И пускай всё ещё не сделали своим учеником официально, хотите позволить ему занять место старшего адепта. Так зачем же вам мой совет? — Не столько совет, — поправил он. — Помощь в освоении энергии инь.       Ван Илян видел, каких нечеловеческих усилий Шэнь Цзю стоило самосовершенствование без наставника что в самом начале, что сегодня. Пособие — это хорошо, но не то, что давал учитель, а Ван Илян, пускай и мог помочь овладеть заклинаниями, был некомпетентен в области основ развития энергии инь. — Ци по типу инь… — тихо, лишь для себя одной прошептала сяо Лэ и моментально уточнила: — В нём есть начало ян? — Разумеется, — подтвердил Ван Илян. — Всё же он мужчина. Однако его начало ян очень слабое, для заклинательства его не хватит. — Зато хватит для маскировки, — понятливо произнесла сяо Лэ, и в журчании голоса-ручейка послышалась мощь подводных течений. — Он создаёт впечатление неимоверно слабого заклинателя и слабого юноши, что всегда будет обманывать жадных до лёгкой добычи демонов и до нужного мига вводить в заблуждение его врагов среди людей.       Облачённая в сливающийся с ночью пурпурный жуцюнь, что носили девы Сяньшу, бессмертная красавица, как никто иной, знала толк в маскировке.       Заранее предугадав, что долго тратить время на пояснения не придётся, Ван Илян озвучил, почему не хочет изменять то, чего не допустил бы при ином стечении обстоятельств: — Я не знаю, как поступил бы, развивайся всё несколько иначе. Быть может, находись Шэнь Цзю с первого дня в Цанцюн на пике Цинцзин, я бы сразу учил его классической медитации, и тот худо-бедно постиг бы её. Понять тип ци заклинателя непросто, сама знаешь, я его распознал только из-за того, что во время отклонения пропускал собственную ци по меридианам Шэнь Цзю. Ещё неизвестно, когда бы у него случилось первое отклонение, контролируй я его развитие на занятиях.       Убрав с уровня лица ветку склонившейся сливы и стряхивая с плеч осыпавшиеся нежные лепестки, Ван Илян бережно вытащил те из них, что запутались в чёрных косах внимающей сяо Лэ, и продолжил: — Скорее всего, к тому моменту, как его нестандартный тип ци и практикование Тёмного Пути обнаружились, Шэнь Цзю уже привык бы к классической медитации и забил нижний даньтянь Тьмой. Очищать даньтяни, в отличие от меридианов, нереально, а переучивать в разы хуже, чем учить. Переучивать вообще неблагодарное дело, и на самом деле… осторожно!       Врезавшаяся ему в ноги младшая ученица залопотала бессвязные извинения, пока её прячущиеся за стволом сливы подружки наблюдали за происходящим. Под взором госпожи Сяньшу совсем растерявшаяся девочка поклонилась, ещё раз поклонилась и убежала, позабыв про волан, ради которого и выскочила им под ноги. Ничего, вернётся.       Сбившийся со своей мысли Ван Илян вспомнил, о чём говорил, и, свернув на иную тропинку, где точно быть никого не должно, продолжил: — Толку могло вовсе не выйти, и в таком гипотетическом случае я предпочёл бы продолжить развивать остатки его начала ян и больше натаскивал как теоретика. — Это всяко естественней, чем учить юношу по женским методикам, — мотнула головой Илэ, так что нефритовые бусины в косах недовольно звякнули. — Если он начнёт развивать начало ян, то изорвёт себе жилы и в лучшем случае выкарабкается с уровня ничтожества на уровень посредственности, — пояснил важнейшую причину Ван Илян.       А слушать завистливый скрип зубов этого ребёнка — оно ему надо? Оно самому Шэнь Цзю надо, когда есть лучший, пускай и нестандартный выбор? — Он хорош, да что уж там говорить, он прекрасно показывает себя в борьбе с обитателями царства Демонов, его меч идеален для внезапных нападений и моментального убийства, — с глубоким вздохом продолжил Ван Илян. — Он настойчиво идёт к тому, чтобы стать узконаправленным специалистом в области демонологии, так зачем ему мешать? Зачем лишать преимущества?       Ван Илян мог бы, мог помочь Шэнь Цзю развить начало ян, но он же и видел, как юноша-упрямец смотрит лишь наверх яростным, полубезумным взглядом цепких и льдисто-колючих глаз, следуя звериному принципу — «победи-или-умри». — Это преимущество будет для него немало стоить, — с сомнением, не слишком громко произнесла сяо Лэ, смущённая подобной ситуацией, в отличие от самого Ван Иляна, который успел удостовериться в правильности своих расчётов: — Моя госпожа, он амбициозен. Он готов работать на износ, так пусть это пойдёт ему на пользу. Шэнь Цзю хочет силы, хочет получить её быстро, много и не важно, каким способом.       Уже подойдя к скрытой в цветущем саду беседке, где его госпожа предусмотрительно подготовила чайный сервиз, он пояснил: — Он заклинатель с энергией инь, с двойными её резервами. Первое непригодно для классического самосовершенствования, а второе грозит не просто многократными искажениями ци, но и летальным исходом. По отдельности эти качества ничего из себя не представляют, их свойства — недостатки, дефекты, изъяны — называй как хочешь, но в сумме они обращаются уникальным достоинством и неоспоримым преимуществом. — Минус на минус… — с улыбкой произнесла сяо Лэ, и Ван Илян закончил за неё: — Даёт плюс. Именно. Более того, целое — это больше, чем сумма частей. Об эмерджентности ещё в мою молодость говорил Чжуан-цзы, об этом говорится в западных трактатах, что привозят торговцы через Великую степь из Фулинь. Помимо этого не забывай, о чём шла речь прежде. До того дня, как стал бы известен его тип ци, Шэнь Цзю мог не дожить. Двойной поток в его меридианах только потому и сосуществует вместе, что энергия инь инертна и гибка — энергия ян на её месте давно бы разодрала владельца… изнутри…       Привычно завороженно наблюдая за приготовлением чая, он умолк, неотрывно следя за порхающими движениями рук, что в белизне могли сравниться с тончайшим фарфором.       Заварив чай в лаковые гайвани с серебряными ложечками в форме абрикосового листка и изящно подав ему один из них, опустившаяся напротив сяо Лэ сама пригубила напиток, явно погрузившись в его слова и анализируя их, лишь порой протягивая руку за засахаренными апельсинами на блюдце. Шелестели бумаги, сложенные стопкой на краю стола и придавленные нефритовой фигуркой. Летающие по саду белые лепестки, точно снегопад, опускались на инкрустированную лазуритом столешницу и были подобны ладьям на гребнях волн.       С трудом выгребая из пенистых валов собственных мыслей, Ван Илян услышал обеспокоенное: — Не станет ли обучение на Цинцзин и дополнительные занятия на Сяньшу для него излишне тяжёлыми? Я слышала, А-Шэнь обладает хрупким здоровьем.       Ван Илян лишь прицокнул — этой дурной привычкой лорд Байчжань заразил практически всех, кто был с ним знаком.       Что же касается излишнего беспокойства: в жизни нет места слабости, есть только преодоление через кровь, боль и слёзы, через новые и новые травмы, изнурительная работа в ритме аврала и сердце, готовое остановиться от зверских нагрузок.       Шэнь Цзю уже постиг это.       Он всю свою жизнь босыми ногами да пальцами цеплялся за острые камни и выбоины, распарывал кожу, забираясь наверх, к лучшему будущему. Нечеловеческие усилия, нечеловеческие нагрузки, мокрые от крови и пота руки соскальзывали с выбоин на скале, оставляя после себя летопись не жизни, но выживания.       Таких людей не теряют из виду, таких людей не оставляют без внимания, но хватают за шкирку, за руки, за ноги, тащат к себе и воспитывают. Обучают. Такими людьми гордятся, потому что, получив возможность, они добиваются всех возможных высот, ястребами взмывая к самим Небесам.       Ван Илян знал, что не станет для Шэнь Цзю шифу, не сможет и не захочет. Он уже приказал сломать ему рёбра, чтобы ребёнок снова научился дышать, ещё сломает ноги, чтобы тот научился ходить, но не сможет избавить от боли, что родится из тех переломов. Он развяжет глухому язык, чтобы тот заговорил свободно и правильно, но в процессе не раз и не два доведёт до удушья.       Шэнь Цзю не скажет ему спасибо. Ни разу.       Шэнь Цзю не посмотрит на него с благодарностью — Ван Илян знал это уже сейчас. Он будет злиться, будет кричать, срывая горло и давясь собственными воплями боли, и, испепеляя мир взглядом, продолжит путь к цели. К вершине.       Потому что сможет. Выдержит.       Потому что хватит сил — душевных и физических.       Идея сделать ребёнка своим старшим адептом и наследником, идея — безумная, навязчивая, едва ли выполнимая — как родилась в сознании, так и укоренилась в нём, не желая выкорчёвываться, а на любые попытки вырвать оставляла корни и прорастала вновь. — Этот мальчик словно поделочный камень в ваших руках, — задумчиво проронила сяо Лэ. — Шэнь Цзю плох как поделочный камень, — покачал головой Ван Илян и пояснил: — Он хрупкий. Со сложной структурой и формой. Неточный удар приведёт к сколу, который разве что зашлифовать можно, но никак не исправить, а таких сколов у него и так достаточно.       Его бы выбросить и забыть.       Взять привычный материал, крепкий и целый, и работать по давно знакомым лекалам, не напрягаясь, потому что с Шэнь Цзю примериваться приходится при каждом ударе, чтобы не разбить вдребезги. Думать, соображать, изобретать нечто принципиально новое. До конца не понимать, каков будет результат.       Осознавать лишь, что при должной огранке он обещает стать уникальным.       Запрокинув голову, Ван Илян произнёс: — Нужно будет дать знать в отдел засекреченных материалов Цюндин, что на пике Цинцзин скоро появится старший адепт. Пусть начнут готовить его официальное жизнеописание и публичный образ. Я скажу им, какие из сплетен можно и нужно использовать, а какие придётся опровергнуть, дам перечень необходимых документов, что потребуется сфальсифицировать и разместить в нужные архивы, а что придётся изъять. И главное — не забыть потребовать, чтобы не доносили это до чжанмэн-шисюна, — если нужно будет, пусть соглашают всё через Юэ Цинъюаня и меня.       Необходимо убрать из жизни Шэнь Цзю все тёмные и пустые пятна — они непозволительны при его будущем статусе. Их нужно будет заменить, м-м-м… таинственной дымкой, утренним туманом, за которым угадывается загадочная фигура, но стоит лишь рассветному лучу осветить её, и она обернётся бамбуком.       Обеспокоенная происходящими ныне в мире событиями, сяо Лэ уточнила: — Не займёт ли это слишком много времени? До инициации поколения «Цин» осталось не так долго.       Ван Илян качнул головой. — Это будет значительно быстрее, нежели с Юэ Цинъюанем. Всё же у того биография должна была быть чёткая и ясная и фальсифицировать требовалось несчётное количество документов. С Шэнь Цзю проблем будет меньше.       Кстати, касательно документов.       Отставив звякнувшую пиалу, он мазнул ленивым взглядом по стопке бумаг на краю стола. Заметившая это сяо Лэ пояснила: — Ученические сочинения.       Давно их уже не было. Взяв увесистую стопку и положив себе на колени, Ван Илян легко пробежался пальцами по ним, по пояснительным надписям, выцепляя взглядом те доносы, которые пришли из Цветочного дворца. Разведотчёты адепток Сяньшу всегда были написаны красочно и пестрили как ворохом событий, так и эмоций, — и этим заметно отличались от отчётов адептов Цюндин, которые доносили разведданные сухо и сжато.       Забрав избранную стопку, Ван Илян поднялся со скамьи, а вслед за ним тут же встала и сяо Лэ. — Сейчас мне стоит сходить к самому Юэ Цинъюаню, передать ему донесения и новости, — думаю, он обрадуется, узнав о том, с кем ему предстоит тесно работать ближайшее бессмертное будущее.       Провожая его до Радужного моста, сяо Лэ ненавязчиво и негромко размышляла по дороге: — А-Юэ сейчас нелегко, но его не нужно жалеть, ему стоит мягко напомнить, что есть крайности, в которые не должен впадать вступивший на Срединный путь.       Ван Илян, в чьих планах однозначно не было бесед с недавно вновь оплошавшим Юэ Цинъюанем, нахмурился. Он не ожидал подобной грубой осечки. За два года войны Юэ Цинъюань показал себя великолепным организатором и достойным преемником Главы школы, если не учитывать той ситуации с молодым мастером Шэнем, — впрочем, даже тот скандал удалось обернуть в пользу Юэ-шичжи, добавив его образу человечности, сострадательности и заботы о судьбе своих подчинённых.       Ван Илян не спорил, даже соглашался с тем, что Юэ Цинъюань великолепно умел работать с людьми, в отличие от своего достаточно нелюдимого названного брата.       Юэ Цинъюань легко подстраивался под собеседника, незаметно навязывал своё мнение и точку зрения, видение мира, умел убеждать и агитировать, он видел чужие таланты и продвинул многих даровитых учеников и адептов. Он успешно составлял рабочие группы, распределял людские и финансовые ресурсы так, что школа понесла куда как меньше потерь, чем изначально предполагали горные лорды.       Он наконец научился делегировать полномочия и хоть как-то управлять своим временем, но совершенно выбросил из вида оппозицию и, когда та внезапно подняла голову, в очередной раз поступил импульсивно и опрометчиво, чем навлёк на себя гнев Главы школы.       И потому Ван Илян несколько недовольно уточнил у скользящей подле сяо Лэ: — Жизнь его ничему не учит, и ты хочешь, чтобы его вновь учил я? Учил, что врагов из одной группировки нужно убирать сразу и всех, а не позволять им из раза в раз отращивать голову. Сначала его вечные страсти, затем самобичевание, а следом он снова захотел всего и сразу. — Не гневайтесь, мой господин, — попросила она и слегка коснулась края рукава нахмурившегося Ван Иляна, одним лишь этим заставляя его смягчиться и подумать над незначительным изменением своих планов. — А-Юэ увлекающееся и взбалмошное, но разумное дитя. Он понимает ваши речи, пусть и не хочет пока что принимать их для себя, однако прошу вас — посадите в его разум семена правильных мыслей. Всего лишь напомните ему слова Будды: лишь избежав двух крайностей и избрав Срединный путь, путь, отверзающий очи и просветляющий разум, можно прийти к душевному миру и возвышенной мудрости.

***

      Утро было совсем раннее, яшмовая луна ещё тускнела на небосклоне, когда к дверям Лотосового флигеля пришёл Ван-шишу.       Юэ Цинъюань, не так давно с трудом поднявшийся с постели, всё ещё полностью не отошедший от недавнего наказания, спустился по широкой полутёмной лестнице и, на ходу поправляя сычуанский парчовый халат да нервно приглаживая ещё не убранные волосы, встретил на пороге высокого гостя. — Ван-шишу, — смущённо приветствовал он благодушно кивнувшего лорда Цинцзин и порвался было должным образом поклониться, но его учтиво поддержали под руку. — Не стоит, Юэ-шичжи. Мне известно, что вы всё ещё не до конца оправились, ни к чему травмировать себя лишний раз из-за подобной мелочи.       Юэ Цинъюань благодарно, но как-то совсем жалко и слабо улыбнулся.       Кожа на спине, рассечённая до мышц батогами, затягивалась мучительно медленно, из-за вложенной в удары ци Учителя, ежесекундно напоминая о сотворённой «глупости, недостойной Наследника школы». Шрамы сойдут не раньше чем через полгода — благо, что вообще сойдут.       Впустив гостя в дом, где практически все окна были привычно закрыты ставнями, не давая показаться солнцу, и в тишине следуя с ним вдоль лотосового пруда, что располагался прямо внутри флигеля, сохраняющий тень неловкости на лице Юэ Цинъюань старался не оскользнуться на мраморных плитах и, дыша через раз, судорожно думал, что могло привести Ван-шишу в столь ранний час к нему прямо домой.       Внешние дела школы? Внутренние дела школы? Частные вопросы, мировая политика, что?       Волнения горожан и крестьян в подзащитных городах и деревнях? Всех генерал-губернаторов снабдили дополнительными артефактами — Юэ Цинъюань послал адептов Фудзо во все крупные города и связывался с бродячими заклинателями, прося поддержки в общем деле, кроме того в провинциальных центрах находился хотя бы один человек с Цюндин или Сяньшу, чтобы следить за властными верхушками на местах.       Приход внешних учеников из подконтрольных школ? Их всех распределили по пикам и снабдили необходимым наравне с внутренними учениками и адептами — Юэ Цинъюань лично занимался тем болезненным вопросом и требовал ответственных за распределение по возможности учитывать прежнюю специализацию новичков.       Крестьянские восстания и разбойные нападения? На подконтрольной Цанцюн территории они подавлены, на всех дорогах и речных путях дежурят отряды провинциальных армий и ополченцев, массовых жертв среди мирного населения нет — Юэ Цинъюань присутствовал на казни мятежников и позже послал в самые горячие точки адептов Байчжань, Ваньцзянь и Цинцзин.       Беженцы с рубежей и мест разломов Бездны? Повсеместно разбиты жилые лагеря с горячим питанием и медпомощью — Юэ Цинъюань через доверенных лиц следил, чтобы ту оказывали не только на бумаге, там работали адепты Цяньцао, Цзуйсянь и Аньдин.       Странные исчезновения Лао Гунчжу из Цветочного дворца, по поводу которых уже неделю ожидали донесений? Усилившаяся политическая нестабильность императора после устроенного массового убийства дворцовых евнухов? Активность киданей на севере, активность Чжу Вэня в столице?! Но там-то что Юэ Цинъюань может сделать?! Вопросы большой политики всегда лежали на плечах Ван Иляна!       Где, где он ошибся, где просчитался, недоглядел, недостаточно проконтролировал?!       Сам лорд Цинцзин не торопился ослабить гнетущую атмосферу и молча встал около бортика из лилового золота. Неподвластные мирской грязи лотосы смотрели в зеленоватую воду холодного и неподвижного пруда.       Напряжённый, точно натянутая перед выстрелом тетива, не имеющий ни малейшего желания здесь находиться, Юэ Цинъюань был вынужден улыбаться, не зная, как начать разговор.       Не так часто у него бывало подобное. Плохо — нужно уметь говорить. — Юэ-шичжи, ваше состояние пугает этого лорда, — отразился от украшенных шёлковыми свитками стен безразличный голос лорда Цинцзин. — Меня терзают сомнения, что беседа с вами может не задаться. — Что вы, — тут же неловко ответил Юэ Цинъюань и, не забывая о вежливости, выразил своё огорчение по поводу собственного состояния: — Не беспокойтесь об этом недостойном. Моя лёгкая несосредоточенность лишь последствие раннего часа и долгой работы ночью.       И того, что спать на животе — та ещё мука. А спать, пытаясь не думать о том, что не смог помочь Шэнь Цзю освободиться от учёбы в Цанцюн, ставшей новой кабалой, было вообще нереально. Хуже лишь подавлять в себе мысли, что, действуй он не столь опрометчиво, сумел бы устроить сяо Цзю в другой отдалённой школе — престижной и состоятельной, где к молодому мастеру Шэню относились бы с должным уважением! — но мало контактирующей с Цанцюншань.       Скользнувший взглядом по его посеревшему за последние месяцы лицу, которое Юэ Цинъюань ежедневно наблюдал в отражении зеркала, перед тем как наносил косметику, Ван-шишу сложил руки перед собой под широкими рукавами шёлковых одеяний и с лёгкой тенью неудовольствия отчётливо произнёс: — Юэ-шичжи, вы идёте по грани.       Не сдержавшись и привычно нервно закусив губу, сдёрнув с неё тонкую плёнку кожи, Юэ Цинъюань, не имеющий права опуститься в кресло в присутствии горного лорда, был вынужден стоя выкручиваться: — Этот недостойный Юэ не до конца понимает речи Ван-шишу… — Неужели?       От тона, которым это было сказано, захотелось сбежать от Ван Иляна далеко и навсегда. Если бы Юэ Ци это кто позволил. Пришлось продолжить вести себя привычным образом, и это оказалось ошибкой.       Вынув из рукава шёлковый платок, Ван Илян элегантно протянул тот. В ответ на искренне непонимающий взгляд, он не терпящим возражений тоном приказал: — Сотрите с лица это выражение наивного дурачка.       И, удовлетворённо наблюдая за тем, как расслабившийся и позволивший себе недовольно нахмуриться Юэ Ци нехотя выдернул из его рук гуев платок, характерно обратился на «ты» и по прежнему имени: — Юэ Ци, быть может, я знаю тебя недостаточно долго, но достаточно хорошо. Поэтому и пришёл с утра — побеседуем, пока ты не нанёс на себя грим Юэ Цинъюаня.       Ван-шишу прошёл чуть дальше и опустился в кресло из тёмно-винного палисандра, тем самым позволив старшему адепту сесть и расслабить всё сильнее остро ноющую спину. В том, что ему сейчас будут читать лекцию, Юэ Цинъюань не сомневался ни на миг, однако в тематике всё же ошибся. Разговор зашёл не о его действиях в частности: он затрагивал поступки и стремления в целом. — Юэ Ци, этот лорд уже устал читать тебе нотации и уверен — от них устал и ты. Однако выводов ты упрямо не делаешь и тем самым заставляешь повторять из раза в раз: есть две крайности, в которые не должен впадать вступивший на Срединный путь. Одна из них — желания, стремления к наслаждению, страсти. Она низменная, недостойная и постыдная, — негромко лилась речь лорда Цинцзин, и возвышенные белые лотосы в пруду кивали ему в такт. — Другая крайность обращена к самоистязанию. Она скорбная, грубая и бесполезная. — Мне знакомы сутры будды Шакьямуни, — недовольно произнёс Юэ Цинъюань, теребя в беспокойных пальцах край широкого рукава парчового халата и якобы заинтересованно рассматривая на том ручную вышивку с карпами-кои из серебряных и золотых нитей. — Однако я пока не достиг того уровня просвещённости, чтобы понять сии мудрые слова. И более того, я не буддист.       Лорд Цинцзин милостиво улыбнулся. — Не это важно. Юэ Ци, ты подвержен обеим крайностям, тебя бросает из одной в другую. Ты склонен к самоистязанию, ты коришь себя за дела прошлого, но запомни мои слова — высеки их на своём сердце, — пойми, что блуждание в бесконечном кругу сомнений, событий и самоуничижения не приведёт тебя ни к чему, кроме новых страданий, а что от них толку? Не лучше и страсти, что терзают твоё сердце, заставляя желать немедленного покорения тех высот, которые тебе недоступны.       Юэ Цинъюань молчал, с трудом пытаясь пропустить сквозь себя услышанное, когда над гладью пруда рябью пробежал едкий смешок Ван Иляна. — Подумайте об этом в бессонные ночи, Юэ-шичжи. А теперь я бы хотел обсудить с вами мирские дела.       Держа в руках отданную стопку донесений из Цветочного дворца, чья важность совершенно потерялась на фоне иных новостей, слушать речи лорда Цинцзин и, истерично, да, истерично посмеиваясь, Юэ Ци осознавал, что его величайший грех в жизни и величайшая совершённая ошибка, которую он никогда и ни за что не исправит, привели к тому, что сяо Цзю… нашёл достойное место в мире.       Оставшись внизу, чтобы дождаться, пока Юэ Цинъюань приведёт себя в надлежащий облик, Ван-шишу мимоходом спросил: — У шичжи Шэня не записаны дата и время рождения. Юэ-шичжи, известны ли вам они?       На миг задумавшись, Юэ Ци негромко и глухо ответил: — День осеннего равноденствия. Час Змеи. — Праздник любования луной, — понятливо перефразировал Ван-шишу. — И час учёных, он же час людей, стремящихся к лучшему.       Юэ Цинъюань отвернулся и быстро взошёл по лестнице, чтобы влететь в свои покои и захлопнуть за спиной резные двери.       Стопка доносов была скинута на стол, с шелестом разлетевшись по нему бумажным веером, сдёрнутый домашний халат через миг оказался сброшен на спинку палисандрового стула! Почему-почему-почему?.. Схватив со столика сандаловый гребень и начав мерять свои покои шагами, кусающий губы Юэ Цинъюань спешно расчёсывался, зло дёргая колтуны и оставляя на гребне лаково-чёрные волосины. Почему он не мог уйти в другую школу, почему не мог остаться на тихом-мирном Аньдин, почему проник на то Собрание Союза бессмертных, почему и как вообще оказался на свободе?!       Держи себя в руках, Юэ Цинъюань!!!       Держи себя в руках.       Вот единственная сутра, которую тебе нужно знать. Знать и применять.       Голова уже кружилась от беготни по роскошным покоям, ноги то и дело цеплялись за края самаркандовых ковров, но ни они, ни шёлковые свитки на стенах не глушили ни шагов, ни мыслей. Всё услышанное тревожило душу, тревожило глубины памяти, поднимая с их дна ил отмерших воспоминаний.       Он помнил, прекрасно помнил тот день — был канун Праздника Урожая. В засиженное мухами окно их лачуги на краю болота светила ослепительно яркая луна-краюха, невыносимо пахло рыбьими потрохами и сыростью давно не топленных комнат. Храпел отец, в обнимку сопели сёстры, а матушка как на закате ушла к роженице, так и вернулась лишь утром.       Хмурая пришла, не как обычно.       Только через пару дней сказала, что приползла в деревню по ночи бродячая заклинательница на сносях, вся в крови, с дырой в животе — и как только ребёнка сохранить смогла-то?       Чудом живая, та Шен-саньжэнь так и осталась в их деревне, только через полгода сумев немного оправиться от части ран. Матушка, которая за ней и её сыном ухаживала, дома негромко твердила, что ребёнок тот глух, как змея, в час которой он родился. И хорошо, чтобы у него ум был, как у той же змеи, и хитрости не меньше — лишь бы не яда. А усталый отец сидел на полусгнившем топчане, латал сеть, которая постоянно рвалась, и на слова жены только рукой махал да возражал, мол, — на кой ляд мальцу мозги, коли глухой и нищий, пусть лучше травить врагов научится и так, чтоб насмерть с одного укуса.       Оба как в воду, видать, глядели: и ума, и хитрости, и яда у сяо Цзю хватало.       Как в воду…       Отец той же зимой пьяным под лёд ушёл. Сгинул — как не было. Только сосед, который с ним за рыбой ходил, забрал себе новенькую лодку. Сказал, что женщинам она не нужна, а пока сяо Юэ вырастет, лодка сгниёт. Шен-саньжэнь подозревала, что отца за ту лодку и утопили, но кто докажет?       И, быть может, тогда Юэ Ци понял, что лучше всего прятать концы в воду — если тело и всплывёт где, то уже куда как ниже по течению.       Матушка, как узнала, что рыбацкую лодку, с которой они кормились, забрали, одела сестёр и, крепко-крепко взяв их за худые руки, ушла в ближайший город, что в двух неделях пешего пути был. Вернулась уже одна. Только деньги принесла — как раз хватило, чтоб до весны промаяться.       Тогда воздух болот особенно смердел гнилью и болезнями: у сына Шен-саньжэнь началось воспаление лёгких. Укачивающая невыносимо кашляющего ребёнка, Шен-саньжэнь сидела рядом с мерно шьющей матушкой и, сама страдающая от диких болей в искалеченном теле, повторяла из раза в раз: — Если бы только я могла забрать все его болезни. Если бы только могла. — А сама-то? — бросила матушка, подслеповато щурясь. Лучина больше коптила, чем давала света. — Одноногая, одноглазая, половины живота с кишками нет, куда тебе ещё боли?       Но Шен-саньжэнь криво улыбалась, отдавая пылающему в лихорадке сыну крохи ярко-жёлтой энергии, что заставляла её руку слабо-слабо светиться. — А что я? Я потерплю.       Вскоре после того, как ребёнок поправился, он внезапно начал гулить — ровно и монотонно, — но, когда все безумно и тщетно ожидали, что он хотя бы залепечет, этого так и не произошло.       Глухой ребёнок всё больше становился глухонемым.       Стараниями бьющейся над ним Шен-саньжэнь он многое объяснял жестами и всё так же гулил, как гулят трёхмесячные, но не трёхлетние дети, даже слогов не произносил. В издаваемых им звуках не было ни ритма, ни темпа. Был некий смысл: звук и жест, которые обозначали чашку, «хочу спать», радость от возвращения мамы.       Лишь один раз та подняла на него руку, лишь один раз показала, как же ей тяжело.       Тогда у них дома снова остался лишь запах без дыма. Сяо Юэ прижимал коленки к бурчащему животу и латал сеть, как некогда делал отец, а с утра голодный трёхлетний ребёнок внезапно завизжал высоко-высоко, так что изведённая болью в начавшей гнить культе Шен-саньжэнь сорвалась и звонко ударила его по губам. — Замолчи! — завизжала она. — Замолчи же, сил моих нет! Проклятие ты моё!       Детский крик прекратился. На лопнувшей губе выступили капельки крови. Едва дышащая Шен-саньжэнь рухнула на колени и дрожащими руками пыталась их стереть, безумно шепча: — Прости, солнце… Прости меня, глупую, — а затем, разрыдавшись, прижала бессвязно мычащего сына к себе.       А в прежде остекленелом, бездумном взгляде глухого ребёнка ясно было видно болезненное, мучительное непонимание: за что мама его ударила? За что жалеет?       Сяо Цзю ко многому приходил позже иных — даже заклинателем стал уже на рубеже предельного возраста. Так было и в детстве: он поздно сел, поздно начал стоять, поздно пошёл. Когда начал сидеть, всё заваливался на бок, когда начал стоять, ужасно качался, когда пошёл, постоянно падал — точно никак не мог удержать равновесия. Точно глухота мешала ему даже в этом.       Сяо Юэ, когда не ходил на рыбалку вместе с другими деревенскими мужиками, за травами с матушкой, по воду или за хворостом, нехотя нянчился с раздражающим его ребёнком, который ел то, что смог бы есть сяо Юэ, спал под ветошью, под которой мог бы спать сяо Юэ, занимал время, которое сяо Юэ мог бы провести куда как веселее!       В четыре года, в пять лет сяо Юэ раздражало в навязанном калечном ребёнке всё.       То, как он на слабых ножках убегает в чахлый лес за красными по осени листьями, как пытается достать жёлтые цветы кувшинок из болотной топи, как вообще обожает яркие вещи. Как с интересом трогает лопухи, гладкие и глянцевые с одной стороны и бархатно-ворсистые — с другой, крутит в пальчонках колючие шишки и, весело топая крошечными ножками, лопает лягушачью икру.       Его мир был странным. Ущербным. Оглохшим вместе с ним ещё в утробе матери.       Его мир принадлежал только ему.       Однажды поутру матушка ушла за съедобными травами, которыми теперь кормила их, да так и не вернулась: её изглоданный падальщиками труп со сломанной шеей нашли спустя неделю в овраге. Мама умерла, как умирают звери.       Была поздняя осень, и земля уже промёрзла, затвердела.       Односельчане помогать не торопились, толпились вокруг тела, говорили, мол, глаза у покойницы открытыми после смерти остались, а значит, душа её не упокоилась с миром и тело сжечь надо, но Шен-саньжэнь не согласилась. Вышла хромая из лачуги, ковыляя на единственной оставшейся ноге и замотанной в тряпьё культе, стопу на которой тварь откусила. И её единственный ярко-зелёный глаз сиял могильным огнём.       На все доводы заклинательница лишь презрительно бросила: — Бредни.       Распугала ропщущих деревенских одним своим видом, распущенными волосьями, что скрывали пожранную тварью половину лица. Взяла лопату, вторую бросила в грудь взахлёб рыдающему сяо Юэ и молча начала рыть могилу в промёрзлой земле.       А сяо Юэ никогда не копал могил. И матушку свою помнил такой красивой, такой!.. А сейчас она лежит перед ним… Она и не она.       Он помнил тот вечер, ту ночь. Помнил землю, промёрзшую, твердую… Обуявшую всё тело слабость. Слёзы в глотке. И удивление.       Ему до сих пор казалось, что всё это происходит не с ним.       Скупая на слова Шен-саньжэнь сухо приказала: — Копай шире, а не глубже. — Зачем? — слёзы мешали видеть землю сплошь в корневищах. Ненадолго остановившись, Шен-саньжэнь упёрлась в черенок лопаты и устремила взгляд в усыпанное звёздами небо. — Я так и не сумела преподнести твоей матери яшмовое кольцо, так хоть сплету ей лассо из травы.       А сяо Юэ слушал и не понимал, причём здесь кольцо из яшмы, что за лассо из травы?       Лишь много лет спустя, читая книги в Библиотеке Цинцзин, он осознал, что имела в виду Шен-саньжэнь, и понял, насколько же ей должно было быть невыносимо умирать в глуши, среди необразованных деревенщин, в одиночестве, с одним лишь больным ребёнком на руках, которого даже не на кого оставить, некому доверить.       И после того, как уже глухой ночью они положили замотанное в ткань тело матушки в могилу, Шен-саньжэнь сказала лишь: — Закопаешь утром, — и, хромая, переваливаясь, ушла в дом.       Писчей туши у них не было, равно как и бумаги, и Шен-саньжэнь, с треском оторвала подол своих нижних одежд. Расстелив лоскут на столе и легко резанув себя по ладони, она прямо пальцем начертала кровью несколько иероглифов. — Здесь живут мои близкие. Они вас приютят.       А после на словах объяснила, куда нужно идти, и отдала свою именную печать, которой они доказали бы, что и правда её сыновья. Юэ Цинъюань не помнил, что там было написано, но теперь это уже было не важно — то письмо вместе с печатью у него отобрали работорговцы сразу же после поимки, и к тому времени текст с трудом поддавался прочтению.       Сидя на топчане за драной занавеской и укачивая уже давно сморившегося от усталости трёхлетнего сына, Шен-саньжэнь то и дело целовала его, мирно спящего, в лоб и рвано, плачуще шептала: — Тебе будут говорить, что ты рождён ползать, а ты не слушай. Никого не слушай, сынок. Ступай своей дорогой, отрасти крылья.       А поутру икающий от слёз сяо Юэ закапывал могилу, где лежало двое.       Шен-саньжэнь легла в землю сама. Оделась в самое целое платье, причесалась и, сложив худые руки на груди, закрыла свой полыхающий могильным огнём глаз — теперь на тающую в рассветных небесах луну теми же глазами смотрел её калека-сын, что даже не понимал произошедшего.       Ведь разума в зелени его стеклянных глаз не было.       В тот же день сяо Юэ собрал скромные пожитки, взял трущего спросонья глаза сына Шен-саньжэнь за руку и ушёл в сторону, указанную ей после написания кровавого письма, что лежало за пазухой.       Дверь он не запер — не обернулся даже, чтобы в последний раз увидеть навеки покидаемый родной дом.       Но в такие дни, как сегодня, Юэ Цинъюаню мучительно хотелось всего лишь на миг — на краткий миг! — увидеть не тусклую яшмовую луну из окна своих покоев Наследника школы, а ту ослепительно яркую луну-краюху, что единственная освещала убогую лачугу, где ещё была жива его семья.       Но как бы сяо Юэ ни пытался вспомнить, где родная деревня стояла, в какой стороне, — нищая, заросшая осокой да рогозом, в пять дворов всего, — где осталась полусгнившая лачуга с единственным засиженным мухами окошком, со смрадом рыбы, с матушкой, отцом и сёстрами, с Шен-саньжэнь и её сыном, — так и не смог. Или не захотел. Зачем врать себе самому?       Успокоившись, стоя на ковре перед бронзовым зеркалом в полный рост, Юэ Цинъюань уже закончил облачаться и сейчас невозмутимо укладывал волосы в строгую причёску. Неторопливо выбрал из резного ларца шпильку и вколол в пучок. Выдохнул.       Отражение в зеркале не лгало. Одежды из драгоценной сычуанской парчи, вышитые серебром и золотом, не жали ему в плечах и груди, серебряная корона-гуань и шпилька с млечным нефритом не давили на голову, а место Наследника главы великой заклинательской школы Цанцюншань не было в глазах Юэ Ци неподобающим для того, кем он некогда являлся.       Юэ Цинъюань жаждал оставить своё прошлое в прошлом, забыть его, а если не сможет — уничтожить.       Но убить сяо Цзю он не мог.       Даже мысли никогда не допускал об этом.       Сяо Цзю был точно нить, проходящая сквозь всю жизнь Юэ Ци, что нанизала на себя самые тёмные дни, худшие ночи: нищее детство, изуродованные трупы их матерей, голодные странствия, рабство, бега. Сяо Цзю был лучиком света, последним осколком семьи — единственным оставшимся родным, родным человеком!       Родившийся в день осеннего равноденствия — нельзя было сказать, чего в нём больше: ночной тьмы или дневного света. Сяо Цзю всегда был дуалистичен, сколько Ци-гэ помнил его в рассудке.       Юэ Цинъюань не мог понять, что испытывает по отношению к названному брату — единственному в мире, кто знал его как облупленного, знал его настоящего и теперь должен был стать правой рукой. Чувства Юэ Ци были слишком сложными, слишком многогранными и несочетаемыми настолько, что убивали друг друга, оставляя его самого в ступоре, в непонимании, что делать и как ему вообще действовать.       Он не любил сяо Цзю — но был к тому болезненно привязан.       Он жаждал вновь стать близким с сяо Цзю — но не желал и тени его видеть в своей новой жизни.       Он стремился помочь сяо Цзю всем, чем может, исправить то, в чём косвенно сам был виновен, чувствовал себя обязанным, — но вспоминал, как стыдился ущербного брата в детстве, всегда улыбаясь больному ребёнку в лицо, как бросил его, бросил ведь, бросил! Сбежал один, наконец свободный от камня на шее, как только появилась первая же возможность!       Сбежал, чтобы встретиться вновь.       И абсолютно не понимать, как же им жить дальше рядом друг с другом.       Уже неторопливо спускаясь по лестнице и придерживая Сюаньсу за рукоять, он просматривал донесения на предмет информации особой важности, но ничего исключительного разведчикам найти не удалось. Как же так?.. Не может быть, чтобы Лао Гунчжу бездействовал. Чтобы не нашли ни единой зацепки.       Задумавшись, он чуть вздрогнул, когда услышал: — До этого лорда доходили слухи, якобы группа знакомых вам адептов Цюндин вновь проводила ритуал призыва души вашего предшественника, вы с ними повздорили и навлекли на себя гнев всё ещё скорбящего Главы школы, — на что, не моргнув, Юэ Цинъюань благовоспитанно и холодно произнёс: — Их поступок был излишен. Хватило бы и молитвы о том, чтобы душа шисюна Фа упокоилась с миром.       По крайней мере сам он уповал на то, что Фа Циншань не вернётся в этот мир речным гулем.       Всё же Юэ Ци тогда сотворил достаточно очистительных ритуалов для души покойного, а позже на всякий случай запечатал ту реку от рождения в ней нечисти под весьма благовидным предлогом и развеял все следы своей ци. Дело, которое он спланировал вплоть до мельчайших деталей, разрешилось идеально, точно платье небожителей, что не имеет швов, — без единой зацепки.       Что же касается борьбы властных группировок на Цюндин, она была всегда. Сегодня у Юэ Цинъюаня было достаточно сторонников в пределах пика Небесного Купола, но были и те, кто желал его свергнуть под бездоказательным предлогом подлого убийства Фа Циншаня, а были те, кому он просто не нравился.       Да, в последнее время он расслабился, но это было необходимо: требовалось пересмотреть свои цели, способы их достижения и ту цену, которую он был готов заплатить.       Юэ Цинъюаня с первого дня в качестве Наследника главы школы учили не выгореть на высоком посту за десяток лет, точно свечка: чётко разделять время работы и отдыха, не переносить переживания о тяжёлых принятых решениях в сферу размышлений «разве это по-человечески?», отделять себя от чужих бесчисленных страданий и горестей, аккуратно взаимодействовать со своими шиди и шимэй не на рабочем месте, делегировать полномочия и многое другое.       Ему указывали на чёткую разницу между его личным и профессиональным «я».       Поначалу Юэ Ци даже не слушал всего этого, не принимал всерьёз, считая себя умнее всех, но, в последние месяцы умирая на работе, начал догадываться, что сие "разделение" сугубо необходимо. Его личность растворялась в обязанностях, он оставался без сил и желаний, не умея управлять собой и своим временем. Он думал, что золотое ядро позволит работать без перерыва и не уставать, — как же наивно. Хорошо, что он понял это сейчас.       Понял, что при всём желании не выдержит этот бешеный темп и стиль жизни, где была лишь работа-работа-работа и океан чужих страданий, погубленных судеб, слёз, пота и крови! Грязи. Выбора между плохим и наихудшим.       И сейчас Юэ Цинъюаню требовалось время. Время, которого ему — бессмертному мастеру — катастрофически не хватало.