Беззвучный режим

      Узнав весьма нетривиальную причину, послужившую источником его с Лю Цингэ запоминающейся встречи в Бронзовом лесу, Шэнь Цзю был вынужден отложить все собственные дела на потом, набрать в библиотеке Бамбуковых анналов пару стопок литературы нужной тематики и засесть за её изучение.       Проблемы начались уже с того, чтобы просто найти в текстах упоминание нужного города, поскольку спустя неделю он выудил для себя:       Первое поселение в районе устья Янцзы было основано в период Вёсен и осеней и именовалось Гуанлин. В эпоху Воюющих царств оно вошло в земли княжества У и было переименовано в Хэньчан, ибо тогда в стране уже был другой Янчжоу. Удивительно.       В эпоху династии Суй, когда на престоле сидела династия Ян, город получил название Янчжоу — как был переименован его тёзка-предшественник, история тактично умалчивала — и стал южной столицей империи, но при эпохе Тан начал зваться Хуайнань, однако затем снова что-то пошло не так и городу вернули «историческое название», из-за чего он вновь начал именоваться Гуанлин. Где-то на этом моменте Шэнь Цзю страстно возжелал прямо сейчас посреди ночи найти Лю Цингэ и бить его книгой истории, бить-бить-бить, пока что-то не треснет — не важно обложка очередного талмуда с очередным названием бывшей резиденции его клана или чужая голова.       Буквально недавно во главе всего юго-восточного региона встал некий Ян Синми родом из оружейнической семьи города Цзиньлянь, потомок династии Суй. В молодости он именовался Ян Синминь, но зачем-то сменил имя на Синми — давайте, давайте, меняйте имена ещё чаще! Их же пока что слишком мало! — чьё любезное имя звучало как Хуаюань, позже он стал известен как князь Учжун из У, затем удостоен титула Сяоу из У или У из У. Сей благодетель решил вновь переименовать злосчастный город в дань памяти своим венценосным предкам, поэтому сегодня тот вновь носил имя Янчжоу и являлся столицей одноимённой провинции. От себя всю жизнь проживший в соседнем Шанхае Шэнь Юань мог добавить, что в годы европейской экспансии город будет известен как Уэйд-Джайлс или Куанг-Линг.       На этой радостной ноте Шэнь Цзю тоскливо подпёр щёку ладонью, поморщился от вновь простреливших болью перемотанных подушечек пальцев и сгоревшей на шее кожи, которая после починки крыши госпожи Синь на солнцепёке и купания в полдень слезала с него пластами, и начал со всё нарастающим чувством безысходности листать страницы откопанного мануала о запутанных отношениях достославного клана Лю. Троюродный дядя матери второго старшего сына, рождённого главной женой, которая получила развод, задушил, — вот что Шэнь Цзю сделает с Лю Цингэ первым делом, как увидит его, задушит, — потом приёмный сын четвёртого младшего брата со стороны восьмой наложницы предал и расчленил — точно, этого маньского варвара с Байчжань ещё можно расчленить, — затем власть перешла в руки Ян Синми и его ныне покойного названного брата… но перешла не до конца. Почему всё не могло быть попроще, почему именно он должен с этим разбираться?!       Так, ладно, хватит ныть. Уже того, что экономически, политически и стратегически важный город находится под властью Цветочного дворца, достаточно, чтобы шевелиться активней.       И всё же интересно, как так получилось?       И как так получилось с Кантоном?       Как назло, термоядерное солнце этого самого Кантона, находящегося в тропическом климатическом поясе, сделало своё чёрное дело. От природы обладающий кожей бледной и тонкой, Шэнь Цзю загорал в два этапа: в первый раз начисто сгорал, становясь похожим на варёного рака и потом неделю пластами стаскивая с себя кожу, словно змея, и лишь после этого покрывался ровным и стойким загаром, который сходил лишь к середине зимы. Не имея возможности ходить под зонтиком, дабы сберечь аристократическую бледность, сяо Цзю привык каждое лето сначала выть от боли в пузырящейся коже на шее и плечах, а потом сравниваться цветом с распоследним землепашцем.       Старейшине Вану землепашцы на пике учёных были не нужны — так он и сказал.       И вот, спустя ещё недели полторы корпения над книгами строго в тени, что прерывалось остальными никуда не исчезнувшими делами, и попытками по требованию Ван Иляна свести плебейский загар, Шэнь Цзю удалось более-менее разобраться в основных вехах истории Янчжоу и понять, почему власть ушла из рук клана Лю, но вот с Кантоном вышло сложнее. А в том, что истории этих городов взаимосвязаны, он был уверен.       Вот только никакой внятной информации о том, как власть в нём перешла в руки Чжу Вэня не нашлось. Во всех исторических сводках значилось краткое: «Оказал поддержку императорскому двору и помог подавить беспорядки в городе, вызванные персами и арабами, благодаря чему получил город и титул "Полностью верный"». Полностью верный императору, которого собирался свергать. Да.       Перелопатив все изданные в Поднебесной книги на эту тему, пообщавшись со всеми, кто только мог знать что-либо, но так ничего толкового и не найдя, Шэнь Цзю был вынужден искать иной выход.       Идти на Цинцзин.       Цяо Мянь он согласился помочь разобраться с грудами скопившихся за месяцы войны документов, на которые у старшей ученицы пика Цинцзин хватало времени, и сейчас та ждала его в пустом учебном классе каллиграфии и живописи. Над раздвижными дверьми учебного павильона, что выходили на бамбуковую рощу, висела табличка «Трижды потрёпанная книга» по одноимённому названию композиции для циня и легенды о должной тяге к учению, что восходила к Кун-цзы.       Яркие жёлтые фонарики освещали учительский низкий столик и груды бумаг вокруг, едва выцепляя углы стоящих в два ряда учебных столиков, тушечницы и кисти на них, кувшины с водой и отрезы как бумаги, так и шёлка. Многочисленные свитки с каллиграфией на стенах являли собой образец, к коему нужно стремиться, а на самом красивом полотне шёлка было запечатлено повсеместно известное «Предисловие» величайшего каллиграфа всех времён — Ван Сичжи:

«А местность здесь: высокие горы, крутые холмы, роскошные рощи и длинный бамбук»

      Ни дать ни взять — описание пика Цинцзин.       Сама Цяо Мянь уже сидела за учительским столом и, спешно просматривая, заполняла ведомости посещаемости. Как всегда собранная и сосредоточенная, как всегда в закрытом учебном ханьфу без единого личного украшения, как всегда со строгим пучком с единственной зелёной лентой, что входила в женскую форму Цинцзин, и как всегда без косметики на ничем не примечательном симпатичном лице.       Мимо пройдёшь — внимания не обратишь, увидишь, да даже познакомишься — не запомнишь.       Между тем, Цяо Мянь умела держаться скромницей, когда того требовали обстоятельства, — то есть почти всегда, — но под внешней благостностью скрывала сварливый и вздорный нрав: старейшина Ван здорово посмеялся, когда, по просьбе девы Цяо, дал ей столь двусмысленное, но характерное ученическое имя.       В Цяо Мянь не было ни женской хитрости и гибкости, маскируемых под слабость и очарование, которые Шэнь Цзю не так давно, к своему удивлению, обнаружил в Ся Фэй; в ней не было ни красоты, ни того, что звали «интересная внешность». Обыкновенное лицо и фигура. Неумение подлаживаться и гнуться туда, куда дует ветер.       С характером пробивным и строптивым, до некоторых пор единственная девушка-ученица пика Цинцзин, назначенная старшей ученицей именно за свой нрав и явно бывшая у Ван Иляна на особом счету, но при этом мало кому знакомая вне пика Цинцзин, Цяо Мянь твёрдо убедилась в принципе: можно искать по всему миру того, кто более достоин вашей любви и заботы, чем мы сами, и нигде этого человека не найдём. Каждый человек сам для себя, как никто другой в этом мире, заслуживает любви и заботы. Проще говоря, Цяо Мянь жила для себя.       Те, кто знал, корили её за эгоцентричность и себялюбие.       Страстно желающий и с переменным успехом старающийся жить так же, любить себя и заботиться о себе, Шэнь Цзю в этих мыслях не находил ничего дурного или кощунственного и полностью разделял философию приятельницы, которая в своей жизни столкнулась с уже знакомой ему проблемой, только с другой стороны: «В этом году экзамена на становление учеников адептами снова не будет. Уже второй год подряд. Второй, Шэнь-шиди, это безумие. Мне зимой исполнится пятнадцать, и что тогда прикажешь делать. Вешаться, подаваться в бега, падать в ноги Учителю, что, я не знаю. Отец прикажет возвращаться, а потом свадьба и служение мужу. Я с ним встречалась на выходных днях в прошлом месяце — он мне заявил, что собирается взять ещё одну наложницу, на сей раз какую-то певичку, а она, как донесла молва, уже понесла от него. Здорово-то как, эта А-Цяо так рада. За неё и за него. А за себя мне плакать хочется. Мало ему девяти наложниц и троих сыновей».       Одновременно страстно желая и боясь спросить о фамилии той беременной певички, настойчиво избегающий дома Услады сердца и Горной Орхидеи, начавший оставаться на ночь в Тёплом красном павильоне Шэнь Цзю выцеплял из чужой речи главное.       Воспитание Цинцзин явно не позволяло Цяо Мянь выражаться грубо, и потому она грохнула стопкой бумаг по столу, так что пол содрогнулся. Не распрямляясь, так и глядя в пустоту, она резко подняла голову и всё же не удержалась. Со свойственной ей прямотой, за которую не раз и не два стояла на горохе и была бита ферулами по ладоням до рассечённой кожи, выплюнула: «И знаешь, в чём самый сок. Он хочет купить её на мои деньги. Мой ещё-не-муж, не имеющий никакого права распоряжаться моим приданым, хочет купить себе на него публичную женщину».       Буквально рухнув на циновку, Цяо Мянь крепко зажмурилась и приложила кулаки к плотно сжатым губам. Уткнулась взглядом в одну точку. — Твой отец знает? «Безусловно. Но он ничего не скажет, ведь то, что меня согласились взять в жёны, уже чудо. Моя вторая старшая сестра якобы плохо служила мужу, унижала его самого и его любимую наложницу. В итоге за ревность в прошлом году получила бумагу о разводе и стала брошенной женой, а как можно жениться на той, чья сестра получила развод».       Шэнь Цзю уже был знаком в красках с этой уродливой ситуацией из уст всезнающего Хэ Сина. Исток проблемы крылся в том, что по правилам главная жена могла находиться в спальне во время соития мужа с наложницей, которую после того имела право отослать обратно, в то время как сама могла остаться с мужем до конца ночи.       Согласно канонам в этом проявляется уважение к положению, которое занимает главная жена.       Вторая старшая сестра Цяо Мянь, как и все иные её сёстры, воспитывалась в строгости женских покоев — никто из старших в их семье не признавал женской вольницы эпохи Тан. И потому, как всякая благонравная дева, она ни в доме, ни за его пределами не пересекалась с мужчинами, более того — вообще не знакомилась с мужчинами, что не являлись членами семьи; за внешнюю стену не выглядывала, со двора без необходимости и сопровождения не выходила; и мило считала, что дети рождаются после того, как супруги произносят брачные клятвы и проводят обряд связывания волос. И потому оказанной чести наблюдать за чужими весенними забавами она не поняла, разревелась, поколотила наложницу и сказала ошалевшему мужу, что спать на простынях, где прежде тот на её глазах развлекался с другой девицей, и не подумает. Хлопнула дверью, убежала к себе, а наутро с ней развелись.       Основание — ревность.       Позор на всю семью Цяо, клеймо на всех сестёр. — И что теперь? — уточнил Шэнь Цзю, не подававший виду, что знает больше, нежели ему рассказывали из первых уст, и, махнув листком из стопки, уточнил: — Куда готовые складывать? «А давай сюда. Что теперь, что теперь. Зять сказал, что разрешит второй старшей сестре вернуться и продолжит содержать, если она признает свои прежние ошибки и будет жить со своей «младшей сестрицей», подобно почтительным жёнам Ин и Шуан, в дружбе и согласии, — вот только мой зять вовсе не император Шунь».       Шэнь Цзю усмехнулся.       Охотно верится. Но оттого не легче.       Так Цяо Мянь, не желающая жить в семье мужа по принципу чайного сервиза, где муж символизировал чайничек, а жена и наложницы — чашки, подвела нерадостный итог своему ближайшему будущему: «И теперь у меня мало того, что будущий дом уже полон мужниных наложниц, мало того, что они ему уже троих сыновей подарили, а мои дети неясно какое положение занимать будут, мало того, что я и слова против сказать не могу, когда он моё приданое тратит, — я вообще ни слова сказать не могу. Мне, видите ли, оказывают честь тем, что берут замуж, несмотря на развод сестры. А я бы в жизнь замуж не выходила — рубила бы мертвецов, писала стихи и горя не знала. Вот вообще».       С этими словами злая как гуй Цяо Мянь отбросила кисточку и устало вытянула перед собой руки, угрюмо глядя в пустоту. Пятна и мазки туши остались на столешнице, где прокатилась писчая кисть, но хмурой старшей ученице пика учёных и дела до той не было.       Шэнь Цзю со вздохом отложил свою кисть. Что толку от положения Цяо Мянь на пике, если де-факто старший ученик пика приравнивался к школьному старосте.       Старший ученик был всего лишь одним из самых взрослых учеников, которому поручалось следить за взаимоотношениями между своими шиди и шимэй, разрешать споры, не допускать открытых конфликтов и травли. К нему первому обращались за помощью и советом, он ведал порядком в общежитии и явкой всех учеников на занятия, их здоровьем. На большинстве пиков старших учеников было трое-пятеро, но пик Цинцзин был самым малочисленным и, как считалось, на пару десятков его учеников за глаза и за уши хватит одной старшей ученицы.       Сама же Цяо Мянь с удовольствием бы от этой должности отказалась, но лишними для неё не была ни повышенная стипендия, что выдавалась на руки, ни место, поскольку у старшего ученика шансов успешно сдать экзамен и стать адептом было заметно больше, ни особое отношение со стороны горного лорда и возможность его посильной помощи в личных делах.       По поводу всего, с чем старший ученик пика не мог справиться самостоятельно, он обращался сначала к адептам-наставникам, затем просто к адептам, если те не могли помочь, шли к старейшинам пика, а уж в последнюю очередь, если проблема была резонансная или нерешаемая иным способом — к горному лорду.       Никто не смел беспокоить его без веских причин.       В остальном же на старших учеников периодически сгружали простейшие организационные вопросы и маловажную однотипную бумажную волокиту, с которой Цяо Мянь и маялась и на помощь с которой из собственных интересов согласился Шэнь Цзю.       Без малейшего зазрения совести дав на его откуп приличную такую часть работы, с которой он расправится, дай бог, к полуночи, абсолютно собой довольная старшая ученица ещё и кокетливо заявила: «Поскорей бы тебя к нам перевели, я бы тебя всякой работой загружала, а то, как видишь, иных добровольцев нет».       Шэнь Цзю на это лишь показал левую пятерню, столь же кокетливо пошевелив четырьмя перемотанными пальцами с рассечёнными подушечками после двух шичэней игры на цине подряд, и под сочувствующим взглядом пояснил: — Конечно загружала бы. До поры до времени, — усмехнулся он и, подойдя к указанной стопке неразобранных бумаг, дотащил ту до стола. Немного развеселившаяся Цяо Мянь спросила: «Это почему ещё». — Потому что однажды тебя настигнет месть.       Так под перешучивания и обсуждение всяких мелочей они вернулись к разбору документов на имена учеников: прошения об отпуске, о днях на погребение родителей и близких родственников, о позволении отлучиться от обучения для соблюдения траура, о невозможности больше учиться и в дальнейшем работать по причине получения тяжких боевых травм и так далее.       Всё это месяцами сгружали во временно неиспользуемый кабинет, и сейчас, когда у Цяо Мянь появилась возможность со всем разобраться, она оказалась завалена бумагами с головой, которые требовалось перечислить и описать в ведомости, которая ляжет на стол лорда Цинцзин, а сами бумаги вложить в закрытые личные дела учеников.       Задумчиво просматривая ученические ведомости, которые нужно было дозаполнить, Шэнь Цзю зацепился взглядом за отметки Ся Фэй и спросил: — У Фэй-мэй проблемы с учёбой? Она не успевает? Не тянет программу?       Закатившая глаза Цяо Мянь небрежно ответила: «У этой лисицы вот уж точно нет. Не смотри, что ей ставят, и поверь, сестрица Ся всё прекрасно знает и специально получает дурные оценки по определённым предметам, якобы плохо в этой области разбирается. Вон, взгляни. Политология — сплошные неуды; кланы и семьи — ничего об известнейших фамилиях Поднебесной не знает; игра в облавные шашки — необучаема; стратегия — хоть плачь, а между тем как раз за стратегию ей нужно ставить высший бал. Больше тебе скажу, у неё «проблемы» с этими и аналогичными предметами ещё со дней обучения на Сяньшу тянутся, но, если она захочет, сама покажет тебе не то, насколько её якобы проблемы раздуты, но то, что их вовсе нет. И в политике, и в стратегии, и в знании о сильных мира сего она прекрасно подкована и любого из нас за шиворот заткнёт».       Не поверивший на слово, но взявший себе это на заметку Шэнь Цзю, пока выдался случай, внимательно читал ученическое ведомости.       Именно ради них Шэнь Цзю и пришёл.       Ничего особого ему не требовалось: всего лишь узнать, кто из учеников какие языки изучал. Ему был жизненно необходим знаток арабского, однако в просматриваемых им перечнях вариативных предметов, которые выбирали ученики Цинцзин помимо основных, значилось: «Санскрит, пали, киданьский». «Санскрит, пали, уйгурский». «Санскрит, киданьский, тибетский». «Санскрит, киданьский, маньчжурский». «Санскрит, согдигийский, греческий, бирманский». «Санскрит, персидский, тюркский».       Разочарованно нахмурившись, незаметно всё это находящий Шэнь Цзю закрыл последнюю ведомость и, подшив в неё нужные документы, отложил в общую стопку. То, что все учили санскрит — язык буддийской литературы, — совершенно не удивительно, а вот то, что никто не учил арабский, — плохо. Понятно, что язык редкий, потому-то Шэнь Цзю и искал на пике Цинцзин, но и здесь не нашлось никого, способного ему помочь. На других языках, которые значились в личных делах, нужных ему текстов не было, на персидском, который тоже был актуален, — аналогично. Уже узнавал.       Оставалось обращаться к адептам пика, но это было сложнее. С его неоднозначным положением в школе и всеобщей занятостью, Шэнь Цзю догадывался, что просто так из них ему никто помогать не будет, поэтому и начал с учеников.       Пришлось отвлекаться и спрашивать у заполняющей очередную ведомость Цяо Мянь напрямую: — Ты знаешь, кто из адептов пика знает арабский?       Девушка подняла на него удивлённый взгляд, в котором засквозила ирония. «Арабский. Ну ты и спросил. Хотя можно уточнить у старейшины… Нет, он и так выражал своё мнение по поводу отсутствия необходимости в твоём переводе, так что он не поможет — не тебе».       Ну вот — что и требовалось доказать.       И какая интересная формулировка: «выражал своё мнение». То есть номинальную свободу слова Ван Илян даёт, но дальше протокола собрания и архива те слова не уходят? Ожидаемо, зная характер, манеру поведения и отношение к людям старейшины Вана.       Глубоко задумавшаяся и постукивающая себя пальцами по губам Цяо Мянь внезапно дёрнулась! Вскинулась! «Пань-дагэ, что я голову-то ломаю. Напиши ему».       Пань-дагэ? Что это ещё за местный браток?       Словно бы сбросившая гору с плеч, неясно чему обрадовавшаяся девушка прочла удивление на его лице, отодвинула стопку бумаг и, сложив руки коленях, пояснила свои слова: «Смотри, тебе нужно связаться со старейшиной Ци». — Кто это?       Шэнь Цзю не помнил такого. «Ци Пань является старейшиной нашего пика, но на Цинцзин не живёт, ему нужно писать».       Видя явное непонимание на его лице, Цяо Мянь уточнила: «Не знаешь, кто это. А слышал когда-нибудь прозвище "Свадебный подарочек"». — Да, — моментально ответил Шэнь Цзю и, откинувшись, усмехнулся.       Не то что в Цанцюншань — во всём мире заклинателей не было того, кто не знал бы о любимчике Ван Иляна.       После краткой справки Цяо Мянь казалось, что «Свадебный подарочек» — прозвище, что первый молодой господин Ци, которого не всегда даже знали по имени, но всегда узнавали по погонялу, полученному сразу в день своего появления на свет.       К счастью, Ван Илян неудачно пошутил после принесения молодожёнами брачных клятв, а не до, — иначе возникла бы некая заминка и либо свадьба прошла бы с родовыми осложнениями, либо малыш был бы внебрачным. А так за родами непосредственно и с экранов наблюдал весь заклинательский мир, периодически подбадривая рожающую Госпожу-основательницу Сяньшу мотивирующими пьяными выкриками.       Где-то на фоне Ван Илян пытался выжить.       Поговаривали, что позже он подхромал к колыбели и, разогнав собравшихся горных лордов, которые толпились вокруг с дарами, проклял новорожденного.       И, когда юному Ци Паню исполнилось десять, он, ведомый любопытством и отвагой, — нет, не уколол палец веретеном и не уснул на сто лет, хотя это и то было бы гуманней, — но пришёл вместо вступительных испытаний сразу в учебный класс пика Цинцзин.       Так проклятие и сбылось.       Следующие двадцать лет и так с рождения бывший медийной личностью Ци Пань исполнял роль любимой игрушки Ван Иляна, подающего надежды ученика с индивидуальной программой обучения, а заодно главного фигуранта местного ежедневного телешоу «Как стать любимчиком лорда Цинцзин и сохранить жизнь, но не нервы».       К слову, именно он оказался создателем рецепта успокоительного чая, за который ему вот уже век как в ноги кланялись и возносили молитвы все ученики пика Цинцзин.       В итоге он выучился — выжил! — и, пускай по слухам познал нирвану, достиг не только признания учителя и предложения поста старшего адепта пика Цинцзин, но и по-настоящему тёплого к себе отношения.       С чужих слов, Ван Илян относился к Ци Паню словно к родному.       Впрочем, это не помешало бедолаге, которого в Поднебесной знала каждая собака, сверкая пятками, сбежать в Хотан при первой же удачной возможности и продолжить научную деятельность там.       Уже довольно давно зная эту историю со слов Хэ Сина, Шэнь Цзю спросил лишь: — Как мне ему написать? Мы не знакомы.       И с чего вдруг этому Ци Паню ему вообще помогать? «Слушай, да пиши проще. Пань-дагэ не очень ценит долгие расшаркивания, у него времени свободного мало. Представься, главное — упомяни учителя. Напиши, что выполняешь его задание. Вероятность того, что Пань-дагэ в таком случае откажет, близка нулю, вероятность того, что не сможет помочь, ещё меньше. Что тебе требуется, кстати».       Сверившись с запиской, Шэнь Цзю прочитал буквально по иероглифу: — «Ашкал ал-билад» и «Таквим ал-булдан» Абу Зайд Ахмеда ибн Сахл аль-Балхи. Мог прочитать неверно, если что, — и протянул Цяо Мянь через стол пресловутую записку, добавив: — Раздел о Великой Тан, дни в Кантоне. «Ну вот, так и пиши. Нужен перевод «Видов стран» и «Разделения городов» Абу Зайда, но я уверена, это было в библиотеке, я читала в переводе. Только раздел о Намвьете, помочь не смогу».       Уже было собиравшийся спросить об этом, Шэнь Цзю пояснил, а с чего вдруг ему понадобилось всё так усложнять: — Нет перевода, я искал. Я нашёл оригинал «Видов стран», там точно есть упоминания того, что мне нужно.       А переводить всё вручную — это самоубийство. Да и книга с переводом явно пропала не просто так, раз старейшина Ван сказал, что ничем помочь не может и пусть Шэнь Цзю приходит, когда со всем разберётся. Вот и приходилось изгаляться.       Явно догадывающаяся, куда могла исчезнуть нужная книга, Цяо Мянь глянула на него с пониманием и сочувствием. «Арабский редко выбирают для изучения, письменных источников мало. Это Пань-дагэ знает восемь иностранных языков».       И, махнув рукой, подытожила: «Так что, пиши, но учти, почерк у него временами ужасный».       Ужасный?       У старейшины пика Цинцзин ужасный почерк? Осознавая причину его удивления, Цяо Мянь пояснила: «У Пань-дагэ из-за его экспериментов постоянные проблемы с руками. Учитель и сегодня плачет кровавыми слезами от его каллиграфии, поэтому не удивляйся». — Почему? «Вечно всё из рук валится, включая реактивы, вот почему. Потом пальцы плохо слушаются, и поэтому кисть ему в руках держать первые дни сложно. Может, всё и нормально будет, просто предупреждаю».       Промаявшись после того ночного разговора ещё неделю в бесплотных попытках найти информацию из других источников, Шэнь Цзю был вынужден сесть за стол и писать письмо старейшине Ци с сухой просьбой.       Ответили ему удивительно скоро по меркам текущего тысячелетия и мучительно долго по меркам века двадцать первого, когда такие вещи решались в пару кликов мышки.       Ровно через месяц Му Цинфан за ужином передал пухлый конверт. Видеть бумагу после всех сегодняшних часов над учебниками по бестиалогической географии и артефакторике было уже невозможно. Как обычно сидящий на стуле на одной ноге и притянув вторую к животу, зажавший палочки зубами Шэнь Цзю нехотя развернул жёсткую упаковочную бумагу, взял рукопись и быстро пролистнул страницы.       Плохой почерк, да?       Казалось, автор пишет не правой рукой и даже не левой, а ногой и с закрытыми глазами. Хотя, нет, к середине уже лучше, а потом опять… А концовка? Заглянув в конец и уже по достоинству оценив изысканный и небрежный почерк, подобный полёту дракона и феникса, Шэнь Цзю покивал сам себе.       Письмо, пришедшее в комплекте к переводу, содержало следующую многозначительную информацию:

«Уповаю, что сия работа поможет моему другу на тропе самосовершенствования и на поприще бытия любимчиком Учителя.

По опыту вижу, что всё серьёзно, так что, если ещё не спросил у ребят рецепт чая — рекомендую».

      Ниже шла приписка:

«Передай второе письмо моей мэймэй. И прошу, сделай так, чтобы родители об этом не узнали. Поверь, это принципиальный вопрос».

      Покоробившись обращению на «ты», зацепившись за лёгкость фраз в целом и искренне поразившись, что незнакомый человек и правда за просто так провёл подобную работу, даже не спросив кто, кому и зачем, Шэнь Цзю сказал Му Цинфану, что наелся, — да тем, что до этого похватал со стола, — забрал чай с собой и заперся в своей комнате. Забравшись на так и не застеленную с утра постель, он погрузился в чтение.       Чашка встала на стопку нот и учебных собраний по музыке около кровати, которая заменяла тумбочку; высокие голенища стащенных сапог были ниже всех сложенных у кровати книг по экономической географии, финансовых потоках, истории развития торговли в Поднебесной и роли в ней портовых городов Янчжоу и Кантона, а заодно ценности тех городов для политики.       С каждым шичэнем воспринимать информацию становилось всё невыносимей, то, насколько хотелось спать, не поддавалось описанию.       К полуночи Шэнь Цзю рубило, перед уставшими глазами чернели мушки, но завтра было занятие по фехтованию со старейшиной Ваном — а уснуть прямо в середине боя и упасть грудью на меч не было ни малейшего желания.       А значит, нужно читать быстрее.       Больше, чем просто спать, хотелось лишь одного — спать около костерка, где сгорали бы все окружавшие его книги. Один их вид уже вызывал дурноту и стойкое нежелание видеть хоть какие-то иероглифы, не то что вникать в их смысл, — но память хранила тошнотворные и вызывающие глубинный ужас последствия последнего бунта против бумажных носителей информации.       Пару раз заходивший к нему Му Цинфан каждый раз натыкался на слова: "Я уже заканчиваю и ложусь", — но дальше тех слов дело не заходило.       Где-то ближе к рассвету Му Цинфан принёс то ли чай, то ли сок и спросил:

Всё ещё занят?

      С лёгким чувством вины оторвавшись от изрисованной карты, сидящий по-турецки Шэнь Цзю поднял руки и, вытянув указательные и безымянные пальцы, постучал ими друг о друга, спрашивая:

Мешаю?

      Протиснувшись между завалами и открыв окно, чтобы душная комната проветрилась, Му Цинфан помотал головой.

Нет. Я беспокоился, поздно уже.

Твои переработки ещё хуже, чем у Юэ Цинъюаня — тому хоть здоровье позволяет ночей не спать. Вы с ним похожи. Оба трудоголики.

      Шэнь Цзю дёрнул себя за прядь распущенных волос. Это не они похожи, это принцип, на котором они выросли, един. Простой и понятный жизненный принцип:       Кто не работает, тот не ест.       И сяо Цзю буквальность этих слов успел за годы рабства прочувствовать куда как лучше Юэ Ци.       Убрав с измятой кровати залежи книг и карт, Му Цинфан ничего больше не сказал и даже привычно не посетовал на красные, как у кролика, глаза Шэнь Цзю — его вполне удовлетворило, когда тот залпом проглотил напиток до дна. После этого целитель посоветовал хотя бы волосы перевязать лентой на ночь, легко и спокойно подхватил его сброшенный дасюшэн и, на ходу повесив тот в платяной шкаф, без лишних слов ушёл. Веки слипались…       Не проснулся, а очнулся Шэнь Цзю, когда солнце стояло в зените.       Перевернулся с бока на спину, непонимающе глядя в потолок. Он же читал. Сидя. А теперь он лежал, по плечи укрытый одеялом, которое даже не сбилось в ноги, а подушка оказалась под головой, а не на полу, ему ведь даже не снилось ничего…       Какого?..       Подорвавшись с кровати и, как был, в измятой домашней одёжке, он выбежал в коридор! Где?! Где он?! Куда-то спешно собирающийся Му Цинфан нашёлся в своих спальных покоях, а при виде его диких глаз взглянул на солнечные часы и удовлетворённо резюмировал: «Ну, как-то так концентрацию я и рассчитывал. Нормально себя чувствуешь, голова не тяжёлая».       Трясущимися руками Шэнь Цзю бегло спросил:

Сколько я спал?

      Опустившись на край узкой застеленной кровати, переобувающийся Му Цинфан на словах ответил: «Полтора дня».       Поднявшись и сменив повседневный дасюшэн на более официальный, он жестами добавил:

Я на собрание горных лордов, обед на столе.

Лорд Ван всё знает, он передавал, чтобы ты зашёл сразу после собрания.

      И, не тратя больше ни мига, быстро вышел вон.       Бессильно выдохнувший Шэнь Цзю прислонился к двери опустевшей комнаты, пальцами зачесал распущенные волосы назад. Полтора дня…       Врач в доме с транквилизатором наготове — горе в семье.       Редко бывающий у Му Цинфана, всё ещё не до конца очнувшийся от долгого сна Шэнь Цзю рассеянно окинул взглядом узнаваемо холостяцкую комнату и выцепил оставленный на кровати, изысканно расшитый явно женской рукой пояс. Понятливо хмыкнув и вспомнив, как часто Му Цинфан в последние недели улетал одним днём в «командировки» на юг, Шэнь Цзю отлип от досок двери и поплёлся переодеваться.