Беззвучный режим

      До пика Цинцзин они с Учителем долетели быстро и в абсолютной тишине. Не перемолвились по пути ни словом — лишь ветер свистел в ушах.       В части, где находилась Библиотека Бамбуковых анналов, Лю Цингэ никогда не бывал за ненадобностью — большинство интересующих книг и у него самого в комнате были, многие можно было найти в узкоспециализированной библиотеке Байчжань, где литература была посвящена военной философии и воинскому искусству. Если же вдруг требовалось нечто необычное, — как было во время подготовки к экзамену на старшего адепта, — Лю Цингэ за день, как и положено, выписывал нужную книгу отсюда, и та приходила с добрым десятком наложенных поверх чар от уничтожения, повреждения и краж.       Встав на твёрдую землю у подножия ступеней Библиотеки и со звучным лязгом убрав недовольный промедлением Чэнлуань в ножны, Лю Цингэ задрал голову. Быть может, он не сможет оценить всей важности собранных здесь книг, но он уже мог оценить масштаб.       Огромное здание в архаическом стиле империи Цинь выделялось на фоне шелестящих бамбуковых зарослей тем, что вокруг него отцветал яблоневый сад, даже трава была другого оттенка — точно сама земля была не отсюда.       И ведь так и было. — Цингэ? — позвал его двинувшийся вверх по монолитным беломраморным ступеням Учитель. — Ты идёшь или продолжишь любоваться? Помнится, я предлагал тебе сюда походить перед экзаменами на старшего адепта, но ты упрямо отказывался.       Ничего не ответив, Лю Цингэ лишь нахмурился и, не касаясь ступеней пятками, на одних носках взлетел к дверям.       Чем быстрее они встретятся с Ван-шибо, тем быстрее узнают, кто может им помочь, тем быстрее начнут действовать, тем быстрее это безумие прекратится!       Огромные сандаловые створки с резным узором распахнулись.       С праздным интересом Лю Цингэ мельком окинул грандиозное строение изнутри: книги, свитки, листы пальмира, бамбуковые да палисандровые дощечки и связки из них лежали на бесчисленных полках. Само роскошное убранство анфилады залов, полных стеллажей в два человеческих роста да местами мелькающих кресел и столиков, уходящих в бесконечную даль, — всё здесь напоминало императорские покои.       Впрочем, когда-то императору Библиотека и принадлежала. Пока её вместе с целым пластом пространства не перенёс Ван Илян.       Обойдя замершего на пороге Лю Цингэ, Учитель размашистым шагом пошёл вглубь Библиотеки, громыхнув на ходу: — Илян!!! Ты где окопался?!       Где-то дрогнула струна циня. — Это же Ци-шишу? — Вроде как да.       Учитель замер. Прислушался. Из соседнего зала раздались торопливые шаги, и перед глазами старшего адепта Байчжань появились двое, которых он мигом узнал.       Ся Фэй — дочь и единственный ребёнок принцессы Пиньянь, племянницы императора, бывшая одной из потенциальных невест Лю Цингэ.       Хэ Син — его друг детства и младший брат генерал-губернатора Шаньдуна, чей клан владел монополией на соль и охранял земли, где некогда стояла граничащая с Янчжоу школа Байчжань.       С ними обоими наследник клана Лю был знаком ещё с малолетства, встречаясь на пирах высшей знати, а с Ся Фэй вовсе пришёл поступать в школу в один год. Она тогда ему ещё помогала накладывать повязку, когда Учитель сломал стену головой абитуриента Лю. Хэ Син пришёл на два года позже и, несмотря на то что родился на родине школы Байчжань, облетал пик Ста Битв за целый ли.       Первой из них в приветственном поклоне опустилась Ся Фэй, что прощебетала: — Долгих лет процветания вам и вашей семье, Ци-шишу. С радостью в сердце встречаю и своего шиди Лю.       Вслед за ней приветствие повторил её спутник, что держал в обнимку гуцинь. Его приветственный поклон сопровождался серебряным звоном.       Недовольное смазливое личико — обрамлённое каскадом иссиня-чёрных идеально прямых волос, которые Хэ Син начал красить вскоре после поступления на Цинцзин и убирал в сложную, утыканную звенящими подвесками причёску, — выражало странную эмоцию, которую Лю Цингэ мимоходом идентифицировал как ревность.       Однако сам Лю Цингэ, которому удалось воочию узреть тему недавнего обсуждения, осматривал не поднимающую опущенных долу глаз Ся Фэй.       Видеть восемнадцатилетнюю бессмертную красавицу в форме Цинцзин было непривычно. Всё обучение на Цанцюн он знал её в пурпурном жуцюне и полупрозрачной нежно-розовой блузе, с полощущимися на ветру рукавами, сейчас же Ся Фэй была облачена в традиционный даосский закрытый ханьфу и дасюшэн из плотного шёлка, которые носили лишь на Цюндин и Цинцзин — всё же эти пики имели наивысший статус и больше всего работали в кабинетах. Строгий пучок на затылке всего с несколькими шпильками сменил замысловатую причёску, украшенную пышными живыми цветами.       И всё же больше всего Лю Цингэ привлекало лицо. Лицо, на котором не было ни единого следа тягчайшей перенесённой травмы.       Чем дольше Лю Цингэ его рассматривал, тем мрачнее становился Хэ Син. — Рад видеть, что ты в порядке, Ся Фэй. И тебе не болеть, Хэ Син, — наконец тепло ответил кивнувший Учитель, тут же беря быка за рога: — Скажите-ка мне, лорд Ван на пике? — Да, — мигом ответил сын клана Хэ и весьма угрожающе перехватил гуцинь. — Он в пределах горения палочки благовоний должен подойти, у нас занятия были запланированы. — Хорошо, мы подождём.       Подождём?       В смысле — подождём?! — Расскажи, как у брата дела? — продолжил Учитель, положив руку на плечо расслабившегося Хэ Сина, и направился в покинутый ими зал. — Ему удалось оправиться после заключения в тюрьме? Он ведь не заклинатель? А что с землями? — Учитель! — воскликнул Лю Цингэ, но сохраняющий непоколебимое спокойствие Учитель обернулся и ровно произнёс: — Что? Твоему делу уже полгода, Цингэ. Сейчас от времени горения палочки благовоний ничего не изменится, — и вновь обратился к чуть робеющему ученику Цинцзин: — Ну так что? — Брат в порядке… — неловко ответил Хэ Син и стоя защипал шёлковые струны, извлекая из них ответ своей горести. Ся Фэй смотрела ему вслед. — С землями Шаньдуна всё сложнее, но не волнуйтесь, горы Тайшань, где располагалась школа Байчжань, священны и неприкосновенны…       Лю Цингэ шагнул за стеллаж, что приглушило звуки. Кулаки сжимались и разжимались сами.       Помнится, до него доходила информация, что дядя Хэ, которого он помнил с детства, был брошен в тюрьму за крамольные речи в адрес императора, лишён звания генерал-губернатора и разжалован до простолюдина, но жизнь сохранил и сослан не был — не без помощи Ван Иляна. Однако клан Хэ лишился власти в провинции и пресловутой монополии на соль, доходы от которой достигали девяноста процентов от всех доходов в Шаньдуне и больше половины — во всей Поднебесной.       Хэ Сина, прежде бывшего единственным наследником своего рода, не зря презрительно называли мальчиком из золотой соли.       Впрочем, учитывая всё происходящее сейчас в Поднебесной, всё то, в чём Лю Цингэ не разбирался и разбираться принципиально не желал, могло так статься, что вскоре клан Хэ вернётся править в Шаньдун и у старшего адепта Байчжань всё же будет шанс вновь открыто побывать на родине школы, что стояла в горах, у подножия которых жил Кун-цзы. Разумеется, посетить горы Тайшань, где стояли монолитные укрепления школы военной философии и воинского искусства Байчжань, можно было и тайно, но пробираться на священные земли подобно вору — низко.       Всё это Лю Цингэ слушал и обдумывал вполуха, чувствуя себя в библиотеке точно в клетке. Какой смысл ждать Ван-шибо?! Какой смысл здесь толкаться?! Лучше бы он домой направился, сразу к отцу!       Однако не успел он начать разворачиваться, чтобы рвануть на выход, как к нему пташкой подпорхнула Ся Фэй. — Братец Лю, ну что же ты! Мы так давно не виделись, а ты уже убегаешь. На что ты смотришь? — нарочито непонимающе и весело спросила она, специально поворачиваясь к нему щекой.       Лю Цингэ всмотрелся. Если приглядеться вблизи, можно было заметить лёгкую неровность на коже, но для этого требовалось ну очень хорошо присматриваться. Идеально наложенный макияж скрыл всё, что под ним пряталось.       Едва сдерживая улыбку, Ся Фэй полюбопытствовала: — Ну? Как тебе? — Ничего не видно даже. Почему ты не вернулась на Сяньшу?       Улыбка Ся Фэй неестественно застыла. — Хах…       Растянув губы ещё сильней и поправив и так идеальную причёску, она негромко произнесла: — Чем плох пик Цинцзин? Он стоит много выше пика Сяньшу!.. — Тем, что не даёт заклинательницам и десятой доли тех привилегий, что дарует положение бессмертной красавицы, — легко ответил Лю Цингэ на бессмысленный вопрос.       И Ся Фэй об этом было известно ещё лучше, чем ему самому. Полная независимость от отца, мужа и сына. Право не выходить замуж вовсе. Право требовать от мужа отсутствие наложниц и право на развод. Передача детям своего фамильного имени. Владение личной собственностью.       Шиму ценой своей крови и пота выбивала каждое из них и, даже выйдя замуж за Учителя и сохранив статус основательницы Сяньшу, продолжала искать лазейки для бессмертных красавиц. Саният Илэ, будучи обожаемой супругой старейшины Вана, работала с ней сообща и продвигала задумки, в исполнении которых шиму упиралась в стену. О них говорили: Госпожа-основательница Сяньшу нашла алмаз женского заклинательства, а Госпожа-княжна предала его огранке.       Ся Фэй, зная, что Лю Цингэ терпеть не может юлящих людей, понурила голову и ответила прямо: — Когда меня ещё только ранили и я вернулась в школу, я на коленях просила Наставницу позволить мне сдать экзамен на становление адепткой Сяньшу и после этого покорно покинуть пик. Просто получить статус и всё. Недавно, когда рана окончательно затянулась, я ходила просить позволения вернуться. — И? — надавил Лю Цингэ, так и не услышав главное. — Наставница отказала оба раза. И сказала больше не беспокоить её подобными просьбами, что они её утомляют.       Опешивший Лю Цингэ даже не сразу осознал, что услышал. — У неё что, камень вместо сердца? — Что ты! — воскликнула встрепенувшаяся Ся Фэй.       Тогда как ещё это объяснить?!       Разве… Ся Фэй долгие годы была лучшей ученицей Сяньшу! Это признавали все, шиму от неё была в восторге! Княжна Саният была к ней столь благосклонна, ей пророчили судьбу госпожи Сяньшу поколения «Цин»! И что же? Единственный шрам на лице, который даже не видно, — и на пик Бессмертных Красавиц ей отныне запрещено даже являться!       Действительно, княжну Саният можно было описать по-разному, но какой её точно нельзя было назвать, так это доброй. Милосердной. Сострадательной. Порой Лю Цингэ думалось, что она ещё хладнокровней своего мужа — у Ван-шибо, несмотря на всю его расчётливость, был беспокойный и мятежный нрав, но Саният Илэ порой казалась творением из нефрита.       Прекрасным.       И бесчеловечным.       Подойдя к ближайшему стеллажу и взяв в руки случайный свиток, накрученный на сандаловую ось, что по бокам была украшена хрустальными наконечниками, никак не способный вместить в голову мысль об услышанном Лю Цингэ немного размотал тонкий шёлк письмён, до сих пор тонко пахнущий благовониями, и отложил оказавшийся некими историческими архивами свиток на место.       Раздался отразившийся от малахитовых стен и теряющийся в высоте купола сочувствующий голос Ся Фэй: — Братец Лю, успокой свои думы. Я знаю тебя, знаю твоего отца, знаю о произошедшем, но, что произошло, того уже не изменить. — Я совершил ошибку.       Непростительную. Которую обязан решить, не втягивая во внутренние вопросы семьи чужаков!       Учитель, слышавший их диалог, имел то же мнение, что и Ся Фэй: — Что теперь говорить. Глаза нам даны, чтобы мы смотрели вперёд, поэтому мы должны смотреть только в будущее. — Речи не для библиотеки, — качнул головой Лю Цингэ и, отойдя от опечаленной Ся Фэй, встал между стеллажей, откуда было видно и Учителя, и поправляющего распущенные глянцевые волосы Хэ Сина. — История и будущее… — Связаны напрямую, — непреклонно ответил Учитель и, выхватив у чужого ученика гуцинь, направился в соседний зал. Все трое были вынуждены последовать за ним. — Без истории не было бы ни этой Библиотеки, ни Янчжоу под властью клана Лю, ни всего того безумия, что сейчас происходит.       Положив инструмент на специальный столик, рядом с которым были разложены ноты, Учитель опустился в глубокое кресло рядом и вытянул ноги, мало обращая внимание что на юркнувшего за гуцинь Хэ Сина, что на застывшего в широком проёме Лю Цингэ, который, скрестив руки на груди, всем свои видом выражал напряжённую злость и нетерпение. — Не вижу связи, — коротко произнёс Лю Цингэ. — А она есть, — развёл рукой Учитель и положил её на подлокотник. — Ты знаешь, как Библиотека Бамбуковых анналов перешла к Иляну? Бр-р, в смысле к твоему шибо Вану! — Нет.       И знать не желает.       Вернее, не против узнать, но не сейчас, и вообще!!!       Учитель, чьи теоретические занятия всегда были не менее захватывающими, чем практические, явно решил отвлечь его разговором и зашёл с другой стороны: — Ты же любишь читать о судьбах и достижениях выдающихся личностей и читал у Сыма Цяня «Жизнеописание Бай Ци и Ван Цзяня». Помнишь причину, послужившую тому, что генерал Бай Ци, мясник по человечине, дед нашего лорда Цяньцао, несмотря на все заслуги, на то, что не проиграл ни единого сражения, на исходе своей жизни получил приказ перерезать себе горло мечом? — Он отказался служить циньскому князю, — легко ответил Лю Цингэ, которого ещё дома заставляли учить историю Воюющих царств досконально и на всю жизнь.       Всё же именно та эпоха позволила клану Лю возвыситься и получить Мандат Неба.       На пике Байчжань, огромный пласт чьей истории тоже был связан с теми далёкими веками, произошедшее также разбирали со всех сторон — особенно бесчисленные войны и битвы, что в те времена случались по многу раз за год. И это ещё не вспоминая про экзамен на старшего адепта.       Поэтому — да.       Историю Лю Цингэ знал.       А жизнеописаниями зачитывался, ведь ничто иное не вдохновляло так, как доказательство безграничности человеческих возможностей! Доказательство возможности достижения любых целей, какими бы они ни казались невозможными!       Но сейчас… — Учитель, будет лучше, если я сам разберусь с делами своего клана. Посторонние в этом деле ни к чему, — твёрдо произнёс Лю Цингэ и, развернувшись, направился к выходу, когда в спину прогрохотало: — Сел.       Сжав зубы, Лю Цингэ обернулся.       Не менее него мрачный Учитель смотрел из-под седых бровей и, указав подбородком на кресло рядом, которое с его ракурса уже было не видно, приказал: — Я сказал, вернись и сядь. Ты ничего не сможешь добиться дома самостоятельно, ничего, я говорил, что надо уделять больше времени политике!.. — Да не сдалась она мне!!!       Политика.       Лю Цингэ и так уже трясло, а тут ещё и это слово!       Политика.       От одного только его звучания Лю Цингэ задыхался.       Политика.       Он ненавидел её всей своей душой!!! Ненавидел люто, пламенно, сам не зная за что!       Склонившаяся в поклоне перед своим шишу Ся Фэй попросила: — Позвольте покинуть вас и позвать Учителя Вана. — Буду благодарен, — коротко ответил Учитель, и Ся Фэй упорхнула прочь, лишь мельком взглянув на продолжающего стоять, где прежде, Лю Цингэ.       Между тем тихо и довольно засвистевший Хэ Син потянулся к мешочку-цянькунь и достал оттуда сосуд и пиалу, которую с журчанием наполнил. — Лю-шиди, — легкомысленным тоном позвал он кипящего Лю Цингэ. — Выпей. Чай позволит на время успокоить смятённую душу.       Да что ему этот чай?! Чай, чай! Зло подойдя и выхватив пиалу под одобрительным взглядом Учителя, Лю Цингэ осушил ту одним глотком и скривился.       Почему настолько горько? — Что это?       За гадость? — Чай, — с милой улыбкой повторил этот зараза и, тренькнув на струне, весело пояснил: — Успокаивающий. На травках. Фирменный рецепт учеников пика Цинцзин.       Что здесь за демоническая трава подмешана, если вкус настолько отвратительный? — Тот самый? — уточнил Учитель, не озвучивая подробностей, на что светящийся от улыбки Хэ Син вякнул: — Ага! — и с неописуемым выражением произнёс: — То что надо для шиди Лю.       Сам не удержавшись, Лю Цингэ спросил: — Что у тебя вечно за довольный голос, когда ты зовёшь меня "шиди"?       На что ну совершенно неприлично заулыбавшийся приятель детства притворно запричитал: — Я младше тебя по возрасту и знаю с трёх лет, когда сливы ещё были зелены и мы играли бамбуковыми лошадками! Я всю жизнь обращаюсь к тебе как к старшему, но в школе ты мой "младший". Дай мне насладиться этим фактом!       Лю Цингэ недовольно промолчал, но Хэ Сину и того достаточно было. Не зная, как избавиться от горечи во рту, Лю Цингэ заводил языком по зубам, а Учитель, указав на обитое шёлком кресло, вновь спросил: — Так ты сам знаешь, как ваш клан получил этот город? — Генерал Лю возглавил коалицию царств в одном из ключевых сражений против царства Цинь и, одержав сокрушительную победу, получил в награду Янчжоу. — Весьма усечённая версия. И перестань дёргаться наконец.       Повиновавшись приказу старшего, Лю Цингэ рухнул в кресло, откинувшись на спинку. Нога всё равно дёргалась, пятка била о мраморный пол. — Пока Ван-шибо не пришёл, расскажите полную.       Ведь если он сейчас чем-то не займёт голову, то вскочит на Чэнлуань и улетит прочь!!! Невозможно. Ждать невозможно!       Повернувшись к собирающему стопкой шуршащие ноты Хэ Сину, Учитель попросил: — Хэ-шичжи, здесь ведь найдётся карта времён заката эпохи Воюющих царств? — Да, я сейчас принесу! — тут же согласился Хэ Син и убежал в соседний зал, сопровождаемый хмурым взглядом глубоко и тяжело дышащего Лю Цингэ.       Ждать пришлось недолго.       Учитель единственной рукой расстелил на инкрустированном гранатом столе между их креслами карту Поднебесной, весь запад которой занимало расширяющее своё могущество княжество Цинь, а юг — не уступающее в размерах и мощи Чу, во главе чьих войск веками стояли полководцы клана Лю. На севере агонизировали ошмётки Чжао — родины Ван Иляна, а на восточном полуострове Шаньдун располагалось небольшое, но гордое и непокоримое Ци со школой военной философии и воинского искусства Байчжань, где даже монеты изготавливали в форме ножа.       Школа Байчжань, что тогда никоим образом не была связана с заклинательством и получила своё громкое имя из-за военных деяний её последователей, что породили идиому: «в ста сражениях — сто побед».       Искренне любящий и умеющий преподавать Учитель, чьи лекции ученики слушали развесив уши и открыв рты, начал со вполне знакомого: — Тебе известно, что в четырнадцать лет Ван Илян, будучи рядовым солдатом, попал в мясорубку битвы при Чанпине между Цинь и Чжао, из которой живыми вышли лишь его ровесники, а все остальные были либо съедены за полтора месяца осады, либо после погребены заживо. После этого князь Цинь, несмотря на просьбы и требования руководившего тем сражением Бай Ци, подписал с княжеством Чжао перемирие. Оскорблённый Бай Ци подал в отставку.       Неудивительно.       В глазах Лю Цингэ в деяниях Бай Ци, которые многие звали кровожадными, был смысл, логика и холодный расчёт.       Вся его жестокость заключалась в том, что он никогда не обращал в рабство военнопленных и не отпускал их на свободу ни за какие выкупы. Он разумно считал, что, когда прежде пленённые воины вернутся на родные земли, те вскорости восстановятся, война возобновится и прежние победы окажутся бессмысленными.       Лю Цингэ ни за что не сказал бы, что одобряет зверские убийства Бай Ци, который в Чанпинской битве обманом заставил воинов сдаться, а затем предал их надежды и уничтожил руками их же сыновей. Сам Лю Цингэ ни за что не поступил бы точно так же. Никогда.       Убийство тех, кто уже покорился и сдался, недопустимо.       Но, как воин, он мог понять смысл тех бесчеловечных поступков.       Однако озвучивать подобные мысли на пике Цинцзин было чревато. Учитель, знающий это получше многих, уже устремился в повествовании в будущее: — Ван Илян в одиночестве возвратился домой, где его мать, узнав о свершившейся трагедии, закричала вернувшемуся сыну, что тот презренный убийца своей семьи, и, выхватив Гункэ, всадила его острие себе в горло.       Да уж… Вдовье самоубийство всегда яро поощрялось моралью и обществом как проявление высшей преданности своему мужу, однако о том, что в тот момент почувствовал четырнадцатилетний мальчишка, только-только вернувшийся с очередной проигранной войны и из голодного плена, тяжело выдохнувшему Лю Цингэ не хотелось даже думать.       Нет греха тяжелее, чем убийство родителей.       Нет. Это тягчайшее преступление!!!       Если мать замерзает, продай своего ребёнка и купи одежду с дровами, ибо дети у тебя будут новые, а мать — нет.       Если твой отец голодает, а пищи нет, отрежь от себя кусок плоти и, приготовив, с почтением подай, ибо тело сыновнее — часть отца и ему же принадлежит. — Ван Илян не смог взять в руки меч, обагрённый кровью матери, — что неудивительно — и обломил его по той линии, что вошла в её горло и прежде входила в землю Чанпина, когда он копал могилы отцу и братьям. Одевшись в траур, Ван Илян устремил свои стопы в столицу Чжао, чтобы учиться.       Запрокинув голову к теряющемуся в темноте своду Библиотеки, Учитель глухо продолжил: — В то же самое время во дворце Чжао в политических заложниках жил циньский княжич Ижэнь.       Раздался шорох и скрип по мраморным плитам: Хэ Син придвинул кресло ближе к своему шишу, слушая с едва не открытым ртом, хотя всё это уже давно должен был знать наизусть из «Исторических записок» Сыма Цяня. Лю Цингэ подпёр щёку ладонью. — Через три года после битвы при Чанпине князь Цинь, несмотря на внука-заложника, вновь пошёл войной на царство Чжао и окружил его столицу. И Ван Илян в семнадцать лет второй раз за жизнь, но уже на целый год оказался в голодной осаде, когда люди были доведены до той грани, что пожирали друг друга. В это время княжич Ижэнь подкупил охрану и сумел сбежать из вражеской столицы вместе с годовалым сыном и женой.       Лю Цингэ, сам не заметивший, когда успел успокоиться, не менее завороженно слушал то плавную, то грохочущую водопадом речь Учителя, который то показывал на чжаоскую столицу, то переводил палец на южное царство Чу, откуда шла подмога: — Несмотря на своё отчаянно тяжелое положение, чжаоская столица держалась, а затем произошло именно то, что предсказывал Бай Ци: опасаясь чрезмерного усиления Цинь, правитель Чу послал на помощь войско во главе со старым полководцем Лю.       Лю Цингэ в своих мыслях продолжил цепочку событий, когда за отказ выйти на заранее проигрышную битву уже пожилому Бай Ци его князь приказал покончить с собой, что тот и сделал, перерезав горло мечом. Гордо умер, так и не познав ни единого поражения, — что-то в Бай Ци было от духа школы Байчжань.       Нахмурившись, Лю Цингэ прислушался к себе. Его спокойствие сейчас было подобно достижению нирваны. Что ему налили? — Что это за чай?       Довольно рассмеявшийся Хэ Син накрутил на палец тонкую чёрную косичку со вплетёнными нефритовыми бусинами и ответил вопросом на вопрос: — Начало действовать? Ты не волнуйся, Лю-шиди, у него кратковременное действие, это на случай шокового состояния.       Потерев переносицу, Лю Цингэ глухо уточнил: — Откуда у вас такой чай? — Мы его пьём после занятий с Учителем.       Лю Цингэ зажмурился и откинул голову на спинку кресла.       Как нужно проводить занятия, чтобы ученики после них пили настолько убойные успокоительные? Да этот «чай» демона в овечку превратит, если не заставит приблизиться к вознесению!       Почему-то вспомнился тот кандидат в старшие адепты Цинцзин, который занимался с Ван Иляном индивидуально. Интересно даже, ему посоветовали рецепт, или бедолага своими силами справляется?       Даже не зная, а стоит ли лишать себя столь умиротворённого состояния и стараться прийти в себя, Лю Цингэ спросил то, о чём не раз читал сам, но сейчас жаждал услышать из уст Учителя: — Что было после освобождения столицы Чжао? — Летописи пишут, что княжич Ижэнь не любил брать в руки оружие, пускай и великолепно владел им, — произнёс глядящий на древнюю карту Учитель. — Однако в нём горело желание продолжить дело деда, и были генералы, которые оружия не чурались.       Указав на северное Чжао, Учитель продолжил: — Через десять лет, когда княжич Ижэнь взошёл на престол мощнейшего в те времена царства Цинь, следуя по стопам деда, он продолжил наступление на агонизирующее Чжао. Ван Иляну было около двадцати семи тогда, он присоединился к повстанческим войскам и вновь попал в военный плен, а когда сбежал, Чжао уже потеряло тридцать семь городов и половину из оставшихся земель. В те годы он не участвовал ни в одном сражении, что завершилось бы победой его родины. Чжао терпело поражение за поражением от царства Цинь и его генералов, которых талантливо назначал на посты не умеющий воевать Ин Ижэнь.       Переместив палец на границы Цинь, он продолжил: — Однако через ещё три года всё же случилось сражение, в котором Чжао и его союзники — царство Чу и царство Ци с воинами школы Байчжань — одержали грандиозную победу над несокрушимой мощью Цинь.       Заслушавшийся Хэ Син пропищал: — Я обожаю это место, — и продолжил сам: — Тогда во главе войск стоял молодой генерал, чьё благородное имя в те годы было у всех на устах! — плавно усилил голос Хэ Син, точно перед апофеозом: — «Грубоватый и не знающий удержу, при этом гуманный и честный», как восторженно говорили о нём современники и пишут летописи!.. — Лю Бан, — коротко ответил ничуть не впечатлённый Лю Цингэ. — Имя основателя своего клана я знаю.       Закивавший так, что от звона подвесок зашумело в ушах, Хэ Син указал на юго-восток Поднебесной, на город, что стоял практически на побережье Восточного моря, и изрёк: — И ещё совсем молодой генерал Лю получил в награду Янчжоу.       Хах. В те времена это был тот ещё щедрый дар: провинциальный городок на самой границе, где с севера находилось княжество Ци со школой Байчжань, а с ними в то время постоянно вспыхивали конфликты; с востока — море, за которым было будущее Когурё, не упускающее случая устроить пиратский набег или полноценную морскую войну; с юга — варварские племена и колдовские секты, а с запада — наступающее Цинь.       Отличный подарок. Видимо, долго думали.       Лю Цингэ, и сам зная, что вскоре после поражения Цинь в той исторически важной для его клана битве Ин Ижэнь был убит, а коалиция других царств распалась, не боясь её малолетнего наследника, спросил про иное: — А Ван Илян? Когда он в секте Цанцюн учился, если всю молодость на войне и в плену пробыл?       И тут же прикусил себя за язык. Бросил взгляд на Учителя — тот молчал. Не менее него удивлённо молчал и смотрел на Хэ Сина, который с неугасшей улыбкой продолжил: — Не волнуйся, шиди Лю, мне можно говорить такое. Я позже поясню почему.       И, точно сам приносил Клятву Молчания, продолжил, глядя на юг карты, куда не распространялось владычество ни одного царства и располагались секты: — Учитель как раз после этого и поступил в секту Цанцюн. Он начал учиться в тридцать лет и завершил лишь к шестидесяти годам и углубляться в политику начал как раз тогда.       Коротко о причине, почему сегодня заклинательству обучали лишь детей — чем позже будет начало, тем дольше и тяжелее будет проходить обучение. Однако во времена зарождения заклинательства, что пришлось как раз на эпоху Вёсен и осеней да Воюющих царств, это было неизвестно. Да что там говорить: заклинательство тогда вообще было вне закона.       Впоследствии лишь при восхождении на престол династии Хань бессмертному мастеру Вану удалось добиться легализации колдовских сект, что стали именоваться школами заклинателей. Именно с тех времён и начинается отсчёт официальной истории Цанцюншань и красивая легенда о том, как Трое Основателей пришли на пики Тяньгун в пещеры Линси, где в уединении медитировал Лао-цзы.       Ведь это сейчас всё строго и по закону, а то, что творилось на Цанцюн прежде, — когда колдуны путём внутренней алхимии и сомнительных экспериментов пытались достичь бессмертия и силы небожителей — покрыто мраком.       В способах они ограничены не были.       Пропавших без вести никто не считал.       Лю Цингэ не удивится, если узнает, что плодородная почва гор Тяньгун щедро удобрена жертвами неудачных опытов и телами умерших от искажения ци сектантов. Всё же совершенствование тела и духа изначально является чем-то противоестественным, потому занимающиеся им сильно рискуют.       Да уж, хоть что-то он запомнил непосредственно из книг по истории заклинательства из закрытого отдела, куда его после получения статуса старшего адепта и принесения Клятвы Молчания допустили.       Однако откуда подобное известно Хэ Сину — простому ученику Цинцзин?       Предмет его дум устроился поудобней в кресле и на время умолк. Вместо него раздался рокот Учителя: — А сын княжича Ижэня за прошедшие годы вырос. И вошёл в летописи под именем первого священного императора Цинь Ши-хуанди.       Императора, что уничтожил каждое из Воюющих царств, а на их обломках возвёл первую в истории Поднебесной объединённую державу, отгородив её от варваров Великой стеной, — мельком добавил про себя Лю Цингэ, когда Учитель, с нарастающим напряжением глядя на карту, всё сильнее хмурился, позволяя Хэ Сину вновь взять слово: — Все военные, экономические и иные выдающиеся достижения Цинь происходили благодаря непобедимому тандему Владыки и его ближайшего соратника — главного советника Ли Сы.       Лю Цингэ кивнул, чувствуя, как всё горячеет внутри.       «Жизнеописание Ли Сы» он читал и перечитывал запоем — настолько это была выдающаяся личность. Одна из крупнейших и значительнейших в истории Поднебесной.       Второе лицо в величайшей империи, виднейший стратег, непревзойдённый политик, что управлял миром из тени. Жестокий и мнительный, не славящийся ни добротой, ни состраданием — главный советник Ли Сы не гнушался никакими методами для достижения цели.       Превосходный каллиграф, учёный — на священной горе Тайшань сохранилась стела с изобретёнными им иероглифами чжуаньшу, что лежали в основе современной письменности. Лю Цингэ видел ту стелу во время паломничества на родину своей школы. Обводил пальцами каждую линию.       Выходец из низов, Ли Сы жаждал для себя лучшей жизни и, ещё в детстве наблюдая за озлобленными крысами из отхожих мест и сытыми да спокойными амбарными крысами, сделал вывод, что значимость людей определяется их социальным статусом, который каждому выпадает случайным образом. Что люди не имеют моральных ограничений в стремлении добиться того, что они считают в данный момент наилучшим для них.       И Ли Сы добился.       Ему повезло, и, несмотря на свой низкий статус, Ли Сы получил образование, достойное молодого господина. Он не разменивался на мелочи и, выучившись, решил, что если и примкнёт к какому-то царству, то лишь к сильнейшему. Сыма Цянь писал, что в ответ на беспокойство своего учителя об опасностях государственной службы и возможной беде Ли Сы с усмешкой заявил: «Долго оставаться среди презренных низов, жить в мучительной нищете, осуждать свой век и питать отвращение к политике, выдавать себя за наслаждающегося недеянием совершенномудрого — не лучшая манера поведения для учёного, о мой наставник».       И Лю Цингэ не знал, не мог понять, почему этот циничный человек, умерший сотни лет назад и бывший практически полной противоположностью его собственным идеалам, одновременно так восхищал его.       Быть может, тем, что добивался всех целей, поставленных перед собой, и не видел никаких преград. Шёл вперёд, ведомый принципом «победи-или-умри». Гордо сносил все тяготы. И, несмотря на всю чёрствость, видимое равнодушие, он был верен себе, своим идеалам и принципам, до конца защищал дорогих ему людей и даже просто тех, кто от него зависел.       Хладнокровный и расчётливый, советник Ли Сы обладал невообразимой работоспособностью, гибким умом и аналитическим талантом. Благодаря его идеям империя Цинь сумела окончательно захватить все иные воюющие царства и управлялась им же продуманным до мелочей бюрократическим аппаратом. Последним пользовались до сих пор.       К слову, практически все изобретения гения Ли Сы пережили своего творца на века.       Шептались, якобы беспрецедентное могущество первого правителя имперской эры было достигнуто именно благодаря тенью стоящему за его спиной главному советнику и что среди подданных не было второго, равного ему.       Что именно он после долгих лет кровопролитных и бессмысленных войн объединил разрозненные воюющие земли под властью единого Владыки, но сам пал жертвой того, что прежде создал.       Тихий голос Хэ Сина, явно знавшего о личности виднейшего политика и учёного в истории, звучал с благоговением: — Ли Сы был гением, все ученики Цинцзин, начиная изучать каллиграфию, первым делом учатся изобретённым им иероглифам чжуаньши, — окинув руками Библиотеку, Хэ Син с запалом произнёс: — Большая часть книг здесь написана именно на чжуаньши. У нас даже сохранился оригинал «Списка Цан Цзе», над которым Ли Сы трудился многие годы. Мы по нему до сих пор учимся. — Что это за книга? — Учебник, — пожал Хэ Син плечами. — Он потрясающе написан, потому что, когда читаешь его в детстве, просто учишься и сразу всё понимаешь, а когда читаешь уже постарше, начинаешь осознавать, сколько же в нём скрытых текстов, посылов и подтекстов. Каждый раз находишь в нём что-то новое и важное для себя. Жаль, что они с Учителем были врагами…       Врагами?       Не помнивший в исторических источниках ничего такого, что говорило бы о вражде Ван Иляна с главным советником Цинь, Лю Цингэ уточнил: — В чём была проблема? В политике?       Хэ Син повёл плечами. Вот теперь он явно сболтнул что-то лишнее и пытался выкрутиться: — Дело и в политике, и не только в ней. Всё же до того, как к власти пришёл Цинь Ши-хуанди, воюющие царства ещё сохраняли свою автономию, но позже, когда пост главного советника перешёл к Ли Сы и он стал главным стратегом в царстве Цинь, — то за пару лет захватило все вражеские земли.       Лю Цингэ кивнул. Всё же политика. Ведь, да, Ли Сы был одной из ключевых фигур, что стояли во главе объединения воюющих царств под властью Цинь. Именно он, будучи правой рукой Владыки, руководил покорением вражеских территорий. — Но причина не только в этом, — то и дело поглядывая на лорда Байчжань, продолжил втянувший голову в плечи Хэ Син, которому явно хотелось сказать больше, но он сдерживался: — Когда царство Чжао пало, император не без влияния Ли Сы разрушил столицу и уничтожил всю чжаоскую власть, что прежде, в годы заложничества его отца, унижала княжича Ижэня. В столице Чжао все были зверски убиты. Да и потом… Ли Сы и Учитель смотрели в разные стороны. Учитель уважал учение Кун-цзы, а Ли Сы был легистом и презирал конфуцианство.       Хмурящийся Учитель, который, в отличие от Лю Цингэ, явно знал о той вражде больше, добавил: — Люди, подобные им, не должны рождаться в одном поколении. Ван Илян и Ли Сы всю жизнь были заклятыми врагами и стояли на двух равно накалённых, но диаметрально противоположных точках.       Великолепно знакомый с конфуцианским каноном, что лежал в основе философии пика Байчжань, и досконально знающий всё написанное о создании империи Хань, Лю Цингэ осознал немаловажную причину разлома, пролёгшего между двумя великими учёными.       Конфуций, чьих идей, видимо, в те годы придерживался Ван Илян, утверждал, что управление должно осуществляться добродетелью, что предписания и наказания лишь заставят людей уклоняться, в то время как добродетель позволит им самим исправляться из-за испытываемого стыда. Легисты, к числу которых относился Ли Сы, уверены, что основным средством управления государством являются не проповеди добродетелей, которые далеко не у каждого есть, а ясные и доступные пониманию законы.       И сам Ли Сы ввёл новые законы для созданной империи, сам всё кодифицировал.       Конфуций говорил о незыблемости сословий, что князь должен быть князем, а раб — рабом, в то время как Ли Сы считал, что все люди равны перед Законом и Сыном Неба и раздавать титулы нужно не по рождению, а по реальным заслугам. Он считал, что любой простолюдин имеет право дослужиться до любого чина. Он сам из простолюдина дослужился до главного советника императора!       И тем принципом равенства пользовались сегодня на чиновничьих экзаменах.       Хэ Син, которому явно преподавали всякие там правовые учения, добавил: — Поэтому Учитель и Ли Сы долгие годы были непримиримыми врагами. — Так… Как вся эта история связана с Библиотекой? — обвёл глубоко задумавшийся Лю Цингэ рукой купол и стеллажи, вспомнив о том, с чего вся беседа и началась. — Напрямую. Учителю было чуть больше шестидесяти и он только-только покинул Цанцюн, когда император Цинь Ши-хуанди, по совету Ли Сы, возжелал провести политику исторической амнезии, так что повелел сжечь все книги, а следом закопать живьём четыреста шестьдесят учёных-конфуцианцев.       Учитель коротко хохотнул.       От его недоброго смеха по спине пробежали мурашки.       Уже будучи осведомлённым о том, что для лорда Цинцзин значит словосочетание «закопать живьём», Лю Цингэ мог лишь посочувствовать.       Учитель, бросивший взгляд на догоревшую палочку благовоний, уверенно поднявшись из кресла, произнёс: — Говорите пока, а я пойду тоже поищу нашего героя. Долго его уже нет, да и Ся Фэй как ушла, так и пропала с концами, — а сам направился к выходу, придерживая меч за рукоять.       Оставшийся рядом Хэ Син же, который тоже явно знал об этой истории многое, куда как более эмоционально и яро, блестя глазами, продолжил: — Теперь хоть поговорить свободно можно! Я уже говорил, Ли Сы был убеждённым легистом, и в империи воцарился принцип: «в государстве мудрого правителя нет книг и записей на бамбуке, но единой доктриной является закон; нет речений былых правителей — единственным образцом для подражания являются сегодняшние государственные мужи». Главный советник выступил за уничтожение всех канонических книг и государственных архивов, кроме циньского. Остаться должна была лишь полностью аполитичная литература и сугубо современная. — Я так понимаю, все эти книги теперь здесь, — уточнил Лю Цингэ и окинул памятники седой благообразной старины вокруг новым взглядом. Даже воздух, чуть-чуть пыльный, пахнущий благовониями и тушью, показался торжественно застывшим в веках.       Довольный-предовольный Хэ Син закивал. — Да. Здесь собраны древнейшие исторические архивы, оригиналы многих творений древности и копии того, что за давностью лет истлело. — Как Ван-шибо смог забрать Библиотеку? Если её уничтожить хотели, — спросил Лю Цингэ, уже с большим интересом блуждая взглядом по полкам, но без особенного энтузиазма глядя на сами книги.       Некоторые, видимо самые ценные из них, были заключены в хрустальные футляры «водная сущность», а в иных золотистые страницы из изысканнейших сортов шёлковой бумаги были вылощенными слюдой «матерью облаков».       Сюда бы ценителя — того, кто смог бы осознать значимость накопленных здесь за тысячелетия знаний, а не только внешний облик их хранилищ.       Хэ Син же продолжил: — Учитель пришёл к Цинь Ши-хуанди во дворец и заявил в лицо, что для сопровождения в мир иной достопочтенному императору хватит и терракотовой армии — ни к чему закапывать ещё и учёных. Коли своей головы нет, чужую не приставишь.       Лю Цингэ неприлично фыркнул. — Ли Сы приказал схватить Учителя за наглость и казнить на месте, но тот просто распинал императорскую армию и сотворил мощнейшее в истории заклинание Сжатия тысячи ли, переместив огромный пласт пространства из столицы царства Цинь в Хотан просто потому, что тот ещё не входил в земли империи и был ближайшим мощным энергетическим узлом. Перенеслось не только здание библиотеки с садом вокруг и всеми изъятыми в народе книгами, что в тот день высились, точно горы, но и только-только закопанные живьём учёные. Практически всех из них удалось спасти от удушья.       У Лю Цингэ это не укладывалось в голове.        Не укладывалось, что когда-то… когда Ван Иляну — Ван Иляну! — было четырнадцать, семнадцать, и он, ныне старейший из бессмертных мастеров-даосов, совсем ещё мальчишкой воевал, попадал в плен, голодал!       Что, не достигнув ста лет, Ван Илян, ещё никому не известный колдун вне закона, преступник по факту, терпевший поражения и потери всю свою юность и молодость, ворвался в императорский дворец с ноги и сотворил заклятие, сравниться с которым по мощности по сей день не смог никто! Никто!!!       И да — уже тогда он безбоязненно говорил в лицо императорам не самые лестные вещи.       Видимо, его превращение из никому не известного рядового солдата Чжао в повсеместно уважаемого бессмертного мастера Вана началось именно с того дня.       Впрочем, зная от многих о мстительном нраве Ван Иляна, который был благосклонен по отношению к тем, кто к нему добр, и беспощаден — к тем, кто причинил ему зло, Лю Цингэ коротко произнёс: — Я удивлён, что после всего произошедшего тот император ещё правил.       Хэ Син взглянул на Лю Цингэ с немалой долей удивления. И возмущения — да. — Правил? Лю Цингэ, Лю Цингэ, тебе стыдно говорить такие вещи. Тебе это говорить нельзя! — встав и прислонившись спиной к одному из стеллажей напротив, он заложил ладони за поясницу и начал: — Династия Цинь правила всего три поколения. В реальности только одно. Цинь Ши-хуанди пил пилюли бессмертия из ртути, которые ему подносил Учитель, скрывающийся во дворце под личиной евнуха Чжао.       Лю Цингэ застыл.       Оглушённый. Контуженный.       Говорить ни слова больше ему не требовалось. Он знал, чем закончилась политическая битва и непримиримая вражда двух величайших умов имперской эры.       И к чему в итоге привели три года кровавых безумств, когда вся Поднебесная обратилась Бездной.       Хэ Син же, явно бывший в восторге от истории тех дней, начал входить во вкус: — Перед смертью Цинь Ши-хуанди оставил империю своему старшему сыну и написал тому письмо с завещанием, однако то так и не дошло до Наследника, — начал Хэ Син расхаживать и дополнять повествование жестами: — О смерти императора знал лишь Ли Сы и Учитель, ну, в смысле евнух Чжао. Тот уверял главного советника обойти официального Наследника, у которого были свои люди и он наверняка сместит главного советника. Что лучше передать власть второму сыну почившего Императора — преданному ученику главного советника.       Да уж… Преданному.       Предавшему. — Евнух Чжао, бывший личным слугой Второго принца в последние годы, напоминал главному советнику о том, что за все время обучения Второй принц не допустил ни одной ошибки. Юноша он гуманный, ценит учёных людей. Ни один из многочисленных сыновей императора не обладает такими достоинствами. Знавший о том, что душа Второго принца и правда подобна белому лотосу, Ли Сы всё равно сомневался, чем подрывал все планы Учителя, а потому дискуссии и полемика продолжились!       И вот эту часть Лю Цингэ всегда пропускал.       Потому что ту красноречивую полемику двух ораторов, полную цитат из древних текстов, отсылок к ушедшим эпохам, он понимал через слово.       Однако решающее слово было взято не из литературы, а из жизни: — Видя твёрдость главного советника, Учитель ударил по его больному месту словами: «Упорно отказываясь от моего предложения, вы навлекаете бедствие на голову своего старшего сына! При одной мысли об этом можно оцепенеть от ужаса! Находчивый умеет обращать беду в счастье для себя, а вы что делаете?»       Удар попал точно в цель. Несмотря на явное обожание, старшего сына Ли Сы не оставил в роскоши столицы, вместо этого отправив прочь как можно дальше от дворца — на должность военачальника охранять границу со школой Байчжань и Янчжоу, между которыми к тому моменту был заключён надёжный мир. То была самая тихая из всех границ. — Прежде сомневающийся Ли Сы, задумавшись о дорогом ему старшем сыне, с тяжестью на сердце прислушался к лукавым речам.       Что было дальше, Лю Цингэ и сам читал: завещание было уничтожено, и Наследнику послали поддельное письмо императора с требованием почётно покончить жизнь самоубийством. Наследник преданно подчинился отцу и перерезал себе горло мечом.       Хэ Син счёл необходимым дополнить: — Вернейший сподвижник Наследника столь же быстро повиноваться приказу не спешил, чем заставил евнуха Чжао всерьёз забеспокоиться, но главный советник уверил его, что в тревоге нет нужды. — Янчжоу, — кивнул перебивший рассказчика Лю Цингэ. — Ли Сы уговорил бывшего генерала Лю заточить неугодного ему человека в тюрьме Янчжоу. Там он уже сам покончил с собой.       И, недолго подумав, добавил: — Когда я читал «Жизнеописание Ли Сы» и «Основные записи о деяниях императора Гао-цзу», всё удивлялся, каким образом бывший генерал Лю сохранил не только свою жизнь, но и наследные земли, и получил должность наместника Янчжоу? И потом, когда случилась катастрофа, он, не думая, рванул… — Учитель на уроках рассказывал! — с внезапным смехом воскликнул Хэ Син и, завертевшись, рухнул спиной на диван, так что ноги остались болтаться над полом. Глядя в потолок, он продолжил: — Лю Бан и Ли Сы регулярно пересекались, каждый раз на поле сражения становились противниками — а не на поле боя, так за переговорами для заключения между княжествами временных перемирий или взаимовыгодных договоров, но тогда была встреча неофициальная.       Лю Цингэ заинтересованно поднял взгляд от карты, а Хэ Син перевернулся со спины на живот и подпёр подбородок рукой. — Они по молодости, незадолго до очередной битвы, встретились ночью в лесу. Лю Бан устраивал разведку в одиночку, а Учитель с помощью артефакта Лабиринта завёл выехавшего прогуляться Ли Сы прямо под нос врага. Так они и встретились. Главный советник Цинь, понимая, что находится в проигрышном положении, вспомнил, что лучшая стратагема — это бегство, и на удачу драпанул в сторону лагеря.       Серьёзно?       На его немой вопрос и весьма выразительное выражение лица Хэ Син лишь рассмеялся и пересел по-человечески. — Наездниками они оба были великолепными, и закончиться их дикие ночные скачки по лесу грозились перед шатром князя Цинь, но Ли Сы, скачущий впереди, не заметил овраг, и его лошадь свалилась в него, так что сломала ногу. Животное обезумело от боли, и быть главному советнику сброшенным под копыта, но генерал Лю в прыжке на полном скаку выдернул вражеского стратега из седла и, перекинув перед собой, помчался дальше.       Лю Цингэ, не ожидавший подобной нескромной детали биографии великих личностей, которую деликатно упустили историографы, от удивления поднял брови, а Хэ Син заключил: — Чем всё это закончилось, Учитель не знает, потому что потерял их из виду, но через неделю Ли Сы живым и здоровым вернулся в лагерь Цинь, а, когда все царства были покорены, Лю Бан единственный не просто сохранил свою жизнь и награды, но и стал наместником всей провинции Янчжоу. И бывал там Ли Сы регулярно — не доверял разжалованному генералу и потому инспектировал лично и ежегодно. По полмесяца. А то и по месяцу. Для него в Янчжоу даже резиденцию построили.       Вспомнив про изысканный павильон Вэньчан, он же дворец Процветания искусств, подобный храму небожителя, вокруг которого круглый год зеленели бамбуковые рощи и плескались воды рукотворного озера, Лю Цингэ с неизъяснимой тяжестью на сердце взглянул на купол Библиотеки и сжал губы.       Слушать дальше не хотелось. И одновременно — это казалось важным, словно от того, что он услышит сегодня, зависит вся его жизнь!       И так больно было…       Лю Цингэ, знавший о конце безумной, утопленной в крови истории ненависти, мести и лжи, спросил, желая узнать… Вероятно, истину: — Что тогда произошло в императорском дворце? На самом деле.