Беззвучный режим

      Лёжа неизвестно где, успевший протрезветь и при этом, к своему огромнейшему сожалению и стыду, не забыть всё вчера произошедшее, желающий самоубиться Шэнь Цзю меланхолично размышлял о высоком: описать действие можно по-разному, и не всегда нецензурная лексика будет являться признаком бескультурья. Порой она объективно передаёт реальность.       Как можно было бы описать апофеоз его бегства от Лю Цингэ?       Можно было культурно сказать, что он упал с меча.       Можно было употребить глагол «рухнул» или более жёсткий — «грохнулся».       Но всё это не то, ибо не передаёт ситуации совершенно.       Потому что с меча он наебнулся.       Нужно уметь смотреть правде в глаза. Он сделал это эпично и прямо на глазах у старшего адепта Байчжань. И именно последний факт заставлял его лицо пылать, а помыслы — устремляться к тому, чтобы больше никогда даже не ступать на землю пика Ста Битв, но едва ли подобное было осуществимо.       И, что не менее важно, почему… Просто почему — ответьте ему, Небеса и производители крепкого алкоголя, — почему его поведение походило на пьяный подкат?!       Вот как после такого можно общаться с человеком, как вообще можно общаться с человеком, который видел тебя в подобном состоянии нестояния? Как себя вообще вести, какую модель поведения выбрать? А ведь решать нужно срочно.       Даже не представляя, каким образом сейчас заговаривать со спасшим его от утопления Лю Цингэ, Шэнь Цзю поморщился. Осколки вчерашней ночи были похожи на липкую рыбью чешую, плавающую в раковине. Ныла да остро тянула рассечённая, перевязанная какими-то обрывками чистой ткани ладонь и стучало в голове с похмелья. Пить хотелось невыносимо.       Несколько больше напрягало отсутствие в непосредственной близости Сюя. При попытке установить ментальную связь с мечом он ощущал лишь бесконечно далёкий её отголосок, но призвать клинок не имел возможности. Неужели она осталась в реке? По ощущениям расстояние больше, и где, в конце концов, он вообще находится?       Умыв лицо ладонями и бессильно выдохнув, Шэнь Цзю упёрся здоровой рукой в ломаную спинку кровати, которые стоят в богатых мещанских домах, и сел, рывком сдвинув отделявшую кровать от остального пространства полинялую серую занавеску — не засаленную, а чистую, что удивительно, — губы сами на рефлексах сложились в краткое и резкое: — Ты? «А вы кого ждали».       Глядя на хмурого Мобэя, который смотрелся в не пойми чьей холупе не более ожидаемо, чем пасхальный кролик, потерявший дар речи Шэнь Цзю даже не знал, как верно сформулировать вопрос, и наконец выдавил из себя: — Что произошло. «Ваша кровь сказала мне, что вы в опасности».       Это он бегство от Лю Цингэ имеет в виду? «Когда я вернулся в Бронзовый лес, вы убегали от врага. Упали в реку. Я перенёс вас как можно дальше от того, кто вас преследовал, но меня притянуло…» — Почему сюда.       Мобэй умолк — что неожиданно. Стоял, не шевелясь, так что лишь припудренный инеем шёлк одеяний искрился на солнце, которое пробивалось сквозь крошечное чистое оконце. — М-м?       Ответа вновь не последовало, зато в комнате появилось новое действующее лицо. Повернув голову в сторону вошедшего, Шэнь Цзю нахмурился, но, когда ему прямо под руку подставили кудлатую голову с немой просьбой о ласке, бессильно выдохнул. Под мрачнеющим взглядом высшего демона, который следил за разворачивающейся сценой, Шэнь Цзю опустил ладонь на всё те же шёлковые вихры и, глядя в бездонно-чёрные глаза, полные искр киновари и золота, со вновь всколыхнувшейся из глубин души неприязнью бросил: — Ну здравствуй.       Зверёныш.       Задумчиво глядя на сына прачки, которая помогла ему в прошлом году, продолживший молчать Шэнь Цзю всё никак не мог припомнить, сколько же мальчишке лет. А вопрос был вовсе не праздным, поскольку чем чаще Шэнь Цзю переводил взгляд со всё больше хмурящегося высшего северного демона на едва ни подставляющего ему брюхо зверёныша, который пресловутый год назад выглядел раза в два мельче, тем больше в голове роились мысли, несвязные, но требующие формулировки.       Так и не ответив, почему его притянуло при переходе именно сюда — знать бы ещё куда, — Мобэй скрестил худосочные руки на груди, бросил последний нечитаемый взгляд на зверёныша и растворился в текстурах.       Хм-м-м. — Как мы здесь оказались? — предпочёл начать Шэнь Цзю с принципиально важных вопросов. — И где мы.       Яростно закивавший мальчишка примостился на кровать рядышком, сбив то, что заменяло простынь, и заставив Шэнь Цзю потесниться, начал сбивчиво пояснять: «Было утро, матушка полоскала бельё, я сидел рядом на берегу реки, сидел-сидел, сидел-сидел, а потом вниз по течению проплыло ваше тело».       Ваше тело.       Шэнь Цзю едва удержался от малость истеричного хохотка. Как говорят мудрецы: если достаточно долго сидеть на берегу реки, ты увидишь проплывающий по ней труп врага. Вот уж действительно… «…потом рядом показался он, мальчик этот, который только что пропал, он подтащил ваше тело к берегу, и матушка помогла вас из реки вытащить, а потом до дома донести. Вот вы и здесь. Здорово, правда».       Предпочитая на данном этапе даже не задумываться о том, как всё произошедшее выглядело, и уж тем более не рефлексировать, Шэнь Цзю спросил лишь: — Что за город? «Кантон». — Где твоя мама сейчас? «На …хне, завтрак готовит».       Ясно, понятно, допрос закончен. — А это… «Моя комната. Ой, хотите, я вам покажу…»       Больше зверёныш ничего добавить не успел, поскольку дверь отворилась и в комнату вошла женщина, чьё лицо, а в особенности абрикосовые чистые и ясные глаза Шэнь Цзю тут же вспомнил. Взглянув на них, прачка — как же, как же её звали, простое имя ещё… Синь Янму! Точно! — вытерла руки о полотенце и с тёплой улыбкой спросила: «Очнулся. Ну наконец, а то мы все уже переживать начали. Особенно молодой господин Мобэй, который… А где он. Заходил же к вам, я точно видела».       Кое-как он объяснил, что "молодой господин Мобэй" заклинатель, да, конечно он заклинатель, вот и ушёл с помощью заклинания. Дел много. Госпожа Синь, которой этого было достаточно, до подробностей не допытывалась и лишь посетовала, что такой юный мастер, а уже столь занят.       Желая как можно скорее сменить скользкую тему, Шэнь Цзю переключил разговор на куда как более важное и простое: — Спасибо. Что помогли и приютили, — на что Синь Янму махнула рукой и перевесила полотенце на покатое плечо. «Пустяки. Знакомы ведь уже, да и вы нам с Бинхэ так помогли в прошлый раз. Не помните. Вы тогда очень много денег оставили в оплату за стирку, мне даже неловко было, я сказала Бинхэ, чтобы он сбегал, лишнее вернул, ну да вы уже ушли с постоялого двора. Так что не говорите ничего про сейчас. Скажите лучше, вы…»       И повернулась спиной к сундуку, чтобы что-то достать. Не зная, как потактичней попросить повторить, так и не научившийся говорить посторонним людям о своей глухоте Шэнь Цзю выдавил из себя: — Я не разобрал ваших слов, — но прачка явно восприняла слова на свой счёт и, как назло, закрыла сначала рот ладонью. «…рту каша, говорю, вы как себя чувствуете. Позвать лекаря или, может, целителя с Цяньцао, вы ведь из Цанцюншань, у вас её символ на нашивке формы. Она уже высохла, кстати, сейчас принесу». — Я в порядке. Спасибо… — за всё. Далеко не каждый пригласит в свой дом чужаков.       На что Синь Янму, словно каждый день вытаскивающая из воды заклинателей в компании высших демонов, всё так же добродушно ответила, даже не обращая внимания на зажатость нежданного гостя: «Ну и славно, что вам лучше стало. Завтракать будете, вот только-только рисовую кашу сварила, молодому господину Мобэю я уже предлагала, но он отказался, только воды спросил и всё».       Сам мающийся от жажды Шэнь Цзю мотнул головой: ни к чему ещё больше утруждать постороннюю женщину. Распрощаться и уйти поскорее, хоть бы и на постоялый двор. «Ну, как знаете, я неволить не буду. Ло Бинхэ, иди в кухню. Не "но", а иди».       Дождавшись, пока заканючивший было мальчишка свалит, Шэнь Цзю уточнил: — Он меня нашёл?       Словно бы враз постаревшая, потухшая изнутри после ухода сына госпожа Синь устало опустилась на колченогий табурет рядом с заваленным каким-то мусором столом. Болезненно потёрла опухшие, воспалённо краснеющие под истрепавшимися серо-зелёными рукавами запястья и, ссутулившись, ответила: «Да. Бинхэ иногда подбирает всякие ракушки, мёртвую рыбу, обломки оружия или людей — что угодно, а потом тащит это домой».       Как мило.       Окинув заваленную хламом комнату вдумчивым взглядом, Шэнь Цзю сказал бы, что у зверёныша патологическая тяга к коллекционированию. Все косо-криво приколоченные полки были завалены камнями всех цветов и форм, ракушками, засушенными цветами и листьями, корягами, бабочками и стрекозами!.. Последние благо что не живые. Наколотые на булавки. А между ними клыки, рога и когти вполне узнаваемых демонов, обломки мечей и стрел — зверёныш явно бегал на поля сражений и собирал там трофеи. Дитя войны… Что он видел, кроме неё?       Кроме крови, гари и мёртвых тел.       Столь мало, что практически ничего.       Не нужно было особо что понимать, чтобы осознавать, как протекала жизнь Ло Бинхэ, который едва лишь родился, и тут же грянула война, который мирного времени и не видел.       Думая обо всём этом, о том, как отблагодарить Синь Янму, где найти Сюя и что вообще делать дальше, Шэнь Цзю быстро переоделся в свою принесённую свежую форму и вышел из детской. Обстановка во второй комнате была ещё хуже: пара оконец, едва пропускающих свет, низкий потолок и земляной пол, местами укрытый новенькими циновками, кухонька с печкой, струганным столом, топчаном и резной мещанской скамьёй, на которой в одном месте виднелось пятно. С другой стороны, за конопляной занавеской, виднелась застеленная кровать и красивый деревянный сундук с искусной резьбой и фигурными медными ручками — явно с одеждой и другими вещами Синь Янму.       Её хлопочущий с глиняными котелками и тарелками сын выкладывал восхитительно пахнущую кашу, а увидев его, начал шевелить губами, крутясь по кухне и периодически бросая на него взгляды, словно ждал ответ, а Шэнь Цзю из всего того бессвязного движения рта разобрал только одно: «Господин Шэнь, а сколько вам лет».       Восемнадцать. — Восемьсот.       И так круглые глаза Бинхэ округлились ещё больше, делая его похожим на совёнка. Из его рук выпал и вдребезги разбился глиняный горшок, так что осколки и сваренная крупа разлетелись во все стороны. «Вы такой старый…» — Я не старый, — возразил немного набросивший себе возраста Шэнь Цзю, — я опытный.       И опустился на корточки, чтобы помочь спешно вышедшей из-за его спины Синь Янму собрать всё с пола. Бинхэ смущённо отошёл в сторону, затоптался, виновато глядя на мать, а та не сказала ему ни слова, не схватила его за ухо или за ворот одёжек, не начала кричать, ругать, вытряхивать душу и бить, как поступила бы любая нищенка, но с бесконечным терпением и усталостью собирала еду. Стоя на коленях спиной к Шэнь Цзю, она что-то явно говорила готовому разреветься сыну, но тот проблеял: «Не надо… варить, я не голоден, я не хотел… Я не буду хлеб, не буду…»       Шэнь Цзю молча собирал тёплый рис, что разваливался в руках и чуть лип к пальцам.       Пропала еда. Дрова. И время, которого у прачки явно не было вовсе. — Я схожу на рынок, куплю еду, — произнёс он наконец, а увидев, что госпожа Синь готова начать спорить, добавил: — Это я отвлёк Бинхэ. Если у вас есть запасы, сварите новый рис на всех. Прошу.       И, не дожидаясь, пока его остановят, выбросил весь испорченный в мусор. Видел по глазам, что прачка готова тот рис промыть и съесть, что в странном бедняцком домике, куда его принесло течением жизни, нет лишнего куска.       Опираясь ладонями об колени, госпожа Синь устало поднялась. Незаметно для сына болезненно поморщилась, потёрла поясницу. И, заметив, что за ней внимательно наблюдают, тут же успокаивающе улыбнулась, так что в уголках розовых губ появились морщинки, спросила: «А сколько вам на самом деле лет». — Мне и двадцати нет, — коротко ответил Шэнь Цзю и указал на пучок, обвитый лентой и ещё не украшенный шпилькой.       Зверёныш понуро доставал из плетёного короба ещё рис. Дешёвый, он сварился быстро, и чудо, что не разварился в склизкую массу. Ещё удивительней было то, насколько умопомрачительно вкусно готовила госпожа Синь из, казалось бы, простейших ингредиентов. Поначалу грустно ковыряющийся в тарелке Ло Бинхэ вскоре взбодрился — это явно было его нормальным состоянием — и снова начал шевелить губами, но Шэнь Цзю не успевал осознать и половину его слов, даже контекст понять не мог и потому отмалчивался; поклевавшая и отставившая тарелку госпожа Синь уже начала бросать на него косые взгляды, так что в итоге Шэнь Цзю не выдержал. — Я. Тебя. Не слышу, — и, глядя на замершего с не донесённой до рта ложкой щенка, добавил ключевое: — Поэтому, если хочешь что-то мне сказать, говори, глядя на меня и чтобы я видел, что ты говоришь.       Мать и сын переглянулись. Синь Янму, глядя на него, уточнила: «Вы… глухой. Не глухонемой».       Шэнь Цзю кивнул, желая опустить взгляд в собственную тарелку и как всегда чувствуя себя непонятно за что виноватым. То ли за то, что сразу людям о своей глухоте не сказал, то ли за то, что глухим родился. Как же он ненавидит это время сразу после признания!       Настроение быстро катилось в минус, а зверёныш решил добавить: «У вас поэтому такой голос странный». «Бинхэ, я тебе сказала не начинать это…».       Не обращая внимания на окрик матери, он продолжил: «А как вы говорить можете, если глухой».       Началось…       Растеряв все остатки хорошего настроения, Шэнь Цзю угрюмо следил за движениями губ едва не виляющего хвостом от любопытства, безмозглого щенка, не глядя на смутившуюся госпожу Синь: «Я у матушки спрашивал, почему вы говорите так странно и потом у вас спрашивал, только вы не слышали, в смысле не видели, а вы никогда не слышали…» — Да, — коротко ответил Шэнь Цзю, машинально начёсывая на уши распущенную часть длинных волос, и, не желая растягивать самые ненавистные минуты, быстро ответил на самые популярные вопросы, которые рождались у тех, кто узнавал о его глухоте: — Я не слышу с рождения; нет, это не лечится; да, я понимаю, что говорят люди вокруг, я читаю по губам; да, я могу говорить, связки у меня в порядке; да, голос у меня странный из-за глухоты, потому что я себя не слышу и иногда ошибаюсь в звуках, — и, подождав немного, уточнил у сияющего глазёнками щенка: — Ещё вопросы. «А уши можно потро…»       Взявшая сына за плечо Синь Янму быстро и настойчиво вывела его из-за стола и отправила в комнату, несмотря на все попытки вывернуться. Чудно. На этом посчитаем, что вопросов нет.       Поблагодарив за завтрак и заставляя себя не обращать внимания на смущение Синь Янму, которая благо что продолжила говорить с ним как прежде, разве что больше спиной не поворачивалась и даже старалась отчётливей двигать губами, помрачневший Шэнь Цзю ещё раз буркнул, что за продуктами он зайдёт, узнал, где в Кантоне рынок и где штаб целителей Цяньцао, после чего вышел за дверь.       Требовалось связаться с кем-нибудь из Цанцюн, сообщить о своём местоположении, уточнить, не вернулся ли в школу Лю Цингэ, от которого его спасли, и если да, что он рассказал, а главное — не он ли забрал Сюя, ведь по ощущениям меч находился именно в районе школы.       За всеми этими нервными мыслями и привычной нелюбовью объяснять людям всё вот это вот, а потом отвечать на их тупые вопросы и пытаться доказать, что глухота на мозг не влияет и не нужно ни стараться не упоминать звуков, ни жалеть его, ни лезть к нему с расспросами, всё глубже и глубже закапывающийся в рефлексию Шэнь Цзю даже не заметил дороги и в себя пришёл уже около двухэтажного поместья, на фасаде которого висел знак Цанцюншань песочного цвета — обозначение пика Цяньцао.       Выпроводивший очередного пациента из кабинета и уже желавший позвать очередного страдальца из коридора целитель средних лет с бородкой клинышком — который прошедшей зимой лечил его от воспаления лёгких — воззрился на стоящего напротив двери Шэнь Цзю с искренним удивлением. Пустил в кабинет без очереди, ненадолго оставшись в коридоре явно с целью успокоить взвившихся от возмущения больных.       В паре фраз пообсуждав с неплохим знакомым новости, Шэнь Цзю перешёл к главному: — Может этот Шэнь просить вас связаться со старейшиной Му по мыслесвязи?       Пока утвердительно кивнувший целитель устанавливал связь с никак не желающим «брать трубку» Му Цинфаном, то и дело требуя заглядывающих в кабинет пациентов выйти и подождать, Шэнь Цзю старался если не нервничать поменьше, то хотя бы выглядеть так, будто бы он не нервничает.       Всё произошедшее казалось диким сюрреалистичным сном, который по пробуждении даже рассказывать было стыдно, но играть в молчанку, не сообщить никому, где находится, а потом вернуться в школу через три-четыре дня было плохой идеей. Очень плохой идеей, за которую Ван Илян его по головке не погладит. Связаться же с Му Цинфаном было самым безболезненным решением, в том числе для гордости.       Сейчас нужно просто вдохнуть, выдохнуть и!.. «Старейшина Му на связи. Он спрашивает, где вы и что с вами стряслось. Можете говорить, он вас услышит».       Глубоко вздохнув, блуждающий взглядом по комнате Шэнь Цзю очень спокойным тоном ответил: — Привет. Я в Кантоне.       Ответа не последовало.       Целитель-связист явно обрабатывал ответ с противоположного конца провода, поглаживая бородку и заставляя Шэнь Цзю мрачно уточнить: — Что он говорит? «Старейшина Му молчит».       Судя по выражению лица целителя, молчание было очень красноречивым. Встрепенувшись и заставив Шэнь Цзю едва ли не подскочить, он начал: «А нет, вот. Спрашивает, как вы там, в смысле здесь оказались». — Я упал с меча в реку, течением принесло в Кантон, — через силу озвучил Шэнь Цзю официальную версию, приближенную к реальности. «А почему упали».       А вот это уже куда как более тонкий лёд. — Быстро летел. Забыл экран поставить. «Старейшина Му хочет знать, это точно всё».       А старейшина Му не хочет это с глазу на глаз спросить?! Гуй, да даже Ван Илян бы спрашивал меньше — поиздевался бы только, загнав самооценку под плинтус, и всё! — Я выпил. Немного, — вкратце уточнил Шэнь Цзю и, отгоняя мысли о том, насколько его речь похожа на жалкие попытки оправдаться, уточнил ещё дотошней: — И слабоалкогольное.       Хотя нет — градус там был приличный. «Старейшина Му уверяет, что не уточнял бы подробности, но шиди Лю о произошедшей между вами встрече отзывается иначе. Ваши показания не совсем сходятся».       Тут Шэнь Цзю напрягся. И очень-очень аккуратно уточнил, поскольку предчувствовал, что его сдали со всеми потрохами: — А что именно… сказал этот Лю?       Недолго сосредоточившись, вздрогнувший, точно от подавленного смешка, связист попытался натянуть на себя серьёзное выражение лица и продолжил: «Что вы спьяну захотели перелететь через реку, но едва отлетели от берега, как врезались в баклана и…»       Шэнь Цзю закрыл глаза ладонью. Пожалуйста, можно потерять сознание или провалиться под землю? Но его настойчиво похлопали по плечу. Шарахнувшись и задрав голову, он узрел движения обветрившихся губ: «Старейшина Му сказал, что вообще-то шиди Лю говорил не с ним — он общался с лордом Ваном…»       Он пересказал эту дичь Ван Иляну?! «…а тот уже пересказывал ваши эпичные подвиги ему. Старейшина Му говорит, он давно не видел, чтобы лорд Ван хохотал так, что под конец почти лежал на столе, у него лицо раскраснелось и по щекам катились слёзы…»       Никогда.       Никогда больше он не будет пить. «…лорд Ци, который также присутствовал, утешил Лю Цингэ словами: "Не волнуйся, обычно он нормальный"».       А не обычно он какой?! «…княжна Саният воздержалась от комментариев…»       Кто ещё об этом знает?!       Все вплоть до подметальщика Лестницы в Небеса?! «…а Госпожа-основательница Сяньшу никак не могла перестать икать от смеха после рассказа о каком-то мече, поперхнулась водой, которую ей подал муж, потом пролила то, что осталось в пиале, на его штаны и свой жуцюнь, поэтому не дала свою оценку вашим действиям и только под конец пообещала, что обязательно сегодня же расскажет это…»       Ни. Единой. Капли. Алкоголя. Больше. Никогда. Вообще. Никогда.       Сам не зная, как более-менее полно и правдиво рассказав о произошедшем, умолчав лишь о совсем ярких подробностях и Мобэе, чувствующий, как горят щёки и шея, Шэнь Цзю яростно обмахивался веером и добился от Му Цинфана вестей о том, что Сюя находится в школе, а сам сказал, что покинет Кантон сегодня же.       Выползя из госпиталя, сгорающий от стыда и злости Шэнь Цзю попытался насколько возможно быстро переключиться на другие мысли, благо обстановка располагала.       Количество адептов Цветочного дворца, которых он встретил по пути на центральный городской рынок, потрясало воображение, равно как и полное отсутствие адептов Цанцюншань, кроме целителей Цяньцао.       Помимо этого, в городе явно царила нездоровая атмосфера. Пораспрашивав местных и с грехом пополам продравшись сквозь тернии кантонского диалекта, Шэнь Цзю узнал, что, во-первых, Кантон отчего-то находится под юрисдикцией Цветочного дворца, а во-вторых, в городе проводится политика этнической чистоты.       Этот распущенный, словно «стареющая певичка», портовый город, как его звали поборники высоких идеалов из числа чиновников, требовал жёсткой хозяйской руки и порядка. Неудивительно, что меньше века назад здесь началась политика, в результате которой всем иностранцам запретили селиться в ханьских кварталах, покупка ими недвижимости — земли и домов — прекратилась, а смешанные браки стали караться законом.       Помимо этого обнаружилось, что ревизор торговых судов, принадлежавший клану Чжу, в чьи обязанности входило скупать привозные товары, над которыми государство стремилось установить контроль, и следить за контрабандой — поскольку закон запрещал вывоз из страны или продажу иностранцам гобеленов, узорных тканей, газа, крепов, парчи и всяких необычных шелков, а также хвостов яков, жемчугов, золота и железа, — отправлял императорскому двору едва ли половину, в то время как вторая половина оседала в его бездонных карманах.       О том, сколько денег прилипало к рукам таможенных надзирателей, и речи не шло.       Из всего этого рождались частые беспорядки, подогреваемые военными действиями.       Ничего удивительного. Кантон во все времена был неспокойным городом — центром притяжения опозиционных властей и новых течений, которые, сталкиваясь с официальным режимом, порождали грандиозные шторма.       Отколовшийся от Поднебесной сразу же после падения империи Цинь, этот город превратился в независимое царство, которое пусть при империи Хань и вернулось, но вплоть до последних десятилетий имело немалую долю самостоятельности. В XIX веке Кантон являлся единственным открытым для Европы портом Поднебесной — но всё же первым, что всплывало в памяти Шэнь Юаня при слове «Кантон», была Синьхайская революция, в результате которой Китайская империя превратилась в республику.       Тогда, в 1911 году, в Учане на складе революционеров рванул снаряд. Историки сходились на мысли, что это произошло случайно, — просто кто-то рядом покурил неудачно.       Однако местные чиновники, чьи нервы были натянуты до предела, уже давно готовились к угрозе и восприняли произошедшее как начало полномасштабного восстания. В это время командир местного гарнизона — личность весьма неординарная — проявил невероятную смекалку и наглость, стремительно переметнулся на сторону воображаемого Китая будущего и объявил свою независимость от всей остальной империи.       Официальным властям он доходчиво объяснил, что ничего лично против каждого из них не имеет, но империи Цин больше не быть.       Наличие под боком крупного арсенала, порохового завода, складов оружия и боеприпасов позволило молодому безудержному повстанцу быстро вооружить добровольцев и подготовить почву для полноценного госпереворота. За словом в карман он не лез, авторитетов не признавал и завершил мирные переговоры тем, что назвал последнего императора убийцей народа и Поднебесной — и в целом был абсолютно прав. Так запустилась целая лавина дезертирств и восстаний по всей стране, что в итоге вылилось в свержение последней императорской династии с трона Дракона.       Ханьцы всегда умели восставать и делали это не просто красиво, но и с грандиозным размахом.       Бандиты, варлорды, революционеры, диктатуры внутри диктатур, восставшие военные, военные, восставшие против восставших военных, радикальные левые, радикальные правые, британцы, французы и португальцы в Кантоне, русские, японцы и немцы в Шаньдуне! Позже — Ленин!       Во всей этой безумной эклектичной картине именно Кантон — бывший единственным портом Китая, открытым для европейских торговых судов, — стал оплотом революционных властей, центром противостояния сохранявшейся на севере монархии.       После того как Шэнь Юань вышел с той пары по истории, на которой они и проходили Синьхайскую революцию, он стал куда осторожней относиться к табличкам с надписью «Курение запрещено».       А то мало ли. Рванёт.       Шэнь Цзю же привык относиться ко всем ему известным историческим фактам с изрядной долей скептицизма, потому что его знание ключевых событий дремучей древности и куда более развёрнутое — времён славного коммунистического Китая мало чем могло помочь конкретно здесь, конкретно сейчас.       Вернее, вообще никак не могло помочь.       За всеми этими мыслями и поиском волнующей его информации Шэнь Цзю прошатался по полному беженцами городу весь день, едва успев забежать на рынок, ужаснуться совершенно диким ценам, и, закупившись всем в его глазах необходимым, отправился на окраины.       В дом госпожи Синь он вернулся уже ближе к ночи.       Не найдя Синь Янму в общей комнате, оставивший покупки на выскобленном кухонном столе Шэнь Цзю толкнул дверь в детскую и замер. Женщина сидела на краю кровати, гладила засыпающего приёмного сына по спине, так ласково, неторопливо, перебирала кудрявые волосы с материнской нежностью.       Горло сжалось.       Во рту разлился невыносимо кислый вкус. Смотреть на подобное было сродни самоистязанию, но и оторваться Шэнь Цзю не мог, ловя каждое движение золотящейся в свете лампадки руки чужой матери.       И в какой-то момент не выдержав, доведя себя до наивысшей точки душевного напряжения, до пронзительного натяжения нитей в душе, он осознал, что госпожа Синь на него смотрит — смотрит ему на лицо, смотрит прямо в глаза! — и молча притворил дверь. Сначала хотел сбежать, потом — дождаться госпожу Синь, чтобы поблагодарить за помощь и попрощаться, но, недолго посидев, в итоге прилёг на топчан с мыслями встать и поговорить сразу, как только прачка выйдет из комнаты сына.       Уже лёжа и глядя в стену, пробегавший весь день по солнцепёку, не знавший матери юноша незаметно сам для себя задремал, вздрогнул по пробуждению! Хотел было подорваться, когда доски топчана просели под чужим весом!.. И замер.       На плечо несмело опустилась рука. Неторопливо провела вниз, так мягко-мягко, словно пёрышко, лёгкое-лёгкое!..       И вновь поднялась. Заскользила вниз, текуче и ласково, умиротворяюще, утешающе… Это было лучше любой медитации, волшебней любой ночи в доме утех, желанней!.. Столь многого.       Шэнь Цзю не шевелился. Замер, застыл. Жадно ловил каждое прикосновение, каждое движение, что принадлежало ему, только ему и никому другому — сейчас это было только его!       Он не воровал.       Чужую любовь. Чужую материнскую заботу. Ему давали её сами, он не крал! Не крал…       Смотрел в стену, не мигал, не моргал, видел слабую женскую тень, точно призрак…       Интересно… Если бы его мама была жива, она бы гладила его точно так же? Она бы ругала его за просыпанную кашу или и слова не сказала бы, она бы разрешала ему приносить с улицы всякие интересные бесполезные вещицы или требовала бы не захламлять комнату? Она пеняла бы ему на глухоту, стыдилась бы его?!       Она бросила бы его?       Она бросила его?       Притворилась мёртвой, а сама ушла, как ушёл Ци-гэ, сбежала без камня на шее, оставила позади больного и полоумного калеку, а сама сейчас живёт где-то счастливо и даже не вспоминает о нём!!!       Горло дёргалось. Шершавые, натруженные и самые мягкие руки, которые никак не способный прекратить бесконтрольно плакать сяо Цзю знал за свою жизнь, прижались крепко-крепко! Пальцы убрали выбившиеся пряди ему за ухо, чтобы они не мешались, не лезли в глаза, а слёзы текли по его виску, теряясь среди волос.       Шэнь Цзю так и не смог себя заставить встать.       Начать беседу.       Ему хотелось сохранить эту негу, тени прикосновений на коже, опустившееся на душу пуховым одеялом умиротворение. Бездонный и безбрежный океан тепла. И оттого стало особенно зябко, когда входная дверь открылась и госпожа Синь покинула дом, впустив лишь холод и пустоту.       Шэнь Цзю так и не смог уснуть, не смог уйти. Сидел на кухне, листал учебник в холодном свете ночной жемчужины, подперев усталую голову рукой, и не спал, ждал чужого возвращения, переживал!..       Женщины не уходят из дома на ночь глядя просто так.       Не переодеваются в хорошие платья, что держат в резных сундуках, торопливо и нервно не переплетают густые волосы с редкими нитями седины, не украшают их шпильками. Не стоят долго перед дверью, словно решаясь на что-то, словно перед прыжком в пропасть!       Много ли у одинокой бедной женщины со внебрачным малым ребёнком на руках средств для выживания?       За окном война, в Кантон бегут со всего юга, люди ночуют в четыре смены на койках в ночлежках, грызутся за любую работу, а у госпожи Синь бедный, но свой домишко с двумя комнатами, старая, но крепкая мебель, некогда стоявшая в господском доме, у неё постоянная работа и еда, чтобы всегда накормить себя и сына. Многое ли может предложить, многим ли может расплатиться за подобную сносную жизнь та, чья мягкая красота ещё не увяла? Однако многим ли она нужна, ведь улицы запружены готовыми продаться за плошку рисовой похлёбки молодками?       Вернулась Синь Янму глухой ночью. Аккуратно, стараясь не шуметь, притворила за собой дверь. Её голубые глаза — такие ясные, такие лучистые — покраснели от слёз. На шее чернела гематома от укуса, что больше походила на рану, хотя на деле явно была поцелуем. Собственническим. Привычным. — Доброй ночи, госпожа Синь, — постарался снизить голос до шёпота отложивший учебник Шэнь Цзю, не будучи уверенным в том, что ему удалось говорить тихо.       Вынувшая шпильку из растрепавшейся причёски женщина содрогнулась всем телом. «Ты. А Бинхэ спит, он не просыпался».       Шэнь Цзю кивнул. — Он спит. Вы устали? Подрабатывали в таверне, как прежде? — неловко кивнувшая, солгавшая женщина отвела взгляд, и Шэнь Цзю, читая историю только что произошедшего по искусанным губам и мятым одеждам, прижатым к груди рукам и бегающему взгляду, произнёс лишь: — Я приготовлю бадью для омовения. Позволите?       Явно с трудом способная мыслить женщина без слов кивнула и бессильно опустилась на скамью напротив. Сгорбилась. Закрыла лицо руками. Перенеся заклинанием большую бадью для стирки, в которой легко можно было обмыться, с помощью трудоёмкого талисмана наполнив его запечатанной водой и удостоверившись, что та не будет жечь кожу, Шэнь Цзю достал увесистый мешочек и, недолго подумав, высыпал всё содержимое. Заболтал рукой в тёплой воде, погружая в неё целебные соцветия.       По комнате поплыл травянистый аромат шёлковой акации из сада Му Цинфана.       Это должно было помочь регенерироваться коже, снять воспаление, уменьшить мышечную боль и наконец успокоить нервы, чтобы позволить ночью спокойно уснуть. Синь Янму пробормотала лишь: «Приятно пахнет. Очень».       На время омовения Шэнь Цзю вышел на крыльцо. Думать не хотелось — лишь смотреть на летние звёзды. Дождавшись, когда приотворившая дверь Синь Янму махнёт ему, мол, заходи, Шэнь Цзю вернулся в комнатёнку.       Распустив влажные волосы по плечам, так что те укрыли ладное женское тело плащом до самых бёдер, Синь Янму разлила по глиняным пиалам купленное им молоко. «Вы… Простите, молодой господин, так неловко вышло, этой старухе не стоило…» — Ты, — поправил госпожу Синь опустившийся на топчан Шэнь Цзю. — Зовите по имени. «Я не знаю, как вас зовут. Так, глупая, и не спросила».       Осознав, что и в самом деле до сих пор даже не назвал своего имени, Шэнь Цзю представился и искренне добавил: — Спасибо вам. За… Те касания. Почему бы вы это ни сделали.       На что Синь Янму устало опустилась напротив и, глядя на теплящийся огонёк лампадки, произнесла: «Знае…шь, когда я сама была ещё девочкой, мы с семьёй отправились в паломничество в буддийский храм и мне очень запомнилось две вещи: золотые и бронзовые ленты около изваяния Будды, которые мне хотелось бы вплести в свои волосы, — они были очень красивыми, такими яркими, я глаз оторвать не могла, — и притча о лампадке старушки, которую поведал один монах. Вы знаете её, должно быть».       Не удержавшийся от лёгкой улыбки после искренних слов о лентах, Шэнь Цзю кивнул. Ему была знакома притча о том, как Будда проповедовал на равнине и все пришли с ярко горящими лампадами. Лишь в лампадке одной бедной старушки огонь едва теплился. Люди тогда посмеялись над ней, но внезапно налетевший ветер потушил все лампады вокруг, и лишь у старушки она продолжала гореть. Тогда Будда взял ту лампадку и от её огня зажёг все остальные.       Явно имевшая в виду именно это госпожа Синь произнесла: «Тысячу лампад можно зажечь от одной лампадки, и жизнь её не сократится. Душевного тепла никогда не будет меньше, если поделиться им с кем-то, и не нужно быть богачом, чтобы практиковать щедрость».       Не слишком уж любящий разговоры о благородной бедности Шэнь Цзю не удержался от ядовитых слов: — Считаете, что нищие должны практиковать щедрость? — окинув бедную хибару невесёлым взглядом, он подтянул ногу к животу и с горькой иронией произнёс: — А если у вас нет даже лампадки?       В глазах напротив тёплыми звёздами отражался огонёк. Украшал распущенные волосы лентами цвета золота и бронзы, наряжал прачку в песочные одежды, и Шэнь Цзю пришла в голову мысль, что госпожа Синь была бы хорошей целительницей. Одной из лучших.       Задумчиво глядя на свет, бедная прачка неторопливо начала говорить, и её припухшие розовые губы складывались в диковинную речь: «У каждого есть то, что он может дать окружающим. И я могу что-то дать людям. Своим лицом я могу дарить улыбки другим. Своими глазами я могу смотреть на других взглядом любви и заботы. Своим ртом я могу произносить что-то хорошее для других. Своим сердцем я могу желать счастья другим. И своим телом я могу делать что-то хорошее для других. Каждый человек богат настолько, насколько себе позволяет».       На ум Шэнь Цзю пришёл другой дорогой ему человек, который жил по схожим заповедям. Сам никогда всерьёз не задумывавшийся о подобном, привыкший все принадлежавшие ему крохи прятать от чужих глаз и никому никогда ничего не давать, бывший нищий побродяжка, недавно греющийся в тепле души госпожи Синь, спросил: — Чьи это слова? — на что с грустью улыбнувшаяся прачка, не отводя взгляда от огонька, дала столь же удививший его ответ: «Если я скажу, что это изрёк Будда, вы будете благоговеть. Если скажу, что эти слова принадлежат настоятелю храма, вы будете испытывать большое почтение, но уже не будете преклоняться перед ними так, как перед изречением Будды. Если скажу, что автором был монах, вы, пожалуй, растеряетесь. А если узнаете, что это моя собственная мысль и убеждение, в котором я воспитываю сына, вы просто посмеётесь». — Грех смеяться над чужим умом, — покачал головой Шэнь Цзю и добавил: — Бинхэ повезло…       Шэнь Цзю очень удивится, если с воспитанием матери, чей характер прозрачен, как лед, и чист, словно яшма, Ло Бинхэ не вырастет белым лотосом. — Вы позволите?       Коснувшись ссутуленной спины ничего не спрашивающей прачки, понемногу обучившийся азам целительства Шэнь Цзю аккуратно просканировал чужой организм. Затем ещё раз. И, медленно убрав руку, вернулся за стол, осознавая, что либо что-то сделает, либо Ло Бинхэ скоро останется сиротой: ци в Синь Янму едва тлела.       Осознавая, что сейчас, возможно, сотворит самый странный и бессмысленный поступок в своей жизни, Шэнь Цзю вышел из дома, когда госпожа Синь захотела переодеться. Свежий воздух обдувал лицо и горящие глаза. Заклинание мыслесвязи, которое он никогда не использовал и был уверен, что никогда не воспользуется, долго не выходило, так что Шэнь Цзю уже начал медленно отчаиваться, но вот!       Его кольнула знакомая ци.       Осознавая, в каком Му Цинфан должен быть шоке, приняв его ночной «звонок», глухой юноша в поисках уверенности обернулся в сторону покосившегося домишки госпожи Синь — которой так мало чем толковым мог помочь сам, но которую бы спас настоящий целитель, — и, сбросив гордость пинком в Бездну, на одном дыхании протарабанил: — Заберёшь меня?

~*/*/*/*/*~

Таймлайн: главы, года и возраст Шэнь Цзю.

Шэнь Цзю родился 15-го числа 8-го лунного месяца (~23 сентября) 885 года нашей эры. История начинается в конце сентября 901 года почти сразу после дня рождения и 16-летия Шэнь Цзю. 1-4 главы — один день начала осени 901 года. 5 глава — осень-зима 901 года. 6 глава — зима-весна 902 года. 7 глава — начало весны, лето, осень 902 года. Шэнь Цзю исполняется 17 лет. 8 глава — конец зимы 903 года. 9-18 главы — длинное лето 903 года. В 18-ой главе Шэнь Цзю исполняется 18 лет. 19-20 главы — осень и начало зимы 903 года. 21 глава — Новый год с 903 на 904 года. 22-ая глава — зима 904 года. 23-24 главы — начало весны 904 года. 25.1-25.2 — прошлое. 26-27 главы — лето 904 года. 26-36 главы – длинное лето 904 года.