Беззвучный режим

      Размашисто шагая по коридорам Цюндин, Ван Илян в ярости утробно шипел: — Как такое возможно?! Как информация о болезни Наследника школы могла не просто просочиться на иные пики, но и покинуть стены Цанцюн, стать известной по всему миру? За один день!!!       Створки дверей распахнулись! Вырванная с мясом ручка оказалась отброшена в каменную стену, щебень полетел в стороны!       Вот только после вчерашнего перевода Шэнь Цзю и его становления старшим адептом не хватало проблем в школе, вот только на фоне всего этого не хватало убийства императора!!!       Убит! Император! В собственных покоях заколот солдатами!!! Солдатами, которыми руководил один из приёмных сыновей Чжу Вэня!       Как назло, Ван Илян полночи провёл в пещерах Линси со своим новоявленным старшим адептом, чьё душевное состояние оказалось настолько плачевным, что едва не вылилось в искажение ци.       Хорош был бы первый день на высоком посту!       И главное — только этому невротичному ребёнку стало лучше и он направился получать новую форму, а Ван Илян выбрался на Цюндин, чтобы оформить на него новые документы, как тут его ловят в коридоре с вестями!       Семенящий за яростно несущимся Ван Иляном мелово-бледный адепт Цюндин едва поспевал, перепуганно мыча и блея: — Дашисюна Юэ, как вы и приказывали, не доставляли на Цяньцао, его осматривали в Лотосовом флигеле, но лорд Цяньцао не знает, что именно за яд был использован, старейшина Му — тоже. Лорду Цяньцао удалось приостановить распространение яда, летальный исход предотвращён… — Да что это такое?! — не выдержал Ван Илян. — «Неисцелимый», что ли?!       Буквально следующий за ним внагибку адепт раболепно блеял: — Ло-орд Цяньцао предполагал ваш вопрос и сказал, что это точно не «Неисцелимый». Это определённо демонический яд, но чей именно… — Неизвестно, да, я понял уже!.. — рявкнул Ван Илян и распахнул двери!       Твою мать.       В приёмном зале стоял Лао Гунчжу.       Один из немногих приглашённых вчера на экзамен и празднество и оставшихся в школе бессмертных мастеров, этот шелковичный червь сделал идеально выверенный кивок второму по значимости горному лорду Цанцюн и, насколько возможно в сложившейся ситуации, тонко улыбнулся.       Ван Илян кивнул и с толикой печали улыбнулся в ответ.       Великолепно. К ним на запах мертвечины уже прибежали падальщики.       Что важнее: почему его не предупредили? И почему глава сторонней школы расхаживает в сердце Цанцюншань как у себя дома? Ой мало он вчера в каземат пойманных кротов бросил, ой мало! Нужно устроить ещё одну чистку в школе. Вырвать эту заразу с корнем и вычистить землю.       Сцепив пальцы перед собой под рукавами, лорд Цинцзин, обрадовавшись, что на Цюндин везде великолепная звукоизоляция, мгновенно взял себя в руки и неторопливо подошёл к Старому главе Цветочного дворца, чтобы с благодарностью, искажённой грустью последних событий, произнести: — Сколь радостно видеть вас и сколь печально, что долгожданная встреча омрачена горестными событиями. — На вас обрушилась ужасная трагедия, я не мог не выказать поддержку и не помочь, — чуть глуховатым, но твёрдым и великолепно поставленным голосом ответил этот трухлявый пень, который помог бы куда как больше, если бы упал грудью на свой меч.       Пришлось изображать на лице радость, что столь уважаемый заклинатель в столь тёмный час рядом и готов подставить плечо. — И не столь печальна хворь Юэ-шичжи, сколько случившаяся трагедия в императорском дворце! — моментально перевёл тему Ван Илян, из-за чего Лао Гунчжу был вынужден заговорить о действительно более важном событии, где он сам играл ключевую роль: — Случившееся просто потрясает воображение! — воскликнул он и, указав сторону дверей во двор, направился туда со словами: — Сердце сжимается от ужаса, а душа изводится от гнева. Что за подлость и низость, какая гнусность!       Что же вы поливаете себя такой грязью, даже добавить нечего.       Между тем этот ушлый шелковичный червь начал постепенно возвращать разговор в нужное ему русло: — И сколь горько осознавать, что в столь тёмный час кто-то посчитал себя вправе раздирать Небеса в клочья! Иначе отделение Янчжоу от империи и не назовёшь. Надеюсь, молодой глава Лю осознаёт, какая опасность над ним нависла, и не будет чернить своё имя времяпрепровождением на варварских землях, пускай даже молодой господин Шэнь и помог ему…       Вот это был бы рад слышать Лю Цингэ, который после своего номера и отповеди Ци-шиди, так и не набрался смелости, чтобы подойти к источающему презрение приятелю и поздравить его, и посреди ночи направился в Янчжоу. Едва ли он вернётся скоро: дела клана Лю и похороны требовали времени. К тому же младшую сестру требовалось устроить и наверняка успокоить. Едва ли Лю Минъянь в её возрасте — сколько ей, кстати лет? — без последствий для психики перенесла смерть отца и матери в одночасье. Благо старший брат жив. — …Этот старик осознаёт, за какие таланты вы оказали молодому мастеру Шэнь честь становления своим преемником.        Краем уха его слушающий Ван Илян заложил руки за спину: этот старик и не догадывался, за какие таланты Шэнь Цинцю получил своё новое имя. И не нужно, чтобы догадался.       Этот осторожный и мнительный ребёнок забаламутил воду и плавал в той водной змеёй, оставляя свои действия незаметными для окружающих, вообще никак не давая о себе знать, но то, что в игре появился новый игрок, уже давно ощутили многие — в том числе Лао Гунчжу. И после изгнания Бездонного Омута они всё яростней забрасывали удочки в воду, но Шэнь Цзю лишь дёргал за наживку и касался лески, заставляя жаждущих поймать его выдёргивать из воды пустой крючок.       Хорошо, что Шэнь Цзю удавалось столь долго таиться в мутной воде. Однако всегда важно вовремя дать информацию, поэтому, памятуя вчерашний вечер, полный потрясённых переговоров, шепотков и восклицаний, пожирающих взглядов и поглядываний исподволь, Ван Илян был доволен.       Шэнь Цзю удалось помочь ему и самому себе с главным: не позволить династии Тан рухнуть сразу после войны. То, что клан Чжу сейчас не сможет сесть на престол, — объективный факт. Цанцюншань в последние месяцы достаточно постаралась, чтобы градус накала народного восторга спал, да и демоны — северные, как вычислил лорд Цинцзин, — периодически устраивали налёты на территории, где правил клан Чжу. Пусть они не всегда приносили серьёзный вред, сам факт начавшихся нападений ударил по авторитету клана Чжу неслабо.       У Ван Иляна были… предположения, что Шэнь Цзю с этим неким образом связан, но делать хоть какие-то выводы он не мог.       В любом случае вся эта ситуация вынудила Чжу Вэня и Лао Гунчжу к более серьёзным действиям, как не просто прежний арест, но убийство императора и его семьи. Императрица — главная жена убитого императора — и ещё одна из двух его ближайших наложниц, что одаривали императора сыновьями, мертвы. Не последовать их судьбе в устроенной резне удалось лишь Хэ-шуфэй — наложнице второго ранга, — умной и живучей женщине, к которой Ван Илян обращался, когда требовалось вызволить старшего брата Хэ Сина из тюрьмы. Никогда не бывшая близкой с троюродными братьями, она помогла старшему из них скорее из личной выгоды, потому что понимала: в сложившейся ситуации ей лучше поддерживать дружеские отношения со школой Цанцюншань.       Так что на престол посадят одного из младших императорских сыновей — наверняка от Хэ-шуфэй, раз лишь ей сохранили жизнь, — но кого именно — неизвестно. Да и не важно.       Будущий император — марионетка.       Залог относительно более спокойного перехода империи к новому правящему клану и отсутствие внутренней полномасштабной войны в Поднебесной, к которой с севера уже подбирались киданьские племена.       Сейчас, конечно, все соберутся на Совете Союза бессмертных, но больше для того, чтобы поглядеть на реакцию окружающих и вызнать подробности по поводу произошедшего и ближайшего будущего. Выступать там со своей оценкой произошедшего требовалось Юэ Цинъюаню, как будущему главе Цанцюншань, а значит, к тому моменту он должен быть на ногах, бодр и свеж, помнить подготовленную речь и быть готовым дать достойный ответ на все каверзные вопросы.       Лао Гунчжу, который наверняка знал, что за яд был использован, и то, что Юэ-шичжи выжил, досадливо покачал головой, стоило им лишь спуститься с широкого мраморного крыльца по высоким, устланным шуршащей листвой ступеням. — Как горько осознавать, что бессмертный мастер Юэ так подвёл Цанцюншань своей хворью в столь ответственный момент.       На что старейшина Ван твёрдо произнёс: — Юэ Цинъюань лишь утомился от многочисленных дел, ему не помешает небольшой отдых. Вскоре он придёт в себя и потому будет выступать на Совете Союза бессмертных.       Даже если для этого его придётся поднять из могилы.       Откровенно неверяще покивав, Лао Гунчжу задумчиво изрёк: — Молодой организм способен одолеть множество болезней, но, боюсь, без золотого ядра мастеру Юэ тяжело придётся.       На что Ван Илян утешительно произнёс: — Ну что вы. Юэ-шичжи уже сформировал золотое ядро.       Шах и мат. — Отчего же он не порадовал сей вестью всех нас? — потрясённо спросил Лао Гунчжу, так и застыв посреди дорожки, и укоризненно покачал высохшим пальцем. — Подобное событие — величайший праздник в жизни заклинателя, во все века обретение золотого ядра адептами уровня Юэ Цинъюаня пышно отмечалось!       Ван Илян развёл руками и протяжно запел: — Юэ-шичжи весьма скромен и, более того, осознаёт несвоевременность празднеств в текущее время. Погибло столько его шиди и шимэй, жертвы среди мирного населения бесчисленны!.. — Бессмертный мастер Юэ не только скромен, но и благороден душой, — начал подпевать ему Лао Гунчжу. — Юноша чистый, подобный лотосу, он стал бы прекрасным лидером Цанцюншань!       Рано хоронишь. — Он им и станет, — мягко уверил Ван Илян, едва сдерживаясь, чтобы улыбаться, а не скалиться. — Юэ-шичжи — достойнейший кандидат на пост будущего главы школы. За эти годы под его чутким контролем и руководством количество жертв было сведено к минимуму, в школе не было ни малейших волнений.       Лао Гунчжу взял высочайшую ноту: — Школа Цанцюн полна талантов! Ах, если бы только ученики этого жалкого старика были хоть вполовину столь же талантливы!       Ван Илян мягко и мечтательно улыбнулся.       Если бы ученики этого жалкого старика были хоть вполовину столь же талантливы, они бы стали из ничтожеств — посредственностями. Как прекрасно, что ничтожествами они и останутся.       Уже мысленно рассчитав, какую выгоду можно извлечь из сложившейся ситуации, он связался по мыслесвязи с Ся Фэй, которая тут же спросила: — Учитель Ван, этой ученице требуется подойти к вам? — Пройдёмте в сад Подметённых лепестков, там сейчас чудно цветут хризантемы, — предложил Ван Илян гостю и, жестом вежливого хозяина указав направление, спустился по лестничке, услышал напевный голос Ся Фэй: — Поняла. Эта Ся скоро прибудет.       Умная девочка.       Продолжая прежнюю беседу, Ван Илян использовал запретную, но самую действенную тактику: — Вы относитесь к своим ученикам словно отец, уверен, под вашим руководством многие из них добьются высот.       И верно: покачав головой, Лао Гунчжу с болью в голосе посетовал: — И оттого особенно горько, что моя госпожа рассталась с жизнью и перешла в новое перерождение, так и не одарив меня величайшим, что может и обязана дать жена.       И, проникновенно помолчав, изрёк: — Она не родила мне сына.       Ван Илян под смеженными веками закатил глаза.       Молодая госпожа Цанцюншань, — младшая сестра Главы школы, что к заклинательству была не предрасположена и на стезю самосовершенствования не ступила, — исполнила свой долг перед предками тем, что в четырнадцать лет вышла замуж за Главу Цветочного дворца.       Её старший брат — ставший главой их семьи всего пару лет назад, после гибели родителей-заклинателей на ночной охоте, — ещё со времён своего принятия поста главы Цанцюншань желал скрепить договор мира с Цветочным дворцом родством, однако собственных дочерей от наложниц, что проживали в различных городах Поднебесной, сосватать не мог — мешал низкий статус их матерей, — а его главная жена ни одной девочки ни родила. В это время его младшая сестра являлась единственной дочерью от главной жены их отца.       Посему супружество вошедшей в брачный возраст молодой госпожи Цанцюншань и Главы Цветочного дворца строилось исключительно из политических соображений. Брак обеспечивал равновесие сил, увековечивал мир, расширял сферы влияния, а сын, должный родиться в образовавшемся союзе, был бы связан с обеими сильнейшими школами и имел огромнейший политический потенциал.       Для юной супруги брак оказался несчастливым, и обнаружилось это почти сразу. Что хуже всего, это фатально ударило по непричастным.       Школа Байчжань тогда только вошла в число пиков Цанцюн и лорд Ци ещё не успел развить в себе золотое ядро, но жаждал справедливости для всех и на том обжёгся: стал единственным, кто помог страдающей в браке Госпоже Цветочного дворца.       Явился, когда та ему тайком письмо написала, помог до родной школы незаметно добраться. Цветочный дворец был поднят на уши, его Глава рвал и метал, а бывшая молодая госпожа Цанцюншань по прибытии разъярённому старшему брату в ноги как подкошенная упала, на коленях за ним ползла, пачкая в земле и траве расшитые золотом одеяния, цеплялась за подол, взахлёб рыдала и молила мужу её не возвращать. Чжанмэн-шисюн, у которого никакого терпения не хватало возиться с «дурной девкой», потребовал от пятнадцатилетней младшей сестры немедленно вернуться в Цветочный дворец, не позорить себя, не позорить его и всю школу Цанцюн. Забеременеть и, родив сына, не подвести всеобщих ожиданий.       Несчастная билась в истерике!       Позабыв всякий стыд, хваталась за створки дверей, перила и шторы! Упиралась пятками и отбивалась, пока её, всю зарёванную, насильно тащили в паланкин, чтобы вернуть мужу.       В один момент выхватила золотую шпильку из давно растрёпанной причёски и пригрозила, что скорее убьёт себя, чем к «чудовищу и твари» вернётся! Старший брат без труда вырвал из её рук шпильку и залепил пощёчину, на что его ещё пуще разрыдавшаяся, уже задыхающаяся сестра завопила: пусть её здесь до смерти забьют, чем она позволит мужу себя ещё раз коснуться!!!       Все отводили глаза.       И Чжили, которая имела свои счёты с Главой Цветочного дворца и знала, что это животное способно сотворить с женщиной, искренне желала помочь бедолаге, но опасалась последствий для пика Сяньшу, Ван Илян крепко держал вырывающуюся сяо Лэ за плечи, шепча на ухо: «Не вмешивайся. Ты только заняла пост госпожи пика, не навлекай беду на свою голову», но сказать того же своему другу он не мог — и лорд Байчжань, у которого сердце кровью обливалось, опрометчиво отбил Госпожу Цветочного дворца и предложил вовсе расторгнуть брак.       Слова были сказаны, и пока на пике Цюндин творилось безумие, из дома Дикой сливы пропал пятилетний Ци Пань. Его чуть не обезумевший отец, позабыв про всё остальное, рванул в погоню.       Вернулся он с сыном, но без руки.       Виновного в том Главу Цветочного дворца за акт возмездия даже не осудил никто. «Виданное ли дело — женатый мужчина к замужней женщине ночью прокрадывается да из покоев спальных её ворует?! Расторгнуть брачный союз?, благословлённый Небом, предлагает! Лорд Байчжань всё стремительней теряет свою порядочность и благородство с тех пор, как замарал свою некогда белоснежную репутацию браком с… потаскухой» — шла молва. «Не лезь, куда не просят, иначе потеряешь то, что дорого тебе», — дал понять Глава Цветочного дворца.       Едва живую от стыда и страха перед собственным будущим молодую госпожу Цанцюншань вернули мужу, а в невесёлых мыслях Ван Иляна крутились строки: Так чистая, хрупкая яшма, Однажды тебя растоптали. Познавши горечь предательства, Вернешь непорочность едва ли!..       В свою очередь И Чжили, и так бывшая не самой нежной матерью, как узнала, что безотказный и по-детски легковерный Пань-эр добровольно за чужаком пошёл, — ему сказали, он и пошёл, — так и ударила «безмозглого барана на заклание» по лицу, что у её сына треснула скула. Силу она не сдерживала — кость заживала год.       Содеянного тогда она себе по сей день не простила. Да что теперь сделаешь?       Ци Пань же тогда об этом отцу даже не сказал, тому и так тяжело было.       Главный мастер, а ныне лорд Байчжань, — сильнейший воин. Одолей его в поединке и займёшь его место. Ци Июн был сильнейшим, но остался ли он таковым после потери ведущей руки?       Этим вопросом задались слишком многие, ведь благодаря стараниям Главы Цветочного дворца о его травме узнали по всей Поднебесной в кратчайшие сроки. Столько кандидатов в лорды Байчжань, сколько в первые годы после случившегося, хребет Тяньгун не видел со времён присоединения к нему школы Ста Битв, а та не видела с момента основания.       Ежедневно только-только начавшего отходить от тяжёлой травмы Ци-шиди атаковали трое, пятеро, семеро! В один день против него подряд выступило тринадцать человек! Тринадцать ублюдков… Белоснежные одежды сильнейшего воина Байчжань были пропитаны собственной кровью — величайший позор.       Все жаждали попытать счастья, и единственные, среди кого не нашлось ни одного желающего занять чудовищно шатающееся под Ци Июном место лорда, были адепты пика Байчжань. Его выросшие ученики. Они же отгоняли тех претендентов, что были недостойны встречи с их шифу, давая тому передышку и возможность хотя бы заново перевязать никак не заживающую, обильно кровоточащую и гниющую рану.       Целителю не пристало и днём и ночью дежурить подле лорда Байчжань, поэтому И Чжили с красными, словно у кролика, глазами, из раза в раз накладывала на рану мужа целебные мази и свежие бинты. В это же время на её пике участились пропажи бессмертных красавиц: адепты Байчжань тогда не могли обеспечить им надлежащую защиту.       Глава Цветочного дворца в те годы посещал покои благоверной нечасто — что радовало. Не радовали причины, поскольку он был полностью поглощён своими «исследованиями»: сколько раз по сколько нужно слиться телами с бессмертной красавицей, чтобы духовную систему укрепить, чтобы золотое ядро развить, заодно ведя тщательные записи.       И не поскупился ведь — с иными страждущими книгой поделился!       «Рабочего материала» требовалось много и постоянно: девы Сяньшу бесследно исчезали, умирая в муках, а те, кого удавалось спасти, оказывались искалечены и нередко морально сломлены.       И Чжили стояла на грани самоубийства.       Сяо Лэ старалась брать как можно больше внутришкольных дел на себя, чтобы облегчить наставнице работу и дать время на поиск пропавших, начала развивать сети шпионажа и старалась придумать, как обезопасить дев на ночных охотах, введя институт охранниц — бессмертных красавиц, что пострадали от становления человеческими котлами, но не желали покидать пик, наоборот яростно рвались в бой и на ночных охотах всеми силами защищали своих сестёр с тыла.       Ван Илян отрядил всех свободных адептов Цинцзин на охрану пика Сяньшу, взял на себя львиную долю миссий, начал вошкаться со всякой мелочью, чем не занимался с далёких времен собственного ученичества, а при случае молча помогал теряющему веру в себя другу научиться фехтовать оставшейся рукой. И да — помогал некоторым «кандидатам» в лорды Байчжань сломать по дороге ногу.       А что? Смотреть нужно, куда идёшь.       И Чжили, которой самой бы себя тогда пожалеть, ни разу не унизила мужа подобным чувством.       Лишь покрикивала, мол, раньше носил меня на двух руках, теперь будешь носить на одной — ничего, так даже полезней: вырабатывается координация движений и контроль над центром тяжести! Ци-шиди оглушительно, заразительно хохотал, так что стёкла дрожали в окнах, и многие годы спустя правда начал носить «свою любовь» на сгибе локтя, как раньше безудержно кружил на руках.       Они были сильными ради друг друга.       Однако стоило его жене скрыться, как Ци-шиди начинал едва не на стены бросаться, выть, раздирать бинты на плече до крови. Он много и без удержу пил. И Чжили, когда возвращалась на Сяньшу, взахлёб рыдала на коленях у сяо Лэ, что ничем не может помочь, ничего не может поделать, в истерике ломала мебель, крушила комнаты и рвалась убить самого ненавистного ей человека, но не могла. Прежде с ней стряслось то, чего девы Сяньшу боялись лишь немногим сильнее парного совершенствования: беременность и роды.       Беременность исказила её меридианы, перестроила их под нужды ребёнка в утробе, оборвала накопление инь-ци, а роды привели к мощнейшему всплеску ян-ци — энергии жизни, — которая изломала роженице духовную систему. Да, спустя двадцать лет И Чжили удалось восстановить ту, но прежней формы, своих сил бессмертной красавицы, коими она владела до первого материнства, было уже никогда не вернуть.       И видеть сына Госпожа-основательница Сяньшу не желала.       Сразу после произошедшего за ним приглядывали девы Сяньшу, среди которых Пань-эр льнул к единственно ему знакомой «Лэ-эр» — чужаков он начал бояться до слёз.       Его переживающие свои худшие годы родители вспоминали о нём лишь для того, чтобы устроить очередную тренировку, травматичность и ожесточённость которых напрягала даже Ван Иляна. Он понимал стремление друзей обезопасить своего сына в будущем, чтобы он мог защититься, мог постоять за себя, но методы… Хуже всего бывало по вечерам: Ци-шиди всё глубже уходил в запой, от вина и бесконечных поединков становился агрессивным, а Пань-эр в силу возраста не понимал, что происходит, и начал отца бояться после того, как тот пару раз огрел его по голове. Благо не бутылкой.       Ребёнка приходилось забирать к себе в Бамбуковую хижину: тогда Ци-шиди быстрее трезвел и хоть к середине ночи приходил в адекватное состояние, в котором извинялся перед сыном на коленях, но бросить пить не мог.       Пань-эр его по-детски легко прощал, но не понимал, почему такой добрый прежде папа, что всегда играл с ним, вдруг переменился и бьёт его что на плацу, что дома. Внезапно обнаруживший себя в роли няньки Ван Илян изгалялся, как мог, и придумывал небылицы, якобы в папу вселился злой дух и каждый день он храбро сражается с его приспешниками, а ночью тот злой дух засыпает и папа снова становится собой.       Как иначе объяснять происходящее, Ван Илян в душе не чаял: он не знал, как общаться с людьми, чей возраст составляет однозначное число.       Поэтому то, что единственным «злым духом», обуявшим Ци-шиди, был алкоголь, он не пояснял, вместо этого начав за шкирку вытаскивать теряющего себя друга из болота, и вовремя: несмотря на формирование золотого ядра и постепенный спад ажиотажа среди желающих занять его место, лорд Байчжань стремительно терял уважение среди своих адептов.       Так выросший незаметно для собственных родителей Ци Пань не желал, как он считал, быть бельмом в глазу у ставшего по его вине калекой отца и лишившейся сил матери, поэтому старался ни им, ни ещё кому другому в школе не показываться на глаза вовсе.       Совсем ребёнком прятался в каком-нибудь уголке на Сяньшу, так что девы его потом полдня отыскать не могли, позже начал сбегать и шататься по необжитым уголкам хребта Тяньгун, излазав каждый горный склон и вынюхав, куда ведёт каждая незаметная тропка. С разрешения «дяди», как он величал не готового к подобному статусу Ван Иляна, лет с семи он стал задерживаться в облюбованной лаборатории на Цинцзин допоздна, а потом взял за моду там ночевать, вовсе не возвращаясь в родительский дом.       Ну, как ночевать? Клевать носом, чтобы утром с недосыпа пролить себе на руки реактив или ещё какой химический концентрат, а потом самозабвенно реветь и тыкать в нос злому на самого себя Ван Иляну кровоточащими обожжёными культяпками. Мысль убрать из области досягаемости юного естествоиспытателя всё слишком опасное пришла в его голову слишком поздно, но достаточно вовремя, чтобы ребёнок сохранил руки как таковые.       Через год этому малолетнему затворнику пришла в голову гениальная мысль поступить на пик Цинцзин официально, но в неофициальном порядке — просто сразу прийти в класс и сесть за парту. Выданные вместо учебников швабра и половое ведро остудили рвение к учёбе на год.       Ци-шиди за то время бросил пить и более-менее приспособился жить и сражаться с одной рукой, не теряя достоинства. Начал пытаться навести с сыном прежде разрушенные мосты, но тот боялся отца и стыдился показываться перед ним. «Дядя» за шкирку вытаскивал накручивающего себя почём зря мальчишку на ночные охоты и полевые исследования, чтобы он подышал свежим воздухом и проветрил мозги. Устраивал ему встряски, не позволяя замкнуться в себе, звал ужинать в Бамбуковую хижину, укладывал спать на диван и укрывал пледом, брал с собой и сяо Лэ по делам, пока друзья пытались оклематься после произошедшего и разгрести лавиной навалившиеся последствия.       Знакомый с Пань-эром с его младенчества, выбравший ему благозвучное и многозначное имя, которое понравилось родителям, вырастивший его с малых лет Ван Илян впервые за свою долгую жизнь относился к постороннему для него ребёнку не просто как к ученику, но… как к близкому… родному человечку. Не сыну, но любимому племяннику — вполне. Воспитаннику. Да.       И Ци Пань отвечал ему взаимностью.       Ревел, ворчал и хохотал, улыбался светло и открыто, а по вечерам неизменно прибегал в Бамбуковую хижину и, если Ван Илян сразу не прогонял его в пристройку, оборудованную под спаленку, оккупировал диван напротив камина и заваливался тут спать, не забыв стребовать историю на ночь. Что в десять, что в двадцать обожал это, пока заслуженно не занял пост старейшины и не получил на пике Цинцзин собственное поместье.       «Безмозглый баран на заклание» отрастил себе мозг и в некоторых вещах соображал немногим хуже Ван Иляна, но не всё в жизни зависит от ума. Ци Пань понимал, что во время его детства у родителей было сложное время, но полагал, что всё дело в приоритетах: и у лорда Байчжань, и у госпожи Сяньшу на первом месте стояла карьера, потом они друг для друга, и больше говорить не о чём. Видел, как младшие ученики и ученицы с обожанием липнут после занятий к его родителям, а те и рады: как бы горько это ни звучало, детей они оба любили. Ци Пань оборвал отношения с родителями, когда ему стукнуло полвека и он, став старейшиной Цинцзин, вовсе перестал бывать дома.       Его отец корил себя.       Мать облегчённо вздохнула.       С младшим почти на век братом у Ци Паня отношения не заладились. Ци-шиди, памятуя о детстве старшего сына и его натянутых отношениях с матерью, отговаривал И Чжили от новых детей, но та не пойми с чего заладила своё: хочу и всё. Ты отцом быть не желаешь, я другого найду. И в ту же ночь зачала ребёнка от взревновавшего мужа.       Ударом стало то, что младший сын родился без дара к заклинательству, и для двух горных владык, бывших глав собственных именитых школ, это стало всё равно что тяжкой неизлечимой болезнью. В бесталанном мальчишке долго, упорно и безрезультатно пытались развить духовные силы, больше калеча смертного ребёнка непосильными для него нагрузками, с которыми обычные ученики на раз-два справлялись. Чуть не доводя младшего сына до смерти на тренировках, дома его избаловали до невозможного. Смотрящий на это со стороны Ци Пань под нос себе звал младшего брата либо «Любимчик», либо «Нытик».       После рождения младшей дочки в семье Ци атмосфера начала улучшаться. Пань-эр стал бывать дома, уже по-приятельски общался с бывшим ненамного старше его отцом, возился с младшим братом и нянчился с сестрой, но идиллия продлилась недолго.       Всего четыре года.       Тогда после очередной попытки своего отца влезть, куда не просят, Ци Пань подрался с ним, они на пару разнесли дом, а когда их с трудом растащили на улице, зачинщик продолжил разборки. Его пытались унять, привести в чувство, но старший сын лорда Байчжань, которого впервые в жизни допекли, сломал удерживающим его на месте адептам рёбра и челюсти, вынудив подоспевшего Ван Иляна скрутить его собственноручно, — Ци Пань взбеленился пуще прежнего! В буйном припадке послал всех окружающих его с рождения психов далеко и надолго, но, услышав хлёсткие слова матери, гневливо перефразировал — и почти сразу пришёл в себя. Тихо попросил выдать случившееся в более легкомысленном свете и, со словами извинения благонравно поклонившись собравшимся, покинул смотрящих ему вслед родителей.       Ночью выпросил печать Хотана у угрюмо лечащего его Ван Иляна — больше старейшину Ци в школе практически не видели. И даже если он прибывал в Цанцюншань по рабочим вопросам, на Байчжань не появлялся и с родителями не пересекался.       Тот разрыв отношений Ци Паня с семьёй начался с того, что за весь пролетевший век в браке живущая за счёт духовных сил мужа Госпожа Цветочного дворца так и не смогла зачать дитя. Необразованная, совсем уж дурой она не была и своё положение с годами осознала.       Она знала, что мужу своему, после того как наследника родит, не нужна станет, и почти век в браке сама у себя выкидыши вызывала.       Поначалу предпочитала пустоцветом зваться, плевки и зубоскальство терпеть, но живой оставаться. Искала в жизни хорошее и пользовалась тем немногим, что ей было доступно: в парчу да золото наряжалась и ела вкусно, гуляла во внутреннем саду, где ей дозволялось растить цветы, качаться на качелях и играть в волан со служанками, музицировала и слушала игру других, на танцы и представления приглашённых мужем артистов смотрела, ухаживала за тутами, ткала шёлк, золотом и жемчугом вышивала, пока ей, полуграмотной, читали вслух. Занималась благотворительностью.       Вместе с мужем навещала старшего брата и присутствовала на всех торжествах и приёмах; по редким праздникам с охраной и в вуали-мили, что скрывала всё тело, включая лицо, выходила в город; раз в год посещала храм Чжаохуа, чуть чаще в закрытом паланкине отправлялась на богомолья в ближайший храм Гуаньинь — всё остальное время покидать покои и внутренний двор Цветочного дворца ей было не позволено.       Мужчин к ней не допускали вовсе. На встречи и беседы с посторонними, включая учеников и адептов Цветочного дворца, был наложен строжайший запрет, равно как и на любую личную переписку. Всё общение Госпожи Цветочного дворца происходило с немногочисленными служанками, ещё меньшим количеством приятельниц из числа аристократок и монахами.       После случившейся по её вине трагедии в семье Ци Госпожа Цветочного дворца не решалась просить помощи ни у кого и лишь чаще стала посещать храм в Лояне, вешая бумажную фигурку, изображавшую мужа, и молясь Гуаньинь о том, чтобы богиня милосердия смягчила его сердце.       Жаль, что сердца того не было вовсе.       По юности добрая и бестолковая бывшая молодая госпожа Цанцюншань с годами в каком-то смысле поумнела и, пускай грамотней не стала, научилась выживать рядом с безумцем-мужем и поставила себя в такое положение, что более, несмотря на бездетность, ни одна собака не смела на неё пасть открыть. Она научилась из-за запертых дверей внутренних покоев управлять Цветочным дворцом, а через него — воздействовать на ту часть мира, что была ей интересна.       Будучи много лет в браке, она, как никто иной, знала о всех предпочтениях своего мужа и получила на него немалое влияние. Известно это было не ей одной, но и тем, кто был не против перед Главой Цветочного дворца выслужиться или просить его о чём. К кому же с просьбой замолвить словечко тайком обращаться, как не к его уважаемой и благонравной супруге?       Однако это уже материи тонкие — требовался надёжный посредник.       Заприметив на одном из приёмов среди мужних учениц одну особенно ушлую девчонку, Госпожа Цветочного дворца приблизила ту к себе, стала сначала по мелким поручениям её посылать, а затем по более существенным и опасным, а когда та оправдала надежды и рассчёт, расхвалила деву Су перед мужем и позволила своей ставленнице выбиться в старшие ученицы.       Су Сиянь — очаровательная пройдоха — была сообразительна уже в юности и прекрасно осознавала, кому обязана столь быстрым карьерным взлётом, поэтому неофициальные обязанности исполняла ревностно и без осечек. Проносила своей тоскующей госпоже книги и помогала ей сбегать в город, передавала письма, убивала, на кого укажут, участвовала в подкупах и за спиной у своего учителя проводила в спальню его жены красавцев-любовников, — за что вскоре заслуженно обнаружила себя на позиции старшей адептки Цветочного дворца и вдобавок была щедро одаряема золотом, которое без счёта тратила на собственного любовника — Тяньлан-цзюня.       Ван Илян, который сам с удовольствием поучаствовал в этом празднике разврата под маской благонравности, посмеивался над любовницей, но та валила его на кровать и обещала, что, когда встанет во главе Цветочного дворца, заведёт себе гарем из шестисот тринадцати мужчин. Всё то время, что Ван Илян её знал, Су Сиянь последовательно добивалась своей цели, плетя кружево интриг и мало заботясь о нравственной чистоте.       Пока однажды всё не полетело под откос.       Кто ж знал, что одна из бессмертных красавиц на своём смертном одре проклянёт Главу Цветочного дворца так, что ему искорёжит меридианы, из-за чего прежде молодой заклинатель обратится стариком.       Посмертные проклятия необратимы, а насланные тем, кто культивирует энергию тьмы, и вовсе страшны. И не так ужасна была настигнувшая Лао Гунчжу старость, сколько то, что мужам преклонных лет рекомендуется предаваться утехам плоти не чаще раза в месяц.       Сокрушительный удар.       И Чжили истерически хохотала и рыдала, укачивая мёртвое тело пожертвовавшей своей душой ученицы, пока великий мастер Учэнь готовился к обряду, который мог помочь душе отважной бессмертной красавицы упокоиться с миром.       Довольные донельзя разведчицы сяо Лэ докладывали, что на Лао Гунчжу напали недуги всех стариков-сластолюбцев: в пояснице заломило, заслезились глаза, заложило уши, из носа потекло и закапала урина. О шестом недуге и поведать-то неудобно.       Девы Сяньшу соорудили на пике небольшой алтарь, куда приносили подношения душе пошедшей на отчаянный шаг сестры. Наконец бессмертные красавицы перестали пропадать средь бела дня и под покровом ночи, в то время как для Госпожи Цветочного дворца настало страшное время. Её выдавали замуж за себялюбивого, зверски жестокого и амбициозного, но молодого и харизматичного заклинателя, а оставили с больным озлобившимся стариком, который вымещал злость на той, до кого мог дотянуться.       Тянуть более с рождением ребёнка она не могла, через несколько лет с трудом забеременела, но, к несчастью, родилась девочка — Сяо Гунчжу.       Полный ярости и разочарования Лао Гунчжу уже хотел было развестись и с позором отправить преступную жену в дом брата, так что впавшей в немилость Госпоже Цветочного дворца оставалось лишь униженно молить о жалости и позволить творить с собой всё, что только посетит его больной рассудок, — красоту свою она сохранила и ревнивый муж, долгие годы отдававший предпочтение иным девам, окончательно охладеть к ней не успел.       Беременность, бегство и смерть Су Сиянь, умело подстроенные сяо Лэ, стали крышкой гроба Госпожи Цветочного дворца. На тот момент ещё не забитой.       Потеряв право даже выходить в сад, не зная, как спастись самой и как уберечь дочку, осознавая, что просто так уже однажды оказавший ей помощь лорд Байчжань не рискнёт разросшейся семьёй, Госпожа Цветочного дворца пошла на шаг, который не следовало делать. Под благовидным предлогом дня рождения дочери пригласила к себе И Чжили с А-Ци, которая была ровесницей с Сяо Гунчжу. Пообещала, что мужа не будет и никто себе в обществе детей обливать Госпожу-основательницу Сяньшу грязью не позволит.       Сама И Чжили ещё не отошла после рождения младшей дочки, но хотела, чтобы та побывала на детском празднике, увидела что-нибудь за пределами школы, да и четырёхлетняя А-Ци месяц хвостиком за мамой ходила, за подол дёргала да канючила. Всем плешь проела, упрямица малолетняя.       Стоило лишь скрепя сердце согласившейся И Чжили сообщить по мыслесвязи, что они с А-Ци пришли на праздник и всё хорошо, как связь с ней оборвалась.       А уже за полночь её мужу, который весь извёлся, пришло письмо.       Жалостливое, обильно окроплённое слезами Госпожи Цветочного дворца, повествующее душераздирающие подробности того, что её муж жаждет сотворить с Госпожой-основательницей Сяньшу и её малолетней дочерью, которых на празднике пленили, оно вынудило перепугавшегося лорда Байчжань сорваться посреди ночи, примчаться в Цветочный дворец, будучи готовым на всё! Абсолютно!       Лишь бы не снова, лишь бы не пострадала семья, не горячо любимая дочь, не обожаемая жена…       Однако там уже находился его старший сын.       В отдельной комнатке, откуда из-за приоткрытой двери было видно мирно веселящихся и хохочущих детей, в числе которых была его мэймэй, и так донельзя похожий на отца, заколовший свои неуправляемые космы на его манер и набросивший на руку морок, Ци Пань уже успел выслушать, что «его жена и дочь» вернутся домой, только если он поможет самой Госпоже Цветочного дворца и её собственной дочери покинуть страну, иначе… Госпоже Цветочного дворца было чем убедить и уговорить лорда Байчжань. Но не старейшину Ци.       Терпеливо и убедительно объяснив, почему этого не произойдёт, начиная с возможного вооружённого конфликта между школами и заканчивая безграмотностью неудавшейся беглянки, он уже за чаем учил заплаканную и мелко дрожащую Госпожу Цветочного дворца, как делать не надо.       Не надо пользоваться людским доверием, не надо брать заложников, особенно если это его мать, не надо никого шантажировать, особенно если это его отец.       Не надо.       Это портит карму и сокращает срок жизни.       А ведь почтенная Госпожа хочет прожить долго… не так ли?       Когда в комнату вступил лорд Байчжань, он сцепился языками с порядком раздражённым Ци Панем, которого отцовское поведение и недальновидность довели до ручки. Только сейчас узнавшая об их присутствии по громким крикам И Чжили, которой от толпы досталось пусть и меньше, чем обычно, но куда как изощрённей, сама была на взводе и вмешалась в спор, но добилась лишь того, что всей семье пришлось спешно покидать праздник и возвращаться в Цанцюн. Там не желавшая уходить четырёхлетняя А-Ци закатила истерику, старший брат рявкнул на неё!       И понеслось: родители пытались было её утешить, Ци-шиди требовал от едва держащего себя в руках сына не приплетать сестру, накал эмоций взлетел, так что в итоге Ци Пань с отцом устроил драку. А-Ци перепугалась и ещё пуще разревелась, мама всё пыталась её унять, но нарвалась на окрик со стороны старшего сына, которого ровно век назад в том же возрасте за аналогичные действия выгнали из семьи, а И Чжили!..       И Чжили сказала, чтобы Ци Пань себя с сестрой не равнял.       И на той брошенной в расстроенных чувствах фразе всё окончательно рухнуло.       Спасти было невозможно ни одну из семей: Ци Пань заперся в Хотане, а в ответ на послания от отца с неизменной вежливостью отписывался, его младший брат вслед за ним сбежал под покровом ночи, а сестра, восемь раз не сумев поступить на Байчжань и проведя год в лазарете Му Цинфана в угрожающем жизни состоянии — так её отхаживал отец, — была взята под крыло сяо Лэ.       Тем временем, после появления на свет дочери, две идущие друг за другом беременности Госпожи Цветочного дворца заканчивались позорными выкидышами. Лао Гунчжу ругал жену пустоцветом, избивал до сломанных костей и рвоты кровью, клялся, что убьёт, а затем последовала третья беременность за тот же год, что завершилась появлением на свет долгожданного мальчика и сильнейшим кровотечением у родильницы.       На следующее утро она опочила.       Госпожа Цветочного дворца прожила на свете сто двадцать лет, из которых сто шесть прошли в браке с Лао Гунчжу, за прутьями золотой клетки Цветочного дворца. О ней никто не скорбел, но втайне жалели её слишком многие.       Ещё через два дня умер её сын, даже не дожив до дня, после которого по нему хотя бы несли траур — новорожденные младше трёх дней находились ближе к мёртвым, нежели к живым, и горевать об их смерти было не принято.       Однако Лао Гунчжу горевал, истово жаждая сына-наследника.       И сегодня этот старик раззявил рот на деву, которая имела как весьма тесные связи с нынешними и будущими горными лордами Цанцюн, так и с двумя императорскими фамилиями, при этом считая, раз первая жена с Цанцюн свою главную и в целом-то единственную задачу не выполнила, они обязаны предоставить ему вторую супружницу.       В общем, он покусился на кусок, который едва ли мог проглотить, не порвав рот. — Ваши горести напрасны, — снизив тон, произнёс Ван Илян и, подойдя чуть ближе к Лао Гунчжу, точно к задушевному другу, многозначительно напомнил: — Именно из союзов седовласых мужей и невинных дев рождаются все гении. Вспомните, милосердной матери великого Кун-цзы было всего семнадцать, в то время как его благородному отцу — шестьдесят три.       Заложив за спину руки, взрытые корневищами вен, Лао Гунчжу покивал, явно пребывая в полном согласии с услышанным. — Вы ведь в похожей ситуации, старейшина Ван, — раздалось внезапно.       Споткнувшись на ровном месте тропинки, Ван Илян уставился на задумчивого Лао Гунчжу, точно на умалишённого. — Я?       Он?       Нет, погодите. Что это за параллели?       Словно не осознавая причин его шока, этот безумец заявил: — Ведь княжне Саният было всего шестнадцать, когда вы покинули Великую степь, оставив ей своё сердце. А вам исполнилась тысяча.       От желания рявкнуть: «Ты меня с собой не сравнивай!» — Ван Иляна удержал лишь опыт. Опыт и остатки сгорающей на глазах свечи терпения.       Лао Гунчжу, зная, что собеседник предпочёл бы уйти куда угодно, только подальше от него, невинно спросил, сжигая все мосты к бегству: — Я вас не задерживаю? — Ну что вы? — был вынужден кисло ответить Ван Илян. — Беседа с человеком, подобным вам, бесценна.       Благо на дорожке показалась долгожданная Ся Фэй. Остановившийся Лао Гунчжу из-под прикрывшихся век взглянул на слегка порозовевшую от спешки деву и вполголоса спросил: — Это ведь она? Та бессмертная красавица, что столь поразила нас всех в свои юные двенадцать? Ах, я помню, она была столь храбра в сражении, бедная милая пташка.       Ты на неё во сколько лет глаз положил, а?       Видя, что Лао Гунчжу как-то подозрительно неприязненно всматривается в лицо красавицы, ища признаки нанесённого по его же приказу увечья, что-то прежде упустивший Ван Илян решил действовать: — Не стоит столь сильно печалиться. Скажу вам по правде, её рана не столь серьёзна, — негромко добавил он. — Однако моя госпожа тверда в своих взглядах, и даже родинки на лицах приходящих на соревнования девочек уже отвращают её. Впрочем, вы сейчас сами убедитесь в моих словах.       И, не дожидаясь реакции, повернулся так, чтобы не было заметно гостю, а Ся Фэй увидела гримасу, требующую поторопиться. Замерев, прекраснейшая из ныне живущих бессмертная красавица осознала, что дело плохо и бедного учителя нужно спасать, поэтому, со всей свойственной ей томностью заламывая хрупкие яшмовые руки и печально восклицая своим певучим голоском, очаровательно подпорхнула к ним!       Партия Си Ши началась.