Беззвучный режим

      Тук. Тук-тук.       Перед глазами всё плыло, точно Лю Цингэ хорошо так приложился головой о камни, а потом ещё раз, и ещё, и ещё…       Ну, в целом так и было.       Единственное, не он приложился, а его приложили.       Зрение никак не могло сфокусироваться.       Тук-тук. Тук.       Треск.       Нитки? Он дома, что ли, Минъянь, бедолагу, опять за вышивку усадили? Говорил же он, что вы мелкую мучаете, ну не получается у неё, ну не оттуда руки растут, но наложница Мин, любимица отца, заладила своё: а как же свахи, а как же женихи?! Да можно подумать, хоть одному жениху будет дело!..       Тпру!       Нет, не может он дома быть, он ведь около школы был, когда с тем высшим демоном лбами столкнулся! Точно. И пахнет травами сонными, мёдом и смолой точь-в-точь как у Му Цинфана. Тогда откуда нитки?       С трудом повернув голову на звук, Лю Цингэ сквозь расплывчатое марево разобрал небесно-голубой силуэт. То ли ученица, то ли адептка с Аньдин — а кто бы ещё латал одежду? — сидела рядом с его кроватью и, склонив голову над белым полотном, примерно шила. Барабанящий стук не прекращался. В шею дуло, и пахло влагой… Дождь? Как же темно, хуже нет, чем голову разбивать, — перед глазами всё плывёт. Между тем девушка с треском перекусила нитку, после чего отложила сереющие в темноте ткани куда-то на тумбочку около головы и подошла к окну, исчезнув из области видимости.       Лю Цингэ обречённо расслабился, на грани сознания слыша, как шицзе внезапно убежала прочь. А пятками она по полу бьёт будь здоров — аж в голову отдаётся. Оглядев лазарет из-под век на присутствие целителей и убедившись, что никого нет, Лю Цингэ закатил глаза, чтобы разобрать на тумбочке расплывающееся сереющее пятно сложенных стопкой одежд.       Му Цинфан попросил сшить ему саван? Решил больше не мучиться и не переводить время с лекарствами?       Правильно, Лю Цингэ сам на его месте точно так же поступил, но всё же тешил себя напрасной надеждой, что терпения целителя хватит до того дня, когда Лю Цингэ сформирует золотое ядро. Видимо, нет.       Отношения с Му Цинфаном у него всегда были сложными. Раньше, лет в десять-двенадцать, по скромному мнению шебутного ученика Байчжань, лучшим лекарством при открытом переломе было приложить подорожник.       Как другим — он не знал, но ему лично помогало.       С годами Лю Цингэ понял, что лекарство от всех болезней таковым не является, к тому же бой не всегда обходился одним только переломом, да и целебная чудо-травка — единственная, которую он тогда знал, — не всегда росла поблизости. Поэтому в самых тяжёлых случаях скрепя сердце Лю Цингэ приходилось наведываться на Цяньцао и ложиться под нож и иглы волком глядящего на него Му Цинфана, дабы висящая рука или нога не оторвалась с концами, а внутренности не пришлось продолжать держать в пригоршнях.       Быть может, именно поэтому Му Цинфан так не любил лечить его.       В те времена, по словам целителя, Лю Цингэ ещё был мелким дурачком, но, когда он вырос и стал полноразмерным идиотом, продолжать терпеть стало решительно невозможно. Поэтому теперь Лю Цингэ старался пореже мозолить Му Цинфану глаза и заявлялся, только когда дело было совсем швах.       То бишь ничего не изменилось — просто появилось осознание закравшейся в логическую цепочку ошибки.       Видимо, сломанные год назад ворота, после которых он не появлялся, стали для Му Цинфана последней каплей, а значит, Лю Цингэ нужно тихонько отсюда линять — вон, как раз заскрипели доски, кто-то бежит. — Му Цинф!.. — крик оборвался на середине и взвился с новой силой: — Там!       Линять и поскорее, пока Му Цинфан и правда не пришёл, у себя в комнате отлежится, если что. Вопрос только: как он отсюда выберется? Колено до сих пор тянет и дёргает — явно на своих двоих он не уйдёт.       Значит, на Чэнлуане выберется, стоп, а где Чэнлуань?       Где Чэнлуань?! — Где Чэнлуань?!       Грянул рокочущий гром! Лю Цингэ взвился на койке, перед глазами вмиг потемнело, стало удушливо жарко, бегущий парень с перепугу отшатнулся! Молния! Свет, тени! Ослепительно яркий контраст! На бескровном лице были видны только распахнутые глаза, в которых отразилась вспышка! — Где меч? Где мой меч?! Ауч!       Страх в полыхающих глазах сменился яростью, рывок! И родной Чэнлуань прилетел прямо в разбитый лоб! М-мать!.. Лю Цингэ уронил лицо в ладони, мир опрокинулся, череп, казалось, с хрустом треснул.       За что?!       Его и так слишком часто бьют по голове!       Откуда-то издалека раздался звонкий детский смех! А дети-то здесь откуда?! С трудом открыв полуослепшие глаза, Лю Цингэ осознал себя снова в горизонтальном положении и пытающимся отдышаться от накатившей тошноты. Сотрясение — однозначно. Слишком характерные ощущения.       Кажется, его мозг сейчас лежит на подушке, а расколотый напополам череп примостился рядышком, но нет — голова была целой, внешне так однозначно. Но это не помешало воину ухватиться за оружие, точно утопающий за соломинку. Ощупать — меч никто не трогал. И хорошо: каждый мечник сам ухаживает за своим оружием, никто больше не смеет его касаться. — Му Цинфан! Две! Плохие! Вести! — звучал из внутренних покоев странный голос.       Убедившись, что в лазарете больше никто не очнулся, Лю Цингэ спешно сел на койке, стараясь заваливаться на бок поменьше. Надо уходить. Належался уже, выспался, остальное в гробу доберёт, а пока жив, надо жить. Собрав волосы, Лю Цингэ ловко завязал тугой высокий хвост. На тумбе оказался не саван, а его форма. От души прям отлегло! Подхватив её и быстро начав сидя одеваться, Лю Цингэ хмыкнул: по оставшимся воспоминаниям, привести его пострадавшую одежду в норму являлось чём-то невозможным, но убежавшая шицзе сделала чудо, и места штопки были едва различимы на общем фоне, сливаясь с фактурой ткани.       Эх.       Хорошо, что наложница Мин этого не видит — она бы при одном взгляде на такую кропотливую работу сунула ту под нос Минъянь, ещё неделю потом донимая её речами вроде: «Вот, дочка, смотри, как правильно одежду чинят. Вот таких девушек замуж и берут!»       О Небожители, он не появлялся дома уже два года так точно. Отец его сожрёт живьём с упрёками, что не смог даже на час заскочить, что только мечом махать и выучился, а потом заставит остаться на неделю, будет таскать за собой к высоким чиновникам и учёным, приглашать их домой, те обязательно будут с семьями, а это значит — начнётся то самое. Страшное.       Начнутся свахи и невесты — неизвестно ещё, кто страшнее.       Наложница Мин, едва ли не заставляющая Лю Цингэ звать её своей законной матушкой, в каждый его приезд гундела над ухом и напоминала, что молодому господину Лю пора бы перестать гневить души предков, сочетаться узами брака с равной ему по статусу девой и подарить отцу внуков. Лю Цингэ, у которого начинало ощутимо подгорать с первой же знакомой ноты, сжимал зубы и терпел эту песню дня два, таскаясь по всем приёмам и принимая гостей, чтобы не обижать отца. Однако в итоге он неизменно взрывался и кричал в ответ на гневные возмущения, что внуки у родителей появятся не раньше, чем мужчины научатся рожать, поскольку жениться он не собирается и максимум, который может пообещать, это родить самому.       Отец после тех слов рокотал, что он дошутится и, засучив рукава, брал батог в руки, желая отлупить негодного сына, как в детстве, на что сжимающий зубы Лю Цингэ покорно давал себя наказать, а затем молча вскакивал на Чэнлуань и улетал далеко и надолго.       На полгода. Или на год.       А то и на два, как сейчас.       Из коридора, откуда-то из внутренних покоев, до слуха донеслись шаги и чуть встревоженный голос Му Цинфана: — Здесь я, здесь, что стряслось? — Перв… — задыхаясь от бега, ответил тот парень. — Твой озабоченный очнулся.       Эй!!! В смысле?!       Послышался искренний смех целителя и вопрос, на который запутавшемуся в штанинах от услышанного Лю Цингэ самому хотелось бы услышать ответ: — Хорошо, что очнулся, только почему озабоченный?       Вот именно!       Презрительный фырк, что ветер, запутавшийся в густой листве деревьев за окном. Так, ладно. Сапоги, где его сапоги, Му Цинфан же их не спрятал во избежание побега? В поисках Лю Цингэ перегнулся через край кровати, чтобы вниз головой увидеть запиханные далеко сапоги. Пришлось, морщась от прострелов в ноге слезать с матраса и ползти под кровать.       Долгожданный ответ раздался буквально за дверью, пока Лю Цингэ пятился назад, стараясь в тесноте не шандарахнуться макушкой о дно: — Проснулся и сразу за свой меч схватился. Лежит, наглаживает и балдеет.       Что?!       Да он!.. Да он никогда!!! Ни с женщиной, ни с мужчиной, ни сам с собой!!!       Ну, знаете ли! Лю Цингэ резко поднял голову! О-охо… Кро… ва-ать… Его бедный череп…       Распластавшись на полу, грохнувшийся затылком о дно кровати Лю Цингэ вслепую кое-как натянул сапог на здоровую ногу, плечами вытирая выступившие в уголках глаз слёзы. Голова трещала.       Похабные слова звучали не унизительно, а скорее обидно.       А ещё пытающийся прийти в себя Лю Цингэ никак не мог… понять… Что у того парня с голосом? Невысокий и мягкий по тембру, но какой-то сухой и монотонный, неживой, его голос качался, словно накатывающие на берег и отступающие волны, становился то тише, то громче, словно эхо, что заплутало в пустых коридорах, и лишь в его повышенной, какой-то болезненно-напряжённой громкости можно было угадать эмоции. Запоминающийся голос — такой ни с чьим не перепутаешь.       Но мысленно его воспроизвести оказалось нереально. — А второе что?       Шаги раздались за самой дверью, плевать на голос, быстрее-быстрее! — Ребёнок. Лет двенадцать. Волосы до плеч, знаешь таког?.. — Ижэнь-эр?       Лорд Цяньцао? Так это он смеялся? Он тоже вернулся? — Ижэнь-эр! — перепуганный крик Му Цинфана заглушился гулом досок и бегом, Лю Цингэ валиком закатился под кровать, вперив взгляд в деревянные доски днища и прижимая к груди Чэнлуань, кто-то выбежал на крыльцо, вновь заскрипели доски. — Ижэнь-эр, о Небеса, слезь с дерева! Убьёшься! — Цинфан-сюн, ну так нечестно, я же просил его, чтобы не говорил обо мне! — по-детски обиженно закапризничал впавший в «детство» лорд Цяньцао, но тут же легко переключился: — Смотри! Смотри, как я высоко забрался! — Высоко, очень высоко, — встревоженный голос Му Цинфана шёл уже со стороны сада.       Нужно использовать момент. Не вылезая из-под кровати и быстро закрепив ножны на затянутом поясе, прислушивающийся Лю Цингэ утвердился в своих догадках, а затем аккуратно вылез из-под кровати и, высунувшись из окна, сквозь шум идущего дождя услышал голос незнакомого ученика: — Шисюн Му! Простите, это мой недосмотр! У Учителя с вечера было плохое самочувствие, но он отказался пить лекарство! Наотрез отказался! А утром у него началось кровотечение из цицяо, он не мог встать с постели, мы уже хотели бежать за вами, но Учителю стало лучше, а потом!.. — Я вижу, — тяжело ответил Му Цинфан и мягко, убеждающе обратился к лорду Цяньцао: — Ижэнь-эр, что ты там интересное нашёл? Покажешь мне? — Здесь гнездо! Цинфан-сюн, здесь птичье гнездо! — незамутненный восторг в детском голосе искренне огорчал. Стиснув зубы, Лю Цингэ кое-как натянул сапог на травмированную ногу, в которую был направлен усиленный поток ци для скорейшего исцеления. Непроизвольно он становился свидетелем того, что всегда оставалось в пределах пика Цяньцао. — Гнездо? Да ты что, Ижэнь-эр, нет! Не становись на ту ветку, она тонкая! — голос Му Цинфана легко менялся с наивно-удивлённого и заинтересованного на перепуганный и обессиленно-сосредоточенный: — Погоди, шиди, не подходи к нему. Подумает, что мы с ним играем, и полезет ещё выше, а ветки ещё и мокрые. Шисюн Шэнь, я позже всё объясню, — и тут же переключился: — Напомни, ты же очень хотел куда-то отправиться? — В Бронзовый лес. Но старейшина Ван не разрешит… — Я разрешаю, — перебил Му Цинфан и в спешке протарабанил: — Вернёшься дня через три-четыре… — М-м!.. — с сарказмом и недовольством протянул голос. — Спасибо, что теперь говоришь, стоя спиной ко мне.       Убедившись, что ничего не забыл и встав здоровой ногой на подоконник для толчка, Лю Цингэ выпрыгнул из окна прямо в густую сырую траву, колени мигом промокли, перед глазами смазался мир, тело повело!.. Вот ведь… Стоять. И как он полетит, спрашивается? Сверзится с высоты, ещё и рефлекторно попытается за меч ухватиться, пальцы отчекрыжит. Моросило, с листвы акаций и крыши падали крупные капли дождя. Ни слова от Му Цинфана он не услышал, зато парень ответил: — Хорошо. Да не извиняйся ты… — и беседа сошла на нет, сменившись хрустом гальки, шагами по террасе, когда ассистент Му Цинфана ушёл обратно в поместье Акации.       Нужно переждать немного. Поднявшись и держась рукой за шершавую стену, чтобы прийти в себя, пытающийся отдышаться Лю Цингэ прижался к той, всё ещё находясь под крышей, чуть приподнял больную ногу, чтобы не опираться на неё, и закрыл глаза, на время погружаясь в себя. До лица всё равно долетала морось, особенно когда шумящий в кронах ветер сменялся. Прохлада помогала быстрее прийти в себя. Перенаправленные в голову потоки ци разгоняли туман и стучащую тупую боль. Ещё немного… Нужно усилить поток ци. Да, так. — Ижэнь-эр, спускайся, промокнешь. Поиграем дома. Да, вот так, аккуратней, ставь ногу ниже. Не торопись. — Я не достаю… Давай я спрыгну просто, тут уже невысоко! — Погоди, не надо, я помогу, — и вскоре раздалось хлопанье, точно кто-то звонко отряхивал ладони. Кора, должно быть, прилипла.       Так, ладно, он ничего не слышал!       Только более-менее пришедший в себя Лю Цингэ начал обнажать лезвие Чэнлуаня, как Бай Ижэнь с совершенно иной интонацией произнёс: — Он похож на Ван Иляна.       В шум листвы и дождя далеко не сразу вплелись глухие слова Му Цинфана: — Это не так. Он многим похож на тебя.       Притаившийся Лю Цингэ долго не слышал ответа, предполагая, что Му Цинфан уравновешивает ци лорда Цяньцао, который вскорости уже абсолютно нормальным голосом невесело изрёк: — Чем похож? Тоже неизлечимо болен, тоже временами ребёнок? Отпусти, цяньбэй… Мне уже лучше. — Но… — Я не в порядке, но мне лучше. — Почему ты снова не выпил лекарство? — всерьёз спросил Му Цинфан. — Ты же знаешь, что без восстановления тока ци ты подрываешь своё здоровье и истощаешь духовную и кровеносную системы! Это бьёт по твоему сердцу и мозгу! — Я не могу… — Ижэнь-эр! — Я не могу! — яростно закричал лорд Цяньцао. — Твой рассудок молод, цяньбэй! Ты не понимаешь, что такое вечная старость в вечно молодом теле! Ты не понимаешь… У меня был выбор: прожить дольше, но хуже, или меньше, но лучше. Я свой выбор сделал.       Лю Цингэ невольно запрокинул голову, устремил взгляд к низко повисшим тучам. Судьба лорда Бая была кошмаром любого бессмертного.       Ван Иляну, старейшему из нынеживущих заклинателей, было двенадцать веков, однако он выглядел на тридцать и, надо думать, несмотря на всё пережитое, ощущал себя на те же тридцать: благодаря медитациям возраст его рассудка был равен его физическому возрасту. Бай Ижэню было триста лет, он выглядел на двенадцать, но ощущал себя именно что на триста: ему медитации были недоступны, и возраст его рассудка был равен реальному возрасту.       Учитель считал Бай-шибо своим другом, и тот отвечал взаимностью, поэтому до Лю Цингэ, как до старшего адепта, долетала информация. Тяжёлая. Нежеланная. Что Бай Ижэнь уже давно не пытался лечиться. Что он существовал на лекарствах, которые очищали и восстанавливали ток ци и вместе с тем возвращали его разум в ужасающую старость. Что из-за этого он намеренно уменьшал дозы тех лекарств, практически всегда находился слегка не в себе, напоминая в лучшем случае ровестника Лю Цингэ, но это было всяко лучше полной ремиссии.       Понимая, что прятаться дальше и лезть в чужую жизнь уже выходит за все возможные рамки приличий, Лю Цингэ поставил ногу на лезвие, когда прозвучало вдумчивое: — Ван Илян избрал преемника себе под стать.       Тут Лю Цингэ замер с поднятой ногой и понял, что он никуда не полетит.       Потом в качестве наказания он обязательно простоит в планке час, но сейчас…       На пике Цинцзин наконец появился старший адепт?!       Впервые в истории школы?! Да ладно!       Не было же приказа, однозначно не было: такие вести бы даже до него дошли, такие вести вообще всем в мире бессмертных были бы известны! Значит, это ещё не утверждено? Не утверждено официально, но уже решено?       Лю Цингэ внутренне взвыл!       Это информация не для его ушей, однозначно не для его ушей!!! Он не должен был это услышать, не должен был, его здесь вообще быть не должно, но!..       В последние несколько месяцев Лю Цингэ всем сердцем жаждал встретиться с двумя людьми, но теперь к их списку, помимо сегодняшней безымянной шицзе, добавился старший адепт Цинцзин. Ведь человек, которого сам бессмертный мастер Ван избрал своим наследником, обязан был быть выдающейся личностью. — Кто сам закован в цепи, того не зови ты расковать тебя — этот мальчик выбрал себе Учителя, что точно так же, как и он, живёт в уже пережитом. — Ижэнь-эр… — Ты жалеешь его, я понимаю, — мягко перебил Му Цинфана лорд Цяньцао. — Жалеешь за то, что его столько лет ломали, ломали изо дня в день, но ответь мне, цяньбэй, — если бы у этого мальчика появилась возможность, если бы его довели до края, как довели в своё время Ван Иляна, сколько раз он бы воткнул меч в своего врага? Ван Илян опоил первого императора ненавистной империи Цинь ртутью — ты думаешь, этот мальчик не смог бы сделать того же? Ван Илян в годы молодости утопил империю Цинь в крови, оставил после своей мести пепелище с горами трупов — это сейчас огонь в его душе обернулся костром, рядом с которым можно даже согреться, если близко не подходить. Но раньше он был подобен всеразрушающему пожару. Сколько крови обидчиков пролил бы Шэнь Цзю, если бы его вынудили не бежать, но защищать свою жизнь и свободу? Какое пожарище оставил позади себя вместе с истерзанными телами?       Ответа не раздавалось, — видимо, всё и без слов было понятно.       Дождь слабел. Вновь раздавшийся голос главы Цяньцао говорил о том, что тот улыбался. Устало улыбался: — Вот видишь. К чему эти двойные стандарты?       Послышался усталый вздох. Кто-то прошёл прямо мимо окна, и Лю Цингэ сполз по стеночке низко-низко, практически распластавшись на земле в густых зарослях травы. — Ты всей душой сострадаешь одному и молча презираешь другого, ты оправдываешь одного пережитой болью и не находишь слов жалости для другого, который пережил в разы большее и худшее. Но посмотри, Шэнь Цзю точно такой же, как и Ван Илян, — один в один. Он не умеет прощать. Он не умеет отпускать свою боль. Он привык видеть опасность во всём. Да, он сильный, как и Ван Илян, он семижильный! Но ты же понимаешь, что с ним всё не так просто и Шэнь Цзю не способен сам создавать свой внутренний комфорт. Он любит себя, но он не способен жить для себя.       Уже взбираясь на меч, желающий оглохнуть от того, сколько лишнего, сколько личного он сегодня услышал, Лю Цингэ с трудом находил равновесие на быстро вымокшем лезвии, когда до ушей донеслось: — Ты помогаешь ему, даёшь опору, покой, твердь под ногами, потому что осознаёшь — ему требуется стабильность извне, чтобы творить, без неё он выгорит изнутри очень быстро. Вспыхнет на ночном небе фейерверком и осыпется пеплом. Шэнь Цзю требуется та самая надёжная опора, нечто неизменное, монолитное рядом с его собственным нестабильным разумом, ведь внутри него, несмотря на всю силу, есть что-то сломанное, навсегда сломленное и едва ли поддающееся исцелению.       Осознавая, что всё, хватит, Лю Цингэ начал быстро, но осторожно набирать высоту и направился в сторону пика Байчжань.       Вскоре стало видно центральное базальтовое плато пика Байчжань, тренировочные манекены близ толстых глинобитных стен, вокруг которых кружились бойцы, пока иные спаринговались друг с другом. Звенела сталь! Глухие удары рук и ног, что снова и снова ударяли по набитым песком или соломой мешкам. Садов на их пике не было — лишь тренировочные плацы с вытоптанной землёй, разделённые домом Дикой сливы лорда Байчжань, учебными корпусами и жилыми казармами. Из всех деревьев на пике Ста Битв местами росла лишь белая мэйхуа, что своими изогнутыми чёрными ветвями походила на клеть с железными прутьями и символизировала укрощённого дракона, а сама по себе дикая слива — пять качеств благородного мужа. Стойкость к невзгодам, выдержку в трудные времена, трудолюбие, силу воли и независимость от внешних условий.       Дождь постепенно сошёл на нет. Нужно было снижать высоту. Уже от ворот из цельного бруса, скреплёных грубой и толстой пенькой, сквозь грохот и лязг оружия Лю Цингэ услышал нежный и звонкий, точь-в-точь журчание ручейка, но крайне требовательный и недовольный женский голос: — Ты разделываешь свиную тушу или сражаешься с достойным соперником? — вопросила шиму у незадачливого ученика и одним ударом выбила меч из рук спарринг-партнёра элегантным взмахом пухлой руки, что скрадывалось зауженными рукавами по-байчжановски белоснежного дасюшена, который после замужества сменил широкую ленту-пибу Сяньшу.       Вонзившийся в камень клинок завибрировал. Оставив сникшего ученика осознавать всю бренность бытия и тщетность своих усилий, шиму направилась в сторону спаррингующихся учеников. На ветру колыхался подол пурпурного жуцюня, что был закреплён белой лентой не под грудью на манер дев Сяньшу, а на крутой талии. Бесстрашно ходя между мелькающими лезвиями и голыми руками поправляя неверные движения меча, шиму неизменно твердила: — Изящней, юноши, изящней! Вы воины, а не мясники.       Тем временем Лю Цингэ, неторопливо опустившегося на влажную землю плаца, заметили. — Шисюн?.. Шисюн! Шисюн Лю вернулся!!! — дурниной заорали побросавшие оружие ребята. Миг, и его обступили со всех сторон! — Ты надолго? Да не толкайте в спину, придурки!       Всюду знакомые лица, улыбки, вопросы, его приветственно били по плечам! — Ты где пропадал?! — Кто мне на пятку наступил?! Признавайтесь! — Шисюн, тебя Учитель уже полгода с собаками ищет!       Ученики притихли, когда к ним, качая округлыми бёдрами, подошла шиму. В толпе сразу угадались зелёные новички — а именно те, чьи несчастные взгляды утонули в чрезвычайно глубоком вырезе белой блузы на высокой пышной груди. Да, на Байчжань через это проходили многие — обычно до первого раза, как их подлавливал Учитель. После этого смотреть было проблематично — слишком сильно оплывали глаза от двух прицельных ударов. — Цингэ, — с теплом в голосе приветственно произнесла шиму в ответ на поклон старшего адепта и критичным взглядом оглядела его форму, после чего повернулась к толпе и возвестила: — Вот! Берите пример со своего шисюна — вот как должен выглядеть воин Байчжань!       Лю Цингэ молча вознёс молитвы своей Ткачихе.       Спасибо, шицзе, спасибо, он тебя обязательно найдёт и поблагодарит в лицо.       Ребята, чью форму точно пожевала корова, скуксились, но воспрянули духом, когда шиму понятливо произнесла: — Ладно уж, вижу, что поболтать хотите. Живите пока, — и направилась в сторону дома, дав ученикам желанную передышку, но не успела она и в дом войти, а Лю Цингэ с шиди уйти под навес, как ворота с грохотом распахнулись и за спиной Лю Цингэ раздался командирский тон: — Какие люди! Неужели мне удалось тебя застать?       Лю Цингэ повернулся на незначительно, но изменившийся знакомый голос. Размашистой походкой, с потёртым вещмешком на плече, в дублёных сапогах на ногах и пурпурном хуфу поверх штанов вместо женственного жуцюня, шла А-Ци.       Вернее, с недавних пор Ци Цинци — будущая госпожа пика Сяньшу, в чьих манерах и ещё угловатой, плоской со всех сторон фигуре утончённой женственности было не больше, чем в самом Лю Цингэ. Дождавшись, пока подруга детства поравняется с ним, он окинул её критичным взглядом и коротко произнёс: — Значит, «Цинци»? Поздравляю.       На что сморщившая нос А-Ци ответила: — Ци Цинци — это настолько неоригинально, что аж плакать хочется, Наставнице явно было лень думать, — и тут же вылила на него ведро своих страданий: — Как, нет ну как так вообще могло произойти? Я не понимаю! Все же были уверены, что Ся Фэй, бывшая к Наставнице столь же близко, как Фэй-цюн к богине Сиванму, станет её наследницей! А в итоге она чуть не только с лицом, но и с жизнью не рассталась, а у меня скоро экзамен на становление старшей адепткой! Хорошо её хоть Ван-шибо к себе на Цинцзин забрал.       Лю Цингэ, как и многие другие, бывший целиком уверенным, что госпожой Сяньшу поколения «Цин» станет Ся Фэй, и слышавший о том, что с ней стряслось, недоверчиво спросил: — Она правда в порядке?       Всё же в восстановлении с помощью ци бессмертным красавицам было отказано: энергия инь неспособна создавать, лишь разрушать. Мало того, что исцелять не могла, так ещё и сама по здоровью била. — Более чем, — подтвердила совершенно нереалистичные слухи А-Ци. — Лицо пострадало, но некритично, Ся Фэй мастерица в искусстве макияжа, она так белила и румяна накладывает, что ты, когда её увидишь, даже не поймёшь, а где рана-то была. — Как такое возможно?       На южном фронте от яда трёхглавой гиены умерло по меньшей мере две сотни бойцов, в два раза больше без конечностей остались — те гнили прямо на живых, так что целители с Цяньцао не успевали ампутации делать, некоторым приходилось второй и третий раз гниющие культи усекать, у половины заражение крови началось и они в могилы легли. Попадание яда на лицо, на голову — это же сутки и в закрытый гроб. — Ей повезло, она на севере была. Вовремя попала в хорошие руки.       И, перегнувшись через его плечо, указала Лю Цингэ за спину, чтобы мурлыкнуть: — Вот в его хорошие руки Ся Фэй и попала.       Обернувшись, Лю Цингэ увидел около конюшни в окружении пятка ребят уже знакомого безымянного юношу с Цяньцао. Плащ на нём был того самого цвета, что зовётся цин.       Будь он немного зеленее — походил бы на форму Цинцзин.       Будь немного голубее — принадлежал бы пику Аньдин.       А так… что-то посередине. Неясное, непонятное, повисшее между двух крайностей. Он точно с Цанцюн? Если нет, то что тогда здесь делает, если да, то почему так странно одет?       Смерив его взглядом заиндевело-бамбуковых глаз, незнакомец чуть нахмурил аккуратные брови и поджал бледные губы. Сейчас в его умиротворённо-холодном и отстранённом, совершенном облике не было даже тени врезавшегося в память шарахнувшегося прочь парня, — с мокрыми волосами и одеждой с живым потрясённым лицом и искрами злости во вспыхнувших глазах, где лёд был растоплен летним дождём.       Вместо этого Лю Цингэ ясно ощутил, как на его лбу уничижительным взглядом высекли иероглиф: «ИДИОТ», но, невольно коснувшись того, он нащупал лишь шишку с рассечённой кожей. Усмехнувшийся юноша отвернулся к дежурному конюху. Взяв одного из жеребцов под уздцы, он набросил себе на голову глубокий капюшон и в ответ на крик А-Ци: — Удачной дороги! — кивнул и направился к воротам.       Увидев, как Лю Цингэ провожает легко взлетевшего в седло незнакомца взглядом, многозначительно присвистнувшая А-Ци забросила Лю Цингэ руку на плечо и понимающе протянула: — Можешь даже не засматриваться: в этого гениального красавчика влюблена почти вся женская половина школы — если не считать тех, кто влюблён в тебя, — и, ткнув его в бок, добавила: — А ты, я напомню, женщин не бьёшь.       Резко защекотав взвизгнувшую подругу за бока, Лю Цингэ переключил на неё своё внимание и ответил: — Заклинатели бесполы, — на что А-Ци, вечно борющаяся с родителями на эту тему и сейчас едва удерживающая так и готовый расплыться в бесшабашной улыбке рот, бросила: — Льстец, — и, указав подбородком на толстые, глинобитные стены, окружавшие пик Байчжань, а вернее на ворота из цельных брёвен, за которыми скрылся незнакомец, добавила: — А по поводу него я серьёзно.       Хмуро глядя незнакомцу вслед, Лю Цингэ скрестил руки на груди и спросил: — Кто это? — Он ещё не знает!.. — раздался за спиной знакомый весёлый голос, шепотки и цыканья. — Неужели ещё не познакомился с нашей местной знаменитостью? — Да не может шисюн Лю его не знать, точно слышал, может, не пересекались просто?.. — Короче, — привычно взяла быка за рога А-Ци и, шикая на посмеивающихся рядом ребят, сама ехидно зашептала на ухо: — Слышал прикол: если свергнутый небожитель падает в царство Демонов, то становится небесным демоном, а если в царство Людей — учеником Аньдин?       Что-то такое и правда слышавший Лю Цингэ кивнул, на что получил весёлый взрыв хохота и пояснение невыносимо широко улыбающейся А-Ци: — Это как раз про него.       Услышав недостаточно, чтобы делать выводы, Лю Цингэ уточнил: — А если конкретней.       Ци Цинци проверила, нет ли рядом родителей, и, снизив голос, добавила: — Если конкретней… Много сказать о Шэнь Цзю я не могу, да и никто не может. Он точно из сословия шэньши — единственный сын учёного от рано умершей главной жены. Его отец прежде заседал в Академии Ханьлинь и носил на поясе золотую рыбу. Есть сведения, что он входил в число наставников прошлого Императора. Сам Шэнь Цзю в семье из-за болезни был нелюбим, вдобавок из-за слабого здоровья ему запрещали покидать двор, и он жил среди книг, пока не сбежал, взяв фамилию матери, чтобы поступить в школу заклинателей. Отец, как узнал, сделал так, что шисюна Шэня отправили на Аньдин, надеялся, что неразумный сын не сможет так жить и вернётся, но Шэнь Цзю остался.       И уточнила: — Ты бывал в северном лагере? — Нет. Я практически всё время на юге пробыл, там жарче бои были.       Лю Цингэ не соврал: находящийся на севере фронт был относительно тихим. Известность он приобрёл резнёй в день Середины Осени, лучшими методами лечения демонических ядов и ран, что использовали повсеместно, да молодым гением-демонологом, который те самые методы и изобретал.       Знали о том демонологе мало, если не сказать — ничего не знали, но зато рьяно фантазировали — особенно те, кто на северном фронте бывал и видел его вживую.       Юношу называли небожителем, изгнанным с Небес, и Лю Цингэ предложил бы, что его просто зовут Шэнь, но кто-то ему пояснил, что это аллюзия на прозвище Ли Бо. О Ли Бо Лю Цингэ знал только то, что тот был поэтом и пьяницей. Любил ли выпить тот окутанный тайнами демонолог, слухи умалчивали, зато все поголовно упоминали о его тяге к канонической литературе и каллиграфии, которая умудрялась сочетаться со слабостью к девам. Впрочем, те тоже испытывали слабость к очаровательному демонологу, а так как ни одной жалобы на него не поступило, на сей факт не слишком обращали внимание, списывая любвеобильность на молодой возраст.       В целом на этом более-менее связная информация заканчивалась, дальше шли совсем несусветные подробности, которые лишь волновали умы, но больше всего Лю Цингэ зацепила странная фраза, мол, этот изгнанный небожитель сокрыт от звуков и оттого может считаться мудрецом — ведь как крепкая скала не может быть сдвинута ветром, так мудрецы непоколебимы среди хулений и похвал.       Фраза эта, явно взятая из буддийского трактата, была сказана необъяснимо странным тоном, имела скрытый смысл, оттого и запомнилась.       Сам Лю Цингэ жаждал с тем демонологом увидеться лишь затем, чтобы поблагодарить за спасение жизней многих своих шиди, но случая не выдавалось.       Разочарованно прицокнувшая в ответ на его слова, точь-в-точь как Учитель, А-Ци резюмировала: — Тогда не буду по этому поводу ничего говорить, объяснять долго, — да он и так всё понял. — Если убрать детали, возвышение Шэнь Цзю началось с того, что он своими заслугами на северном фронте привлёк внимание Ван Иляна.       Привлек чьё внимание?! Ван Иляна?!       Так это он!.. Это он тот старший адепт, о котором Лю Цингэ слышал на Цяньцао! Или нет? Или да, или нет, или да?! Что толку догадки строить, лучше разузнать: — Ван-шибо сам его выделил? Ученика Аньдин? Он настолько талантлив? — Мгм, — кивнула Цинци и многозначно улыбнулась. — Более того, скажу по секрету, сейчас шисюн Шэнь на личных занятиях с Ван-шибо за полгода нагоняет всю программу Цинцзин, чтобы перевестись. И весьма успешно.       Лю Цингэ теперь было очень интересно: кем?       Кем нужно быть, чтобы заинтересовать Ван Иляна, при этом учась на другом пике?! Учась на Аньдин!!! Что нужно сделать? Просто что?!       С пика Цинцзин регулярно вылетали не устроившие Ван Иляна рыдающие ученики: Ван-шибо был крайне требовательным и в учебе драл, как никто другой, требуя, если не нереального, то близкого к этому. Поговаривали, мол, если ученик выдыхался на середине занятий и терял сознание, Ван-шибо легко мог взять ведро с ледяной водой и вылить ту на бедолагу, а затем продолжить урок. Быть его учеником — благословение и одновременно кара Небес, а уж быть достаточно талантливым, чтобы добиться к себе персонального внимания, чтобы за полгода освоить всю программу обучения!.. Мать его, какие для этого нужно иметь мозги? Какие способности? И главное — какие нужно иметь нервы?!        Сделавший комплекс дыхательных упражнений Лю Цингэ попытался бы представить, но воображение милостиво пасовало.       Цинци наклонилась к его уху и негромко, но веско проговорила: — Видя твои дикие глаза, скажу кое-что ещё — сегодня этот кошак может быть тебе известен как меч Сюя. Знакомо звучит?       Меч Сюя?!       Тот самый меч Сюя?!       Лю Цингэ едва не задохнулся, едва не рухнул! Титул звучал не просто знакомо: о мече Сюя не слышал разве что глухой!!!       Молодой заклинатель, носящий его имя, впервые появился на слуху в начале паводка и за весну завоевал всеобщее уважение. С благоговением поговаривали, что отблеск лезвия Сюя, чистый и белоснежный, подобный переливам жемчуга под водой, ослеплял демонов, едва лишь покидал ножны, а безграничные знания его таинственного владельца очищали земли, где он находился, на десятки ли! Меч Сюя пролетал, словно подхваченный потоком ветров листок бамбука, и тут же без следа растворялся в рассветных лучах, подобно туману, оставляя за собой очищенные от тьмы земли и мирян, которые даже не знали, кого и благодарить.       Лю Цингэ уже давно задался целью отыскать меч Сюя, но по слухам тот был нелюдим и скрытен, не славился ни добротой, ни состраданием, лишь рьяной ненавистью к порождениям царства Демонов, и никто даже не знал, из какой он школы!       Имя его оглушительно гремело по всему миру совершенствующихся вместе с немногими иными юными героями! Небывалая слава следовала по пятам, но никак не могла догнать, воздух сотрясался от вопросов о личности меча Сюя, но ответов не было ни у кого!       А-Ци со смехом наслаждалась его бурной реакцией и смотрела на Лю Цингэ, шокированного тем, что увидел легенду их дней, но даже не смог скрестить с ним мечи! Легенды, чья личность потрясала воображение и оставляла гремучую смесь восхищения и шока.       В разуме быстро начала складываться разорванная картинка, когда на вопрос: — А почему кошак только? — сверху на голову высыпался ещё ворох фрагментов: — Много почему, — ответил кто-то из шиди. — Потому что официально он учится на Аньдин, но бывает, где хочет. На Цяньцао, на Цинцзин, к нам заглядывает, на Ваньцзянь забегает, у ребят с Цзуйсянь и Фуцзо частенько тусуется, на Сяньшу порой наведывается. — А на Сяньшу-то зачем? — Захлопнись, — по-сестрински нежно и ласково посоветовала рассказчику А-Ци, на что последовало: — А гуй его знает. Вон видишь, шицзе не колется. Короче, он буквально везде бывает, кроме родного пика, пика Кусин… — Пф! А там-то что делать? — вставил кто-то комментарий. — …И Цюндин, потому что с дашисюном Юэ он что-то не поделил. — Я его впервые на Цяньцао увидел, — окрепшим голосом произнёс Лю Цингэ и, чувствуя, как больную ногу дёргает всё сильнее, опустился на струганную из бруса скамью около конюшни. — Почему он там работает, а не в лабораториях Цинцзин и не на Аньдин? — Его на Аньдин не очень любят. — А кому и за что на Аньдин его любить? — хмуро влез в разговор Цзи Цзюэ, который, в отличие от большинства, явно не симпатизировал этому незнакомцу. — Он с первого дня был на особом счету, поступил по блату, работал меньше всех, даже медитировать только-только научился, зато читал книжки и шлялся по девкам — при этом задирал нос, одновременно выставляя себя жертвой.       Раздался слаженный стон! Ясно было, что тему обсудили уже со всех сторон. — Ой, да уймись ты! Не обращай внимания, шисюн, просто Цзи-шиди всё никак не может отойти от зрелища того, как шисюн Шэнь в обнимку с трупом спал…       Что он делал? Это по нему так учёба у Ван Иляна ударила? — А пару недель назад они устроили драку в борделе, пришлось замять дело. — Бордель? — с толикой презрения уточнил Лю Цингэ, но Ци Цинци только махнула рукой. — В голову не бери. Ладно бы он там постоянно торчал, было бы за что презирать, а так сколько раз его в ивовом квартале замечали? — ребята молчали, а А-Ци, явно наглядевшаяся в императорском гареме на всё и уже достаточно близко знавшая этого Шэнь Цзю, чтобы уверенно защищать его, продолжила: — Ну, кто мне напомнит? Три раза его там засекли? Четыре? И, скажите-ка мне, каким образом его там замечали наши праведники, сами на соседней ветви отдыхали небось? Правила Ваньцзянь на школу не распространяются, а кто, помимо тех бедолаг из вас в цветах не спит? Покажите мне такого.       Показывать пальцем на самого себя Лю Цингэ не стал, а вместо этого в очередной раз посочувствовал адептам Ваньцзянь, обязанным нести целибат: всё же ковать духовное оружие имели право лишь невинные юноши и девы.       Может, поэтому нынешний лорд Ваньцзянь громче и чаще всех ратовал за скорейшую смену поколений.       Не упускающий повода подколоть своего шиди, Ван Илян на каждом собрании горных лордов с участием старших адептов, посвящённом последним, задумчиво протягивал, что ну он даже не зна-а-ает, кого бы ему назначить преемником, и не перенести ли им инициацию поколению "Цин" на следующее десятилетие?       Вспомнив, сколько собраний уже прошло без него, Лю Цингэ нахмурился и продолжил слушать весёлый спор подзуживающих друг друга ребят: — Ну тащатся от него девчонки, так он же их не трогает. Мы за ним столько в северном лагере следили и гонялись, спрашивали девчонок, а что в итоге? Ничего. Только хвостом перед нашими мордами помахал и дураками выставил, так сами виноваты.       Лю Цингэ хмыкнул. Было видно, что этого Шэнь Цзю на пике считают своим в доску. — Не успокаивай его, просто Цзи-шиди завидно, что к Шэнь-сюну девчонки клеятся, а на него даже не смотрят. — Неправда!!! — Имей совесть и чувство чести, Цзюэ, этот глухой кошак тебе дважды жизнь продлевал, когда ты в ящик был готов сыграть… — И что, раз глухой?! — взвился Цзи Цзюэ и ткнул пальцем вслед ушедшему. — Ему глухота, я тебе скажу, не слишком-то мешает! А раз больной такой, взрослый и толка в школе заклинателей добиться не может, то и не страдал бы здесь, не заламывал руки и не занимал чьё-то место! Шёл бы в чиновники — там никто бы ему и слова не сказал! Только оценили бы!       И, явно уже давно желая высказаться, яростно продолжил: — На Аньдин, да и на других пиках, есть жертвы покруче, но он считает, что весь мир вокруг него крутится и все его бедняжечку жалеть должны! — Да ладно, Цзюэ, правда, уймись!.. — попыталась было осадить возмущённого А-Ци, но лишь подлила масла в огонь: — Что «да ладно»?! Не «да ладно»! Я не отрицаю того, что он охренеть какой умный и вообще талантливый, что он большинству из нас шкуры спас, я ему благодарен, честно, но это не отменяет всего остального! Все работают! Все воюют! И он делает ничуть не больше, чем остальные, он ничем не лучше, чем остальные!!! Так почему он, будучи учеником Аньдин, зависает на Цяньцао, точно у себя дома, а учится чуть ли не на Цинцзин?! Почему?! Для него что — законы не писаны? На него правила не распространяются?!       Тяжко вздохнув, Цинци стёрла с лица улыбку. Сосредоточившийся Лю Цингэ и те, кто знал шицзе достаточно долго, осознали: сейчас начнётся бой. — Скажи, ты благодарен ему за исцеление? — Да! — рявкнул выставивший блок Цзи Цзюэ и уже порывался было контратаковать, но Ци Цинци ему не позволила перехватить инициативу и вновь нанесла прицельный удар: — И ты согласен, что его исследования спасли жизнь и здоровье многим? — Да-да, я согласен, сказал же уже! — И ты согласен, что работай он, как и положено ученику Аньдин… — Всё было бы ещё хреновей, — добавил кто-то из ребят в толпе, отсекая Цзи Цзюэ путь к отступлению. — Он не единственный вёл исследования, но его наработки опытным путём были признаны лучшими.       Лю Цингэ нахмурился. — Вы все его давно знаете? — Не все, только те, кто на северный фронт был отправлен, или к старейшине Му через печать, — быстро ответили ему. — Шисюн Шэнь многим из нас жизни не единожды спас. Хотя, как целитель он, если честно, жесть.       О, да, Лю Цингэ это уже на себе прочувствовал. Ладонь невольно потёрла лоб. Ци Цинци же кивнула и продолжила, за раз нанеся ослабшему противнику целую серию ударов: — Мне известно от Наставницы, что сейчас в поместье Акации шисюн Шэнь продолжает свои исследования на больных, а не просто живёт и радуется жизни. И в последнее время он всё чаще пропадает на заданиях: иначе бы не брал лошадь в нашей конюшне. Тебе прекрасно известно, что задания те он выполняет более чем успешно.       Аккуратно приблизившись к одному из шиди, Лю Цингэ уточнил: — А почему он вообще у нас лошадь берёт? — отвлёкшийся шиди так же тихо ответил: — На Цяньцао, где он живёт, нет подходящей, на Аньдин ему нужную лошадь не дают, а на Цинцзин, во-первых, далеко идти, а во-вторых, опять же через Аньдин. — Ему какая-то определённая лошадь нужна? — Ну да, — пожал шиди плечами. — Шицзе же сказала, он глухой. Так он в прямом смысле глухой. Не слышит ничего вот вообще, поэтому, если что, не удивляйся, — и, неприязненно скривившись, добавил: — В своё время нашлись идиоты, которые это «проверяли». — Как именно? — В ухо со всей дури заорали — шисюн Шэнь тогда молча заклятье-зеркалку применил, так что у тех кретинов ещё дня два в голове звенело, а сам он даже глазом не моргнул. Поэтому ему лошадь нужна, которая не столько голосовых команд слушается, сколько тактильных.       В общих чертах разобравшись, Лю Цингэ благодарно кивнул и вернулся к тому, что говорила А-Ци: — Пик Цинцзин единственный во всей школе специализируется на изучении аномальных зон, демонов, тварей Бездны и нежити, ака мертвецов, призраков и иже с ними. Только на Цинцзин занимаются поиском научных путей их ликвидации и созданием превентивных мер по обеспечению их непоявления. Именно они на своей шкуре их и испытывают, а нам уже инструменты с инструкцией выдают.       Что правда, то правда. Лю Цингэ знал: на Цинцзин царит своя атмосфера лёгкого безумия и нездорового исследовательского энтузиазма.       Проще говоря, на Тихом пике обитали тихие психи.       Которые, однако, регулярно в процессе своих научных исследований и изысканий лажали. Даже охранные заклинания, нанесённые на стены лабораторий адептами Фуцзо, не спасали, и учебные комнаты на Цинцзин периодически весело горели. Или дымились. Или испускали некие иные субстанции в зависимости от невезения особо одарённых учёных. Бамбуковые ростки вместо то и дело появляющихся проплешин приходилось подсаживать регулярно, но благо бамбук быстро растёт: иногда Лю Цингэ казалось, что именно по этой сугубо утилитарной причине он и рос на Цинцзин.       А-Ци, понимая ход мыслей большинства, который был аналогичен ходу мыслей Лю Цингэ, резюмировала: — Я думаю, ты согласишься с тем, что на Цинцзин шисюн Шэнь не только проявит себя лучше, чем на Аньдин, но и толку принесёт больше, чем даже если войдёт в круг высших чиновников Академии Ханьлинь, — и проникновенно подвела вывод: — Ты со мной согласен, друг мой? — Согласен, — пробурчал Цзи Цзюэ, на что А-Ци от всей души хлопнула его между лопаток и, ещё не видя ни тени за своей спиной, ни бешено вращающихся глаз собравшихся, смело заявила: — Ну вот и не вой больше, как кот, которого тянут за яйц!.. — Дева Ци. — Вот гуй.       Появившаяся из ниоткуда шиму смотрела на свою поздно прикусившую язык дочь неодобрительно.       Крайне неодобрительно.       Госпожа-основательница Сяньшу нависала над дочерью, словно сама неотвратимость. Осознав, что тяжёлая кавалерия сменила пехоту, толпа отдыхающих, едва отошедшая от предыдущего избиения, уже учуяла тонкий запах очередной убойной тренировки: гоняла шиму едва ли не хуже Учителя. Тот хотя бы бил так, что ты вырубался с первого удара, в то время как шиму изводила тренировками до потери ориентации в пространстве и порой до потери пульса. — Дева Ци, ваша пошлая лексика… — начала шиму, когда ее перебил раздавшийся из распахнутого окна лекционной аудитории громогласный зов: — Цингэ!!! Быстро ко мне в кабинет! — после чего Учитель, который вёл у другого отряда теоретическое занятие, обратился уже к супруге: — Любовь моя, не мучай больше детей! Я их сегодня с утра достаточно избил.       Чуйка у учеников Байчжань была очень хорошо развита, и они, уловив, что ветер сменился, как флигели, повернулись в сторону учебного корпуса, чтобы окинуть Учителя обожающими взглядами истово верующих, перед которыми за их страдания явился милостивый Будда.       Возмущённо ахнувшая шиму повернулась к окну, яростно взметнулся подол жуцюня цвета уходящей грозы, молниями сверкнули шпильки! Учитель не дрогнул. Вернее, дрогнул, но незаметно и не сразу, а после патетичных слов: — Ты меня ещё будешь учить, как учить детей?! Я выучила три сотни своих детей, три сотни твоих детей и троих наших с тобой общих!.. — Из которых двое сбежали… — пробурчала Цинци, когда её перекрыл рухнувший на плато глас Учителя: — Мы обсудим это позже! Цингэ, ты оглох?! Ко мне в кабинет! Живо!!!       Некоторые оглушённые прочистили заложившие уши. Говорить так, чтобы было слышно всему строю, Учитель научился ещё на службе в имперских войсках, — а ведь это он ещё не кричал. Так, громко позвал. — Цингэ!.. — раздался из-за спины шиканье. — Иди сюда!..       Повернувшись, Лю Цингэ увидел, как А-Ци держится за стропила и пытается забраться на крышу конюшни, чтобы перебежать с неё на стену, но роста ей откровенно не хватало, а оставаться дальше на Байчжань было чревато. — Подсади.       Пользуясь молчаливым боем между Учителем и шиму, Лю Цингэ попятился назад и, покинув толпу, быстро подошёл к кусающей губы страдалице, стараясь хромать поменьше. Усиленный поток ци обезболивал травмированную ногу, но не мог полностью восстановить её. Скрестив руки замком, чтобы А-Ци оттолкнулась от них, и, через плечо следя за обстановкой, Лю Цингэ приказал: — Ставь ногу. На два я подброшу, цепляйся за конёк.       Пара мгновений и Ци Цинци уже скрылась за обратным скатом вымокшей от дождя крыши. Резко развернувшаяся шиму дочь уже не нашла, но заострять на этом внимание не стала, а вместо этого куда как тише и вкрадчивей обратилась к остальным ученикам, не имеющим ни малейшего шанса сбежать: — А вы что замерли? Вас спасли от наказания за сплетни, а не избавили от занятий. Встали в пары, мечи в руки и вперёд! Кто сегодня с тренировки уйдёт на своих ногах, тот завтра будет моим спарринг-партнёром!       Не так давно окончательно восстановившаяся в силах от своей последней беременности дочерью, что ударила по ней, как по бессмертной красавице, подобно тарану, обессилевшая не десяток лет Госпожа-основательница Сяньшу сегодня уже была способна на равных противостоять некогда бывшему слабее её Учителю. Оттого её слова звучали как неприкрытая угроза. Пользуясь ситуацией, Ци Цинци по скатам крыш горной серной ускакала прочь в сторону Сяньшу, лихо перемахнув через глинобитную стену, пока метающая гром и молнии шиму не заметила её стратегического отступления.       Не бегства — всегда настаивала А-Ци — именно стратегического отступления.       Да, типичное утро на пике Байчжань. Всё-таки Лю Цингэ успел по нему соскучиться. Теперь бы ещё домой заглянуть — и будет счастье.       Вот только надежда на него разбилась вдребезги. — Отец сделал что? — переспросил Лю Цингэ, надеясь на то, что он и сам оглох.       Но нет. Сидящий за массивным дубовым столом Учитель барабанил по его поверхности мозолистыми пальцами и, остановившись, столь же мрачно отчеканил: — Твой отец вычеркнул твоё имя из семейного древа рода Лю. Уже почти полгода назад. Тебе запрещено своевольно появляться в Янчжоу. Единственный вариант на прощение — отказ от положения адепта школы Цанцюншань и возвращение под власть кровного отца.       Да как так-то?.. За что? Они же с отцом поговорили! Лю Цингэ был уверен, что отец всё понял, что он одобрил его жизненный выбор, что он поддерживает его!!! Что позволил уйти из-под своей власти и стать духовным сыном лорда Байчжань! Тем более что сегодня он старший адепт!!!       Так почему?!       Горло пересохло и слова выдирались из него, точно усыпанные колючками: — Почему мне не послали весть сразу? — Как ты себе это представляешь? — ровным тоном уточнил Учитель и зачем-то флегматично развернул перед Лю Цингэ карту, на которой малый ребёнок нарисовал кругаля и зигзаги. Кто допустил ребёнка до топографических карт лорда Байчжань, Лю Цингэ спросить не успел, поскольку ответ нашёлся раньше: — Это твой маршрут за время военных действий.       Окинув странный рисунок новым взглядом, Лю Цингэ малость нервно моргнул, когда Учитель небрежно мазнул по нему тыльной стороной руки и спросил: — И вот как тебя искать прикажешь, в какой стороне, где в твоих передвижениях логика? Нет логики! — Есть логика, — не согласился Лю Цингэ, при этом не отрицая, что со стороны всё выглядит наоборот.       Потерев переносицу, Учитель устало спросил: — За кем гонялся хоть, раз так долго петлял, попался кто интересный? — Парочка высших демонов была, — пожал плечами Лю Цингэ. — А в большинстве просто твари из Бездны и низшие демоны, которых я уничтожал.       Учитель обречённо вздохнул. Он до сих пор не мог принять тот факт, что все отчеты Лю Цингэ всегда выглядели примерно так.       Опустившись на указанный стул, он уточнил: — Учитель, я стал адептом Цанцюн, я стал частью Байчжань, вы — мой духовный отец, шиму — мать, но разрывать со своими кровными предками…       Невозможно.       Род, предки — это то, что свято. Для каждого.       Стать безродным, отречься от своего кланового имени, всё равно что станцевать на костях родителей, но, что не менее важно — Янчжоу!       Янчжоу — награда за воинские заслуги и доблесть, что в эпоху Воюющих царств получил основатель их клана!       Янчжоу с его по-воински простыми грубыми домами и расчерченными под линейку шумными улицами, что плавно перетекали в утопающие в тиши сады с сотканными из туманов чайными павильонами и беседками! Безмятежные сады, где ветви плакучих ив переплетались со стеблями бамбука! Янчжоу, где грубые гарнизонные стены были украшены изысканной каллиграфией с поэзией древности!       Янчжоу, — где в гармоничном единстве сплелось невозможное!       Лишиться его? Нет, никогда!!! — Я знаю, о чём ты думаешь, — произнёс Учитель и указал на стул напротив, куда Лю Цингэ буквально рухнул. — Но, на самом деле всему роду Лю Янчжоу больше не видать. Это слишком символичный для вас город и, что не менее важно, слишком экономически важный. Через него проходит крупнейшая торговая артерия, по богатству он стоит сразу после столицы.       Всё это — заслуга их клана!!! Это клан Лю развивал подаренный город. Город, что им принадлежал больше тысячи лет!!!       Глухо выдохнув, Учитель поднялся с места. — Я тебе при всём желании не смогу помочь ни решить межличностные проблемы с отцом, ни политико-экономические — с властной верхушкой. Отправимся вдвоём на Цинцзин к твоему шибо Вану. Сам он вряд ли найдёт свободное время, чтобы помочь тебе лично, но при последнем нашем с ним разговоре пообещал, что постарается отрядить тебе кого-нибудь в помощь. Вставай, идём.