Беззвучный режим

      Слишком расстроенный и истощённый всем произошедшим сегодня, слишком пьяный, чтобы вести разговор, Му Цинфан молча положил руки на спину сходящего с ума друга. Больше он ничем помочь не мог. Отвергнутый обществом и отвергнувший общество, Ижэнь-эр за три века своей жизни не познал ни молодости, ни зрелости и в этом был похож на самого Му Цинфана.       Вдоволь навоевавшись во времена Троецарствия, чьё начало пришлось на годы детства и юности, он не заметил, как пролетели мимо молодость и зрелость. Полвека он изувечивал десятки людей и отправлял на перерождение сотни. Му-лан отложил проржавевший от крови меч, лишь когда в его волосах уже показалось серебро зимы его жизни и все вокруг стали звать его Му-лао.       Решение удалиться от мира было сознательным. Взвешенным.       Он скрылся за стенами храма Чжаохуа в сени густой зелени, где правили тишина и умиротворение, пока Поднебесная вновь и вновь разбивалась на осколки мелких царств и династий. Под духовными наставлениями уже тогда великого мастера Учэня послушник Му постигал путь самосовершенствования. Сформировал совсем слабое, но стабильное золотое ядро. Обучился целительству.       За три века уединения Му Цинфан многое для себя понял. Не меньшее переосмыслил.       «Чистый аромат» — это имя помолодевший душой и телом заклинатель получил от своего отца-наставника и величайшего человека, что позволил ему избавиться от въевшегося в кожу и душу запаха крови и стали, которые всю жизнь неотступно сопровождали вояку.       Однако даже толстые стены древнейшего буддийского монастыря не уберегли его обитателей от мирских слухов: строительство новой столицы Лояна, бесчисленных грандиозных дворцов, расширение Великой Стены и прорытие эпохального судоходного канала между Хуанхэ и Янцзы и так привели к чудовищному росту налогов. Когда же Ян-ди предпринял три дорогостоящие и катастрофически неудачные военные кампании против Когурё, до боли напомнившие Му Цинфану о его бесславной молодости, терпение населения лопнуло — начались массовые народные восстания.       Му Цинфан спустился с горы, покончив с жизнью отшельника.       Он был послушником храма Чжаохуа, но не желал становиться буддийским монахом и разрывать круг сансары, не желал становиться даосом и посвящать себя достижению вознесения или замаливать свои грехи перед Небесами — не перед ними он провинился. Не на них жаждал попасть.       Му Цинфан стремился исцелять людские тела и души.       Быть может, среди тех, кому помог Му Цинфан, были перерождённые души людей, чью жизнь он бездумно оборвал в прошлом. А может, и нет, и он просто дал шанс кому-то прожить эту жизнь хоть чуточку дольше и лучше.       Заклинатели, особенно адепты именитых школ, старались придерживаться негласного, но повсеместно известного правила — не вмешиваться в мирские дела. Ведь один заклинатель в бою был способен заменить немалое войско.       Правило это нарушалось грубо и регулярно.       Именно там, на одном из полей сражений, Му Цинфан, помогая тяжелораненым повстанцам, впервые увидел будущего лорда Цинцзин, что сражался с демонами, желавшими воспользоваться людской смутой и завоевать приграничные земли. Ни повстанцев, ни императорских воинов он не трогал.       Бессмертный мастер Ван тогда был главой собственной заклинательской школы на энергетически мощных землях Хотана. Цветущий, плодородный оазис, богатый золотом и нефритом, который с одной стороны окружала Гора Кладбищ, со второй — пески Пожирателя Караванов, а с третьей — священные пики Куньлунь, где, по легендам, жили небожители и сам Нефритовый император, Хотан располагался на Великом шёлковом пути, будучи первым городом Поднебесной, куда вступали нагруженные бесценными товарами путники.       Ван Илян полноправно владел им вот уже восемь веков и именно за стенами Хотана скрыл Библиотеку Бамбуковых анналов, что ему удалось спасти во время чудовищной трагедии Сожжения книг и погребения книжников Цинь Ши-хуанди.       Бывший выдающийся адепт Цанцюн, ещё в годы своего ученичества он получил имя «И»: как и все ученики мастера-основателя Цинцзин, как и бывший до него, рано почивший глава пика Спокойствия, по имени которого было названо нынешнее поколение горных лордов. На момент восстания Ван Илян покинул родной пик девятьсот лет назад и с тех пор пускай и поддерживал связь с бывшими товарищами, но возвращаться не слишком горел желанием.       Уже давно он почитался как величайший стратег Поднебесной, учёный и прославленный воин, чей меч Гункэ не первое столетие был на устах и воспевался в балладах. Его боялись и уважали старейшины-заклинатели, его боялись и уважали при дворе императора, кто бы ни сидел на троне Дракона. Одно его слово могло перевесить сотни доводов, заткнуть рты тысячам, обратить чёрное — белым.       Впоследствии Му Цинфан не раз видел бессмертного мастера Вана из Чжао на поле брани, где тот, точно ястреб, пикировал лишь на демонов. Улыбка-оскал, громкий смех, ревущее, хохочущее пламя в полыхающих глазах на хищном лице, рдяная кровь врагов на доспехах и обнажённом мече, обломанном на самом конце и из-за этого бывшем короче нормы почти на ладонь. Вязь, вьющаяся на стали, несмотря на древность клинка, читалась без труда: А ты, о лазурное небо вдали, Так губишь ты лучших из нашей земли! Как выкуп за тех, кто живым погребён, Сто жизней мы отдали б, если могли!       Знакомое Му Цинфану стихотворение «Там иволги» из «Книги песен и гимнов» принадлежало царству Цинь, что восемьсот лет назад погубило родину Ван Иляна. Избранные строки, запечатлённые на обломанном мече, точно на скрижали, были высечены рвано, даже криво, не небрежно, но исступлённо.       Остервенело.       Точно в припадке.       Где дрожащая от пламенеющей ярости, бешеной злобы и ненависти рука едва не ломала сталь клинка, почти прорезая ту насквозь, а где наоборот едва читалась, точно силы покидали истощённого писца. И Му Цинфан поклясться был готов, что почерк, искажённый до неузнавания, принадлежал самому Ван Иляну.       «Выгравировать свой траур на стали» — имя мечу было дано не зря.       И нежелание Ван Иляна реставрировать Гункэ говорило не только о том, что он не забыл дней своей юности, но и о многом больше: ножны его духовного оружия были созданы для меча длиной два чи и пять цуней — в древности мечи подобной длины использовали воины среднего уровня; однако отломленное острие составляло как раз пять цуней, а меч длиною в два чи — это меч низшей категории. Таким орудуют те, кому в руки хоть тот меч, хоть железяку дай, хоть палку разницы не будет. Уже многие века никто не смел что-либо по этому поводу высказать Ван Иляну, но сам факт того, что величайший бессмертный мастер и мечник пользуется низкопробным солдатским оружием, продолжал потрясать многих.       Однако всему приходит конец и смутным временам в том числе: на престоле Дракона воцарилась новая династия — Великая Тан.       Поднебесная начала возрождаться. И на руку это было не всем. Низшие демоны, до этого собиравшие гниющую мертвечину с полей бесконечных сражений, после завершения длительных войн и наступления мирных времён лишились многовековой кормушки.       И в Поднебесную явились сеятели.       Число людей, что сгнило заживо за первый месяц их прихода, уступало лишь числу умерших в битве при Чанпине, когда «мясником по человечине» царства Цинь генералом Бай Ци было приказано заживо погрести в земле полмиллиона воинов царства Чжао. В живых оставили лишь солдат четырнадцати-пятнадцати лет, которые и копали могилы, которые и погребали живьём своих отцов, старших братьев, которые потом в отчаянии возвращались домой, чтобы донести своим семьям весть о гибели их народа и зверствах Бай Ци.       В безуспешных попытках понять, как же исцелить несчастных жертв сеятелей от напасти, причину которой осознали не сразу, Му Цинфан познакомился с человеком, за которым следовал по сей день. С молодым господином Баем — тогда простым провинциальным лекарем из крошечного городка, где долгие десятилетия скрывался его отец, в итоге не выдержавший суда общества и совершивший самоубийство.       Сколько Ижэнь-эру было лет в годы восстания? Четырнадцать? Пятнадцать? Столь символично… И столь же жестоко. Ведь потомки ответственны за поступки пращуров — дети отвечают за грехи родителей.       Это мировой закон, незыблемый, как земная твердь.       Легконогий, проворный, отзывчивый юноша-филантроп, вчерашний ребёнок, который ребёнком никогда не имел права быть, лекарь Бай милосердно лечил всех, кого только мог, не видя разницы между страдающими людьми, не разделяя их на богатых и бедных, старых и молодых, добрых и злых.       Уже тогда он запаял свой меч в ножнах, точно клялся всему миру, что не прольёт ни единой капли человеческой крови, не навредит никому!       Просто поверьте ему! Не судите!       Му Цинфан поверил. Душа у его юного друга, что из уважения называл взявшегося учить его целительству старейшину Му «цяньбэем», была не белый лотос, но весеннее солнце, мурлыка-котёнок — тёплая-тёплая, мягкая, точно пушистая, тогда ещё по-детски игривая, но уже по-взрослому не наивная.       Светлый ребёнок. Добрый до слёз! Искренний, жадный до ласки и приятного слова.       Несправедливо клеймённый убийцей за бесчеловечные деяния предка.       Его прилюдная попытка убийства бессмертным мастером Ваном обернулась искажением ци, от которого Бай Ижэнь не оправился за всю жизнь. Горькая ирония — даже став величайшим целителем своего поколения, горный лорд Цяньцао не мог вылечить сам себя и медленно сходил с ума, запертый в теле ребёнка.       Никто не судил Ван Иляна за стремление вырвать с корнем семя убийцы народов. Никто не судил за погубленное на корню будущее, когда старейшина Ван, узнав о том, что внук Бай Ци выжил, с помощью своих связей сломал молодому лекарю жизнь и карьеру, лишив места в лекарской лавке, возможности сдать экзамены и стать чиновником. Молодого господина Бая гнали отовсюду, где он появлялся, не давали ни работы, ни даже милостыни. Он годами жил в бегах, скитался по Поднебесной неприкаянным призраком, скрывал имя и проклятый всеми живущими под небесами род, но продолжал лечить, кого мог, — пока Глава школы не позвал Безымянного Лекаря на тогда мало что из себя представляющий пик Цяньцао, стоящий наравне с Аньдин и обслуживающий три пика-основателя Цанцюншань. На тогда ещё просто целительском пике, быстро став старшим адептом, Бай Ижэнь ненадолго нашёл покой.       Однако для врагов всякая дорога узка.       Только Ижэнь-эр принял на себя титул горного лорда Цяньцао, отыскав и позвав к себе странствующего в те века Му Цинфана, да начал развивать пик целителей, как, распустив свою школу и взяв часть адептов с собой, старейшина Ван согласился вернуться в Цанцюн на родной пик. Скрепя сердце он перенёс на Цинцзин Библиотеку Бамбуковых анналов, ради возможности прикосновения к мудрости которой в Хотан веками устремлялись учёные всей Поднебесной и стран западней гор Куньлунь. Причиной возвращения Ван Иляна послужило то, что его предшественника нашли ни много ни мало повесившимся на шёлковых струнах гуциня.       Психологическое здоровье лордов Цинцзин в любом поколении оставляло желать лучшего.       Смена поля боя на пик Спокойствия, а меча — на кисть, добрые отношения, даже дружба со многими иными горными лордами благотворно повлияли на беспокойную и мятежную душу Ван Иляна. К лорду Цяньцао он относился так, точно и не знал, что тот вообще существует, по всем вопросам целительства обращаясь непосредственно к Му Цинфану и преследуя свои цели.       Старейшина Ван не терпел войн никаких — ни за земли, ни за богатство, ни за чьё-либо там освобождение.       Он не позволил начаться многим вооружённым конфликтам. Он участвовал в мирных переговорах, оказывал поддержку двору, помогая советами при принятии дружественных соглашений между Поднебесной и соседними странами. Развивал законы, как сдерживающий фактор прихоти заклинателей, и был безмерно уважаем как среди бессмертных, так и при дворе сменяющихся императоров, каждый из которых при своём воцарении стремился оказать уважение старейшине Вану.       Являясь учёным, воином и политиком, педагогическим талантом лорд Цинцзин не обладал — как, на деле, большинство горных лордов, избранных из-за иных своих достоинств, — и потому погубил немало учеников, пока учился учить. В те века никто не спрашивал с учителя, что и как он делает, — личный ученик считался личным делом мастера-заклинателя, из-за чего было угроблено немало детских жизней. Ван Илян в итоге освоился и компенсировал недостаток обширнейшим опытом и глубокими познаниями, благодаря которым давал своим ученикам мало с чем сравнимый пласт теории, который всегда закреплял бесчисленными практическими занятиями, миссиями и ночными охотами. Адепты и ученики Цинцзин испытывали к старейшине Вану смесь благоговения и священного страха, как к живой легенде, кем тот, по сути, и являлся.       Тот багаж знаний в науках и искусствах, навыках прикладных, а не бумажных тактики и стратегии, фехтования, который получали под его наставничеством, был уникален. К тому же на Цинцзин никогда не обучалось одновременно больше десяти человек, отчего пик почитался ещё более престижным.       В те годы под руководством тогда и поныне действующего Главы школы Цанцюншань расширилась до двенадцати пиков Тяньгун. В неё вошли прежде бывшие самостоятельными школы ночных охотниц Сяньшу, воителей Байчжань и артефакторов Фудзо; пик травников Цзуйсянь, что отделился от ставшего уважаемым под началом Бай Ижэня Цяньцао; беглые буддисты-монахи из Тянчжу, что обосновались на вершине Кусин и ныне уходили в прошлое, равно как одиннадцатый и двенадцатый пики, что сегодня слились с иными вершинами.       Мир на Цанцюн в те далёкие века омрачало только одно: неукоснительно соблюдалось единственное выставленное старейшиной Ваном по возвращении условие — никогда больше, даже на смертном одре, не видеть лицо Бай Ижэня.       Тот согласился — даже не спорил. Боялся… Молча ненавидел. И сам не желал видеть даже тени того, кто столько лет играючи губил ему жизнь, заставляя из раза в раз бежать от травли. Но, даже став горным лордом, Ижэнь-эр не изменил себе, годами, подчас десятилетиями находясь в одиноких странствиях, леча простых людей и лишь изредка и ненадолго возвращаясь в тишь Цяньцао. Это не мешало ему развивать подвластный пик и делать своих подопечных ровней остальным адептам школы — уважаемыми целителями-заклинателями, а не обслугой, как и оставалось на Аньдин.       И даже на собраниях горных лордов, если вдруг обещал прибыть лорд Цяньцао, лорда Цинцзин можно было не ждать, а если наоборот требовалось присутствие Ван Иляна, Бай Ижэнь покорно не приходил, посылая вместо себя Му Цинфана, как своего старшего адепта, почти постоянного его заместителя и достаточно доверенное лицо среди иных горных лордов, некоторым из которых тот годился в отцы, если не деды иль прадеды.       Тогда все считали, что надеяться на исцеление души горного лорда Цинцзин было бессмысленно, — если даже спустя столько веков ненависть продолжала калёными углями жечь его истерзанную душу.       Горя, пылая в те годы, жаждая действий, Ван Илян стал одной из ключевых фигур среди тех, кто позволил Великой Тан процветать два золотых века. Он состоял в совете цензоров и с его поддержкой было принято Уголовное установление Тан, поддерживал развитие наук и искусств, улучшал институт экзаменов для чиновников. Помогал налаживать торговые, культурные и политические связи с народами, что находятся западней гор Куньлунь: с Тянчжу, Фулинь и Персией, Самаркандом и Сирией, со степняками. Долгие годы сдерживал войны с Когурё.       Всё изменилось после мятежа Ань Лушаня полтора века назад.       Две трети населения Поднебесной ушли на круг перерождения, и всё из-за непозволительной власти генерал-губернаторов, что к тем годам сосредоточили в своих руках не только государственную, но и военную власть, владели собственными войсками, карали и миловали вплоть до права назначать смертные казни.       Среди немногих генералов, до конца остававшихся верными стареющему императору, был глава клана Лю.       Глава одного из древнейших, знатнейших и богатейших родов, прославленного своими воителями и полководцами, тем, что некогда ему принадлежал Небесный Мандат, по сей день сохраняющий княжеский титул, он не отвернулся даже тогда, когда сын Неба сбежал из столицы вместе со своей обожаемой, ненавистной в народе Ян-гуйфэй, бросив подданных, когда отрёкся от престола и был обратно на тот вознесён!       Образец конфуцианской морали — образец всем ныне живущим и будущим поколениям.       Престарелый император же, трясущийся над своей жалкой жизнью, вновь обретя власть, начал карать приближенных, даже самых ярых приверженцев, за малейшие проступки, упрекая их в пособничестве мятежникам. Были казнены все его трое сыновей, которых мнительный император подозревал в измене.       Был казнён глава клана Лю.       Прилюдно.       Позорно.       Облачённый в презираемые белые одежды простолюдин, лишённый княжеского титула и воинских званий, униженный, втоптанный в грязь, потомок Драконов был повешен под улюлюканье толпы.       Его старший сын не стал мстить за унизительную и незаслуженную смерть отца, ведомый конфуцианской моралью и остатками уважения к императору, но навек отвернулся от него и отозвал из столицы верные ему войска. За то его лишили наследных земель в Янчжоу — прародины, резиденции клана Лю вот уже больше тысячелетия, — но молодому главе Лю, казалось, это было не важно. Он ответил тем, что своего сына отправил в школу заклинателей, индифферентную к официальной власти, и при том клан Лю трону никогда не служил.       Однако генеральское место требовалось кем-то занять, и император прибёг к способу, который принёс ущерба едва ли не больше, чем само восстание, — попросил помощи у уйгуров.       Медленно сходящий с ума в те годы Ван Илян всеми силами пытался затушить пламя восстания, но впервые за долгие века своей жизни фатально ошибся в расчётах, что обернулось не одной сотней тысяч человеческих жертв. От ужаса из-за последствий промаха главу Цинцзин настигло искажение ци, после мучительного исцеления от которого Глава школы приказал Ван Иляну не вмешиваться и заняться своим здоровьем. Для того, привыкшего каждую минуту своей жизни действовать, это было хуже любого иного наказания. По заключении между Великой Тан и Уйгурским каганатом позорнейшего Договора мира и родства потерявшего веру в себя лорда Цинцзин послали участвовать в проводах сначала принцессы для брака с уйгурским каганом, который помог подавить восстание, а затем уже в проводах уйгурской княжны для брака с императором. Женщин обменяли на воинов и шелка.       Вернувшись с задания, лорд Цинцзин окончательно потерял покой.       Восстание начало утихать, но престарелому императору было мало народной крови. Он никак не мог ею напиться — точно единственный желал жить.       Когда была объявлена мобилизация и возраст призыва в императорские войска против мятежников непростительно снизили, начав набирать в армию четырнадцатилетних детей, как не бывало со времён Воюющих царств, Ван Илян с обнажённым мечом в руках ворвался в тронный зал императора и поклялся собственноручно снести ублюдку на троне Дракона голову!!!       Остановить его смог лишь подоспевший Глава школы.       По возвращении в школу насадил грудиной на сломанный бамбук полуразрушенного в тот день пика Цинцзин и кричал захлёбывающемуся от крови, обезумевшему от полыхающей ярости бессмертному мастеру Вану: люди рождаются и умирают, рождаются и умирают царства, и, если тот не начнёт жить в нынешнем тысячелетии и не отпустит наконец всё пережитое, его заточат в пещерах Линси на пару столетий, пока не умрут все, кого только Ван Илян знал!!!       Ван Иляна те слова остудили.       Даже слишком.       Ревущий пожар в его мятежной душе точно залили водопадом, оставив лишь шипящие уголья да седое пепелище.       Только престарелый император, что навлёк на себя его ярость… через несколько дней почил.       Му Цинфан в то время был вынужден покинуть Цанцюн: молодой каган Идигянь помог молодому императору разгромить мятежников в старой столице Лояне, но сразу же после битвы уйгуры разграбили город. Жители в страхе бежали в буддийские храмы для защиты, но бывшие спасители начали массово жечь те и убивать что мирян, что монахов. Поднебесная была вынуждена откупиться от «союзников» ста тысячами кусков чистейшего шёлка, лишь бы варвары ушли в свою степь.       Храм Чжаохуа приютил за своими стенами множество раненых — соваться к монахам-заклинателям уйгуры не решались, — и великий мастер Учэнь послал своему ученику письмо со смиренной просьбой о помощи — как Му Цинфан мог посметь отказать своему отцу-наставнику?       Однако даже тот факт, что после нанесённых Главой школы травм Ван Иляна исцелял Бай Ижэнь, глава Цинцзин принял с пугающим равнодушием. Безучастностью.       Покорностью.       Словно сама душа Ван Иляна не выдержала перепада температур, точно стеклянной была. Треснула, лопнула и разбилась. Осколками осыпалась, усеяв пик Цинцзин мелким крошевом — острым и режущим, — да так и осталась в земле, пока опустевшее тело продолжало блуждать под луной.       Ван Илян на долгие годы удалился в уединённую медитацию, но по возвращении стал подобен сражённому молнией дереву — с виду всё тем же остался, вот только внутри опустел. И не во Главе школы причина была — в самой жизни. В пережитом.       Ижэнь-эр большую часть восстания исцелял всех, кого только мог, в Поднебесной, а возвращаясь на Цяньцао, рыдал на плече неспособного ему помочь Му Цинфана. От осознания собственного бессилия, того, что все его деяния — капля в море, Ижэнь-эр довёл себя сначала до нескольких нервных срывов, а следом до обострения последствий пережитого искажения ци. Му Цинфан с трудом перевёл то из острого состояния в хроническое, но именно тогда началось умирание его духовной системы и первые признаки помешательства.       И именно тогда Бай Ижэнь зажёгся Идеей, что впоследствии принесла ему славу в веках.       Вот только в те годы воплотить её он не мог.       Зато мог Ван Илян.       Сжав зубы, едва вставший с постели горный лорд Цяньцао в первый и последний раз в своей жизни пошёл на поклон к недавно вышедшему из уединённой медитации лорду Цинцзин с просьбой помочь его начинанию — все на Цанцюн, затаив дыхание и приготовившись к худшему, ждали чего угодно, но только не того, что Ван Илян, изучив проект своего врага, согласится и правда поможет.       Продвинет гениальную задумку Бай Ижэня, которая с каждым годом расцветала, точно древо жизни, разрасталась, приносила всё больше плодов и через столетие в своей густой тени похоронила деяния предка горного лорда пика Тысячи Трав, подарив тому своё имя. Подарив покой и признание.       На ближайшем Собрании Союза бессмертных Лао Гунчжу беззастенчиво поднял тему того, чем увенчалось благое начинание Бай Ижэня, и того, как же на самом деле ему удалось добиться поддержки императора. Апатично заслушивающий все предыдущие выступления Ван Илян в ответ на циничную реплику лишь равнодушно высказал удовлетворение высоким результатом и подтвердил сомнения многих: — Начинание лорда Бая уже спасло тысячи жизней, а в будущем спасёт миллионы. Оно должно было принести и принесло лишь благо — это стало ясно изначально, равно как и то, что для воплощения в жизнь не хватало восточного ветра. И лишь в становлении этим ветром и выразилось моё вмешательство.       Собравшиеся бессмертные мастера разом заговорили, прежде не верящие, что Бай Ижэнь и правда добился своей безумной цели, обратившись за помощью к своему губителю, а тот и правда поддержал его. Все шумели, но разом смолкли, когда старейшина Ван, не дав Лао Гунчжу вставить новую реплику, подчёркнуто сдержанно завершил свою речь: — Мне нечего добавить, кроме того, что жизни всего народа Поднебесной не должны страдать из-за конфликта двух заклинателей.       На смертельно бледного Ижэнь-эра, что стоял на трибуне и в ходе чьего выступления беззастенчиво и неуважительно раздался подстрекательный комментарий Лао Гунчжу, Ван Илян тогда и не взглянул, — впрочем, как и всегда. По возвращении с Собрания горные лорды Цинцзин и Цяньцао не взаимодействовали, а вражда между ними утихла, став подобна спящему вулкану.       Для старейшин же, что присутствовали в тот день на Собрании, шоком стало то, каким они впервые увидели вечно бодрого и ярко горящего изнутри Ван Иляна, кипящего деятельностью, идеями и эмоциями.       Лишь одна весть вернула уставшего бессмертного мастера Вана к жизни и даровала вторую молодость: вторая сестра кагана Идигяня, княжна Саният, что прежде вместе с Ван Иляном сопровождала старшую сестру на свадьбу в Запретный Город, была сама обещана императору в обмен на трёх тысяч воинов. Лорд Цинцзин вместе с лордом Байчжань, с которым они крепко сдружились как раз за годы восстания, вызвались проводить княжну на свадьбу.       До императора невеста так и не была доставлена.       Зато Ван Илян вернулся на свой пик уже с женщиной. Княжна Саният — красавица-варварка — была на тысячу лет младше лорда Цинцзин, пускай и прожила уже почти тридцать лет, практикуя уйгурский шаманизм. Поселили её в доме, что отводился для старшего адепта Цинцзин, но того у Ван Иляна никогда не было.       У Главы школы в тот день от вестей едва не отказало сердце.       Так уж повелось, что на плечи лорда Цинцзин по традиции веками ложились сложнейшие политические и экономические вопросы, крупнейшие проблемы, но, если случалось так, что источником проблем был он сам, на стенку лезли все.       Поскольку мелочиться лорд Цинцзин не привык и действовал всегда с грандиозным размахом.       На вопрос, как разрешать международный скандал, которым обернулся безумный поступок Ван Иляна, дал ответ лорд Байчжань: — Её продали в гарем за трёх тысяч воинов? Императору для победы требуется три тысячи воинов? Прекрасно! Я заменю их всех.       И в тот же день покинул Цанцюн. Своё добровольное обещание он сдержал, и через несколько дней повстанческие силы были подавлены. Лорд Цинцзин в качестве извинений поднёс молодому императору лучшие охранительные талисманы для дворца и пообещал помочь с борьбой против излишне самостоятельных генерал-губернаторов, из-за которых и началось восстание, а от каганата откупился бесценным хотанским нефритом. Подумав и решив, что родство с богатым и знатным ханьским «князем-шаманом» для них не менее выгодно, чем с императором, каган Идигянь от сестры отступился.       Пока суть да дело, пока мужчины решали мужские дела, Госпожа-основательница Сяньшу взяла княжну Саният под ручку и молча увела с собой. Вернувшийся на пик лорд Цинцзин невесты у себя не нашёл, зато, идя по следу пропажи, добрался на Сяньшу, где встретил достопочтенную шимэй, которую весьма интересовали некоторые нескромные вопросы: — Ты на старости лет совсем сбрендил? Сколько ей было лет, когда ты положил на неё глаз, тогда, в свою первую поездку в Великую степь? Сколько, пятнадцать? — Шестнадцать! — Да что ты говоришь! — всплеснула руками госпожа Сяньшу. — Для тебя-то это принципиальная разница — ведь не ты недавно отметил тысячелетний юбилей! — Шимэй, послушай, всё не так, как ты могла подумать… — попытался вернуть всё, как было, лорд Цинцзин, но такой возможности ему не дали, обрубив на корню: — Нет, это ты меня послушай, "Лянь-Лянь". Приходи за девой Саният не раньше чем через сто лет — к тому моменту она решит для себя, хочет ли связать свою жизнь с таким психом, как ты, или нет, — и, едва не замахнувшись на лорда Цинцзин полотенцем, прикрикнула: — А теперь брысь с моего пика! Совсем оборзел!       Пришлось отступиться.       Самой деве Саният слова не давали по той простой причине, что ханьским она не владела: Ван Илян общался с ней на уйгурском, чем и воспользовался, вызвавшись приходить на Сяньшу для обучения княжны языку. Дева Саният заговорила быстро и ступала по пути самосовершенствования легко, так как ещё в степи постигала шаманизм и ци владеть умела, пускай и весьма специфическим образом.       Смелая, но осторожная дочь степей, она была далеко не глупа и шаткость своего положения великолепно осознавала.       Когда Му Цинфану довелось лечить её и затронуть тему непростых отношений с лордом Цинцзин, с тонких женских губ со степным говором надменно и вольнолюбиво слетело: — Замуж? За господина Вана? С чего вы решили, что я за него вообще выйду?       Му Цинфан, который, как и многие, считал, что влюблённых жестоко разлучили, выглядел тогда невероятно глупо. Тряхнув вороново-чёрными косами, в которые были вплетены звонкие монеты и бусины, княжна Саният расправила плечи и со спокойной гордостью добавила: — Я не стану его женой, даже когда минует отведённые сто лет, если к тому моменту сама не обрету достаточно силы и власти. Сердце мужчины — седло — постоянно и легко меняет седока.       Не зная, как деликатней задать встревоживший его вопрос, Му Цинфан пытался верно его составить, но его собеседница была проницательна. Взяв «Нравы царств», по которым Ван Илян учил её языку, открыла нужную ей страницу, — уже порядком истрёпанную, — и негромким, но сильным голосом зачитала: — Ветер все дует… Он порывист и дик. Взглянет порою и мне улыбнётся на миг. Смех его столь надменен, без меры насмешлив язык! Скорбью мне смех его в самое сердце проник.       Закрыв книгу, расправившая плечи княжна Саният, — точно не она только что читала песнь о любви, — с молчаливой гордостью и холодом взглянула в окно, за которым виднелся пришедший лорд Цинцзин, что вновь весело язвил в адрес сопровождающей его госпожи Сяньшу. — Старейшина Му, моё сердце не камень, я неравнодушна к господину Вану, но боюсь, что с годами он станет равнодушен ко мне. Что мне тогда делать? Я во власти его воли.       И дева Саният училась искусству бытия бессмертной красавицы с рвением человека, что стоит на краю гибели. За несколько лет она стала лучшей из лучших, получив титул старшей адептки Сяньшу и имя Илэ. Чувства же Ван Иляна не ослабевали, умело подогреваемые княжной: для него сяо Лэ стала солнцем и луной, что освещали путь, единственной отрадой в жизни и той, кто спас его бессмертную душу от гибели.       В это время Госпожу-основательницу Сяньшу, что ревностно оберегала честь и свободу талантливейшей воспитанницы, вполне успешно отвлекал лорд Байчжань.       Настолько успешно, что через пару месяцев выяснилось: госпожа Сяньшу беременна.       Лорд Байчжань, бывший главным подозреваемым, тихарился в Бамбуковой хижине, а на вопрос Му Цинфана, который лечил в будущем отрубленную в бою руку, почему просто не поговорить с пышущей гневом шицзе, тряхнул уже тогда седой гривой и заявил: — Бой двое на одного бесчестен! — Ты один заменил трёх тысяч солдат, — разумно опроверг его доводы Ван Илян, занятый самым бессмысленным, по его собственным словам, делом — проверкой ученических сочинений.       В ответ на высказывание друга лорд Байчжань напыжился и, светясь от гордости, возвестил: — Это совершенно иное! Один из них — мой ребёнок, а другая — самая невероятная женщина в мире! Как ты можешь говорить, что я их одолею?! — Тогда признай поражение и женись, — подвёл черту в вопросе Ван Илян и поставил какому-то несчастному ученику несдачу.       До сих пор не пришедшая в себя от потрясения госпожа Сяньшу ушла в отказ, но уже пару десятилетий влюблённый в неё лорд Байчжань умел быть настойчивым. Очень настойчивым. Настолько настойчивым, что в итоге госпожа Сяньшу сдалась под слаженным напором воющих волком адептов Байчжань, Главы школы и мягкими уговорами дальновидной княжны.       Незадолго до ожидаемого дня родов была сыграна долгожданная и пышная свадьба, на которой веселилась вся школа Цанцюн и ещё пара сотен гостей. И лишь Ван Илян, подойдя к невесте со спины, указал на потерявшего голову от счастья жениха и ехидно посетовал: — Шимэй, шимэй, а ведь он вдвое младше тебя.       Впервые госпоже Сяньшу было нечего ответить лорду Цинцзин. Поэтому она вцепилась в руку резко напрягшегося Ван Иляна и со всей свойственной ей экспрессией обрадовала всех вокруг заявлением, что сейчас здесь же и родит. Да-да, по вине вот этого вот лорда, знайте его в лицо!       Ван Илян вежливо посмеялся, показывая, что оценил тонкий юмор шимэй, но шутка внезапно оказалась не шуткой, и, когда это стало понятно, началась массовая истерика. Свадебный шатёр быстро заменили родильной палаткой. Едва не рухнувший при её виде лорд Цинцзин попытался было под шумок скрыться, но новоиспечённый муж, спешно готовящийся стать новоиспечённым отцом, догнал его и занимался долгие часы родов жены тем, что пытался отрубить лучшему другу если не язык, то хотя бы голову.       Глава школы со вселенским умиротворением на лице наблюдал за происходящим со стороны, и единственное, что выражало лёгкую степень его беспокойства, это число пустых сосудов с вином, что неустанно росло и вскоре напоминало оборонительную стену, — точно Глава школы пытался отгородиться от происходящего и не видеть, что творят его подчинённые.       Когда адептки Цяньцао возвестили, что родился здоровый мальчик, едва не расставшийся с собственной жизнью Ван Илян обрадовался больше всех.       После своей сумасшедшей свадьбы и родов первенца основательница школы Бессмертных Красавиц сложила с себя полномочия, назначив преемницей только этого и ждущую княжну Саният. Сама новоявленная госпожа Ци переселилась на Байчжань к мужу, сохранив за собой статус основательницы Сяньшу и помогая Саният Илэ освоиться на новом месте. Впрочем, та и сама великолепно справлялась.       Говорят, синяя краска добывается из индиго, но она ярче, чем индиго: ученик превосходит учителя. Основательница школы Бессмертных Красавиц — сладкоголосых охотниц, хрупких хищниц, что ступали легко, изящно и абсолютно бесшумно, чьи нежные руки дрожали от тяжести цветочной ветви, но без труда вонзали мечи в демонов, — она была самой искусной из них.       Княжна Саният, её лучшая ученица, оказалась искусней.       Года летели быстро, и на Цанцюн сыграли вторую свадьбу, — к счастью, более спокойную, всё же Ван Илян учёл печальный опыт и всё просчитал.       Первый и последний раз облачившись в одеяния зелёного цвета, Саният Илэ совершила три поклона с тем, кто её боготворил и был готов на коленях целовать полы её шёлковых одежд, но для Му Цинфана истинные чувства самой невесты так и остались загадкой. Саният Илэ не была похожа на свою темпераментную наставницу, будучи, по его мнению, слишком скрытной и осмотрительной, слишком чуждой, циничной и прагматичной, слишком по-женски расчётливой и по-княжески гордой.       С неё сталось бы выйти замуж из-за богатства и влиятельности Ван Иляна. Всё же тот был одним из сильнейших бессмертных, горным лордом Цинцзин и единоличным владыкой Хотана, что располагался близ Уйгурского каганата. Оазиса, в чьих реках находили золото и молочно-белый нефрит, где собирали сладчайшие фрукты и орехи достойные стола императора, где плели тончайшие шелка, в которые одевались князья и каганы, где ткали ковры, по которым было грешно ступать даже небожителям.       Быть может, это напрягало лишь Му Цинфана, — в конце концов, Ван Илян едва ли не понимал, на ком женится и какие его возлюбленная может иметь мотивы. Однако мало какая женщина могла по-настоящему заинтересовать такого человека, как лорд Цинцзин, и поддерживать пламя в сердце столько десятилетий. Это Му Цинфан в те годы, когда ещё не забросил идею жениться, мечтал о женщине мягкой и добросердечной, заботливой и отзывчивой, о тихом семейном счастье. Милая простушка, молчаливая скромница или напротив красивая зазнайка была бы такому, как бессмертный мастер Ван, неинтересна — мало, что ли, он таких видел за свою жизнь? Ван Илян мечтал о той, что разделит его идеалы, стремления и интересы, что станет для него ровней в делах, подругой, а не уборщицей и нянькой его детей.       Со свадьбы Му Цинфан ушёл рано, направив стопы к запустелому дому человека, что был приглашён из дани приличиям и уважению в обществе, но не явился сам из-за обострения болезни и нежелания портить праздник другим, ограничившись присланными подарками.       Ижэнь-эр нашёлся на потёртой кушетке, которая составляла всю меблировку единственной в его доме комнаты. Не горело ни единой свечи. Голые стены не украшал ни один свиток, с проржавевших гвоздей в них стекала чернота, пачкая старые серые доски. Потолок терялся во мраке.       В домашнем халате апатичный с виду ребёнок занимал свой досуг метанием скальпелей в рассохшуюся от старости стену. На немой вопрос встревоженного Му Цинфана Ижэнь-эр только фыркнул. — Расслабься, цяньбэй, и не надумывай себе ничего. Иногда стена — это просто стена, я не представлял на её месте ничьё бренное тело. — Что и удивительно, — ответил Му Цинфан, опускаясь рядом с тоскующим другом.       Издалека раздавалась праздничная музыка, грохот и весёлые крики гостей. Полутёмная комната то и дело озарялась отблесками фейерверков. Размахнувшись и метнув последний скальпель прямо в центр уже составленного на стене круга, Ижэнь-эр поднялся и начал вынимать скальпели из изрешечённой стены один за другим. Блестящий металл, вогнанный по самую рукоять, бросал блики на пыльный пол — никого, кроме Му Цинфана, в свой дом Бай Ижэнь не пускал и перестраивать его, чинить или облагораживать не желал.       Равнодушие на лице ребёнка пугало. — Ижэнь-эр?.. — Никогда в этом мире ненависть не прекращается ненавистью, — раздался короткий ответ.       Заправив за уши свои волосы, едва достающие до плеч, обстриженные в знак презрения к своим предкам, Ижэнь-эр бросил груду скальпелей стерилизоваться в раствор и, не стараясь перекричать шум праздника, произнёс: — Пока моё сознание ясно, я не собираюсь мстить ни Ван Иляну, ни его жене, ни потомкам, ни всем остальным, кто ещё совсем недавно считал мою жизнь ошибкой мироздания.       И, подойдя к встревоженному Му Цинфану со спины, взлохматил его волосы, протянув усталым, точно у старика, мальчишеским голосом: — Да брось, цяньбэй, я давно не ребёнок, что ты волнуешься? Я уже два века не плачу в подушку от того, что люди ко мне несправедливы по той простой причине, что люди несправедливы в принципе. Несправедлива жизнь, — и, внезапно рассмеявшись, ехидно добавил: — Раз Ван Илян не понял это за двенадцать веков своей безбашенной жизни, я могу сказать, что хоть в этом умнее его! — Ты?.. — Простил его? — пустым голосом уточнил Ижэнь-эр и сухо ответил: — Нет. И не прощу.       Гулко зашлёпав босыми пятками по пыльному полу в сторону кухоньки, он налил журчащий чай по двум пиалам, чудом единым в темноте не проливая тот мимо. И последними, что теперь ожидал услышать Му Цинфан, были слова человека, который явно всё для себя давно решил: — Но это не отменяет того, что мы оба в жизни разделяли общий идеал, преследовали общую цель: сделать мир лучше. Дать простым людям возможность жить, — замерев, так и продолжающий стоять спиной к нему Ижэнь-эр, чей миниатюрный силуэт в полумраке лишь угадывался, со смешливой горечью и точно только что настигшим его осознанием задумчиво добавил: — Просто мы использовали разные методы. Понимаешь? Я старался помочь отдельным людям всем возможным, а он сражался, чтобы дать каждому понемногу. Каждый из нас делал, что мог. Поэтому я… признаю Ван Иляна как человека, который всеми силами стоял за то же, за что и я.       И, подхватив пиалы, танцующей походкой вышел на увитую виноградом террасу, откуда был великолепно виден фейерверк. Бесцеремонно усевшись на обветшалые перила, Ижэнь-эр протянул одну из пиал вставшему рядом Му Цинфану, который, погружённый в мысли об услышанном, не глядя выпил всё до дна и закашлялся.       Чай оказался разбавлен вином. — Ты же знаешь, тебе нельзя пить…       Ижэнь-эр лишь отмахнулся. — Мне так много всего нельзя, что проще перечислить, что можно, — и залпом допил напиток.       Красные блики огней на его лице были похожи на кровь. Глубокие свежие царапины на щеках, которые он сам нанёс себе в приступе помешательства поверх старых шрамов, только начали заживать, и Ижэнь-эр их то и дело пытался расчесать. — Цяньбэй… — Да?       Не глядя на него, Бай Ижэнь подтянул одну ногу к животу и, положив на неё подбородок, произнёс: — Когда я окончательно сойду с ума, когда ты поймёшь, что рассудок мне вернуть невозможно, — убей меня.       Выпавшая из рук пиала звонко разбилась! — Ты уже обезумел, если говоришь такие вещи! — выкрикнул Му Цинфан, пряча страх за злостью, но Ижэнь-эр заглушил его слова, даже не повышая свой голос: — Вовсе нет, приступ прошёл. Сейчас прошёл. Но может вернуться, и чем дальше, тем чаще и сильнее будут накаты.       Фейерверк закончился, но Ижэнь-эр продолжал слепо смотреть в запустелый сад, где в беспросветном мраке южной ночи не было видно ни зги, лишь шуршали ветви деревьев и перекликались редкие птицы. На листьях папоротника, что порос вдоль террасы, переливался перламутр росы. — Цяньбэй, люди имеют право на жизнь, так неужели не имеют право на смерть? Неужели я не могу уйти на круг перерождений достойно, как горный лорд Цяньцао, чтобы не быть убитым из жалости и страха, точно бешеная псина, что рвёт глотки всем подряд?       Му Цинфан зажмурился, не говоря ни слова. Он так и не сумел исцелить друга, так неужели сможет убить его? Как можно?!       Спокойный голос ввинчивался в мозг, и до безумия хотелось оглохнуть, дабы не слышать страшного: — Цяньбэй, ты же не хуже меня знаешь, что заклинателей-старожилов немного, несмотря на достигаемое нами якобы бессмертие. Ты знаешь, что однажды каждого из нас могут посчитать излишне задержавшимся в этом перерождении. Ты помнишь бой между чжанмэн-шисюном и Ван Иляном? — Му Цинфан молчал. — Помнишь, как Ван Илян едва не убил императора?       Помнит, помнит, и что с того? Точно слыша его мысли, Ижэнь-эр продолжал, чуть качаясь на рассохшихся перилах: — Тогда ставился вопрос о его устранении. Ван Илян именно потому и ушёл в уединённую медитацию в Линси. Да, таким как он, старожилам-заклинателям, медитация позволяет сохранять молодость рассудка, но мне подобное недоступно. Мой рассудок мне более не принадлежит.       Громыхнул ещё один залп фейерверка! — Открой глаза, цяньбэй, посмотри, как красиво, — тихо попросил Ижэнь-эр. — Посмотри же… В мире так много всего уродливого, так зачем закрывать глаза на красоту?       Му Цинфан с горечью открыл слезящиеся глаза. Небо окрасилось огненными цветами, осыпалось мелкими переспелыми плодами, что съёжились от жара огня.       Ижэнь-эр улыбался. Искренне. Как раньше. Улыбался и говорил: — У меня был смысл в жизни, была цель, и я достиг её, а значит, могу с чистой совестью сказать, что прожил не зря. Сейчас я вполне счастлив и не хочу мешать счастью других, — и, подняв пиалу в ритуальном жесте, провозгласил: — Так давай просто порадуемся за тех, кто сегодня стал ещё счастливее! Ура!       На расцарапанных щеках блестели слёзы.       Детские следы на пыльном полу дома, где практически никогда не бывало странствующего годами хозяина, вонзались в сердце, что те скальпели в древесину.       После той беседы Му Цинфан не раз думал о демонах, терзающих душу лорда Цинцзин, о его взаимоотношениях с лордом Цяньцао. Он понимал, чем Ижэнь-эр, безвинный ребёнок на день своей первой злосчастной встречи с Ван Иляном, вызвал ненависть бессмертного мастера, но ту причину Му Цинфан принять не мог, несмотря на всё сочувствие, выражая немой укор лорду Цинцзин.       Му Цинфан не представлял и не желал представлять, что чувствовал Ван Илян, в свои четырнадцать лет посланный воевать в заранее проигрышной войне. Что испытывал, полтора месяца находясь в плену в скальном ущелье, среди сходящих с ума от голода собратьев, которые начали пожирать друг друга, словно дикие звери. Хороня отца и братьев живьём, копая им могилу своим мечом и руками. Слыша крики сотен тысяч погребаемых у Чанпина воинов Чжао, которым обещали жизнь в обмен на признание поражения! Со страшной вестью возвращаясь на покорённую родину, где для него более не было места! Придя домой, где его мать, узнав, что осталась вдовой в завоёванном царстве, перерезала себе горло его же мечом!!!       Ван Илян испытал то, что помнил по сей день, спустя столько веков. То, из-за чего возненавидел войну, из-за чего решил стать и стал великим политиком и стратегом, — Му Цинфан не знал всей бездонной глубины его боли и скорби… И знать не желал.       Ведь неужели это было ужасней того, что пришлось пережить Ижэнь-эру за годы гонений и травли? Неужели чудовищней того, что испытал бесстрашный лорд Байчжань, поседевший до совершеннолетия?!       У каждого в жизни своя трагедия. Нельзя обесценивать ничью из них. Нельзя чужое горе преумножать!       Речи о том, что все адепты Цанцюн — точно большая семья, не пустые слова. Му Цинфан знал, что за ними стоит.       Школа Цанцюн — узел эпох, где сходятся десятки поколений людей, десятки народов!       Узел, где между ними стирались границы.       Обязаны были стираться.       Здесь не могло, не должно было быть кланов, уроженцев правящих и канувших в небытие княжеств иль царств, захватчиков и покорённых, подданых правящих и умерших ванов, рабов и господ, кровных врагов, заклятых друзей, буддистов, даосов!..       Лишь заклинатели.       Братья и сёстры.       Это могли принять не все изувеченные бесчисленными войнами ветераны-старожилы, претерпевшие слишком многое и сросшиеся со своими увечьями, точно с частями тела, что уже множество раз падали и поднимались на сломанные ноги, брали меч в дрожащие руки, вставали стеной перед врагом — из раза в раз побеждали ценой пота и крови, из раза в раз убеждались в тщетности всех своих усилий! Это пока что не понимало поколение молодых, но уже понимал Му Цинфан, что прожил на свете долгие семь веков. Понимал, принимал, уважал. Любил, защищал, был готов костьми лечь за школу Цанцюн, за каждого её ученика и адепта, за каждого своего младшего брата или сестру!       Лишь бы жили.       Лишь бы счастливы были, прожили под Небесами дольше и лучше!       И если у Му Цинфана получится сделать их жизни светлее, избавить от боли, от шрамов в душе и на теле, он будет уверен, что долг свой пред школой и пред собой он исполнил сполна.

~*/*/*/*/*~

Поколение «И»

1. Цюндин — Итай 义太 (Yìtài) — первый среди благородных; слишком консервативный, закостенелый; великий и почитаемый, непоколебимый и справедливый. 2. Цинцзин — Ван Илян (до него лорд, что повесился на струнах гуциня). 望 义量 (Wàng Yìliàng) — наблюдать издали и справедливо оценивать. 望 (Wàng) — наблюдать; быть недовольным и упрекать; репутация; благородство. Меч Гункэ 功刻 (Gōngkè) — увековеченные честь, слава и доблесть; жестокие подвиги; безжалостные, но впечатляющие деяния; бессердечный мастер;  выгравировать свой траур на стали.  Созвучно с 功课 (Gōngkè) — урок, наставление.  3. Ваньцзянь 4. Аньдин — Ишао  义少 (Yìshào) — мягкотелый, слабовольный, уступчивый; толковый малый. 5. Цяньцао — Бай Ижэнь 白 (Bái) — белый, чистый, светлый; даром.  义仁 (Yìrén) — милосердие; человек с большой буквы; гуманист; равно благожелательное отношение к людям. 6. Сяньшу — Саният Илэ (до неё Госпожа-основательница школы Бессмертных Красавиц, ныне госпожа Ци). سنيّ (Saniyat) — второй ребёнок; лучезарная, сияющая, само великолепие. 义乐 (Yìlè) — подруга, с которой ты всегда в согласии; близкая связь, приносящая радость и наслаждение;  охотно ступающая по пути добродетели; гармония чести и долга. 7. Байчжань — Ци Июн  齊 (Qí) — уравновешенный, беспристрастный; внушительный; совместно, сообща.  义勇 (Yìyǒng) — доброволец; отважный герой, бесстрашный воин.  8. Цзуйсянь  9. Фуцзо 10. Кусин 11. … 12. …