Беззвучный режим

— Ах, Учитель Ван, беда, беда!       Не знай Ван Илян это дитя с малых лет, решил бы, что Ся Фэй и правда встревожена. А так всё разворачивалось наилучшим образом и оставалось лишь верно разыграть свои роли, а потому Ван Илян с каплей драматизма попросил поведать ему: — Что стряслось, Ся Фэй?       Дева подпорхнула прямо к ним и смущённо потупилась, увидев постороннего мужчину.       Верно говорят о женской обворожительности — «тысячи нежностей, сотни кокетства».       Чуть порозовевшие веки, но чистейшие белки глаз, наполнившиеся лёгкой поволокой; белый носик, ничуть не раскрасневшийся, зато расцвётший весенним цветом румянец — всё являло собой дивное зрелище. Прозрачные капли слёз, что стекали по бледным щекам, были подобны каплям дождя на лепестках цветков груши — поистине есть девы, которые сохраняют совершенство лика даже плача.       Да. Ся Фэй было чем увлечь жадного до утех плоти мужчину.       Взглянув на пленённого открывшимся зрелищем похотливого старика, чей нефритовый жезл в мечтах уже явно проник на глубину струны арфы, Ван Илян почувствовал себя сутенёром и, что для него было нетипично, ощутил неловкость и даже легковесное чувство стыда.       Стареет он.       Пеняя себе на излишнюю жалостливость, бессмертный мастер Ван вполуха слушал встревоженное чириканье: — Ах, Учитель Ван, в общежитии устроили драку, прошу вас, идёмте!       Лао Гунчжу, рассчитывавший услышать нечто интересное, но узнавший лишь о дрязгах чужих учеников, перестал вслушиваться и продолжил оглядывать потенциальную невесту, точно кобылу на рынке. Опустившая голову шалунья жеманно засмущалась и, стрельнув глазками, кокетливо убрала локон за круглое ушко.       Лао Гунчжу улыбнулся — оценил, значит.       Вовремя засмеявшись, Ван Илян ответил «расстроенной» ученице: — Не беспокойся, дитя, ваш учитель скоро пойдёт к вам и уладит спор. — Лорд Ван, мне бы хотелось обсудить с вами определённые вопросы. Я уверен, ученики сами во всём разберутся и уладят свой невинный конфликт, — тут же попытался затормозить его всерьёз встревожившийся Лао Гунчжу, который не ожидал, что собеседник покинет его из-за подобной мелочи.       И тут ученица, легковесно вскрикнув, томно закатила глаза и начала изящно оседать на землю — так, чтобы её успели придержать прежде, чем она и правда упадёт. Вот она — выучка сяо Лэ.       И тут же в полукруглой парковой арке показался Шэнь Цзю.       Резко затормозив, прежде торопящийся куда-то юноша так и замер. Ошеломлённо смотрел на подругу в руках неизвестного ему старика, что пожирал ту взглядом.       Ветер трепал шёлковый подол и широкие рукава зелёного дасюшэна, расшитые по краю узором бамбукового листа из нитей пера зимородка, раскрывал его полы и колыхал ханьфу с широкой каймой, но, сдерживаемый поясом с ножнами, отступал, чтобы златоткаными лентами вплестись в полураспущенные волосы.       Солнце, словно ласковая возлюбленная, нежно касалось бледно-белой кожи, играло в потрясённо распахнутых глазах-хризолитах, переливалось всеми оттенками зелени на гранях драгоценности в чернёной оправе ресниц.       Лёгкая и воздушная фигурка эфемерного лесного духа — не иначе.       Что важнее, выражения на изнурённом лице обычно малоэмоционального ребёнка сменялись каруселью, и всё было бы неплохо, всё было бы даже замечательно, это являлось частью его задумки, если бы не одно но!       Не здесь и не сейчас!!!       Ван Илян, чувствуя, что маска на его собственном лице идёт трещинами, в мыслях рвал и метал: что ты здесь делаешь, твой выход не планировался! Брысь с актёрского помоста! Брысь за арку! А если тебя увидят? А если тебя узнают, да что ты стоишь, уйди хоть куда-нибудь! Лишь бы только никто больше не оборачивался, лишь бы только!       По его задумке у Ся Фэй не должно быть соперниц, соперников — не важно!       Поймавший его дикий взгляд ребёнок раскрыл бумажный веер и наконец-таки скрылся из виду, наверняка продолжив наблюдать за происходящим с помощью своей системы зеркал. Ладно, хоть с этим разобрались.       Видя, что к ним уже следует Чжанмэн-шисюн, не желая оставаться в малоприятном обществе их обоих и осознавая, что пора заканчивать представление, несколько излишне резко вырвавший обморочную девушку из чужих рук и поднявший её на собственные лорд Цинцзин был вынужден откланяться: — Девы Сяньшу столь хрупки и невинны, малейший спор вгоняет их в слёзы, так что говорить о драках. Боюсь, я вынужден вас покинуть и позаботиться о здоровье своей ученицы.       Лао Гунчжу, которому оказалось нечего возразить, был вынужден стиснуть зубы, так что на щеках показались желваки, и выцедить из себя последние капли вежливости: — Разумеется, раз уж такое дело. Здоровье учеников превыше всего.       Слыша за спиной взаимные приветствия двух глав школ и спешно следуя по тропинке, Ван Илян разобрал весёлый шёпот: — Кто молодец? Я молодец! — Ты, ты, — согласился Ван Илян, сохраняя чуть встревоженное лицо. — Что Шэнь Цзю здесь делает, разве он не должен обживаться в новой комнате? — Шисюн, нет, шиди! Нет, он же мне теперь снова, он, он… шисюн… Шэнь… Он здесь? Да? — встревоженно переспросила запутавшаяся Ся Фэй. — Да. Надеюсь, он уже ушёл, куда хотел, — продолжил бурчать Ван Илян, спешно шагая по дорожке.       Не заметив камень на пути и отбив себе палец, он тихо зашипел, забурчал под нос, злясь на то, какая нелёгкая принесла Лао Гунчжу: — Отчего ж этого старика сердечный удар не хватил по дороге? Пора бы уж — возраст!       Ся Фэй нервно хохотнула. Тут же смолкла. — Учитель Ван вам… эм-м… Не пристало обвинять иных в долгожительстве, — и приподняла голову, но услышав тихое рявканье: — В обморок! — вновь обмякла.       Не то чтобы не рассуждавший о своих мыслях в подобном ключе, но не ожидавший их услышать от пигалицы девятнадцати лет, бывший вдвое старше Лао Гунчжу бессмертный мастер Ван негромко добавил: — Рассуждать она мне тут ещё будет…       Продолжающая нервно улыбаться бессмертная красавица незаметно, но ощутимо дрожала. — Учитель Ван?.. — М-м? — Вы хотите… Вы с Наставницей хотите, чтобы я, чтобы Лао Гунчжу, мы… вы же не хотите… — и посмотрела на Ван Иляна мокрыми глазами, в которых плескалась надежда. — Не хотите? — Не бойся, — только и мог, что со вздохом произнести Ван Илян.       Раздался всхлип. И тихое: — Будет свадьба? — Да. — У него ведь уже была главная жена. Он вдовец. — Станешь наложницей.       А что ещё ответить?       Что не пристало дочери высокородной фамилии прислуживать у подушки? Что это позор и унижение? — Станешь наложницей, разрушишь Цветочный дворец изнутри, поможешь родной школе и вернёшься. Или ты не мастерица стратагемы «Красотки»? Медовая ловушка — специализация разведчиц Сяньшу.       Однако Ся Фэй, которую всё сильнее колотило, заладила своё: — А если минет десять лет? — Думаешь, твой возлюбленный тебя не дождётся? — с невесёлой усмешкой попытался было остановившийся в тени павловнии Ван Илян хоть немного приободрить тихо плачущую девушку, что лежала на его руках прекрасной и безвольной куклой. — Возвращения Си Ши её возлюбленный-учёный десять лет ждал. Главное не сбегайте потом, как они.       С этими словами перебросив излишне тяжеловесную для девы Сяньшу ученицу на одну руку — нужно будет узнать, какую диету она соблюдает, — освободившейся рукой Ван Илян, которому надоело её тащить и которого начала беспокоить тихо подступающая девичья истерика, прямо на ходу создал заклинание Сжатия тысячи ли и, сложив искрящуюся ци ручную печать, переместился на порог ученического общежития пика Цинцзин.

***

      Сказать, что Юэ Цинъюань напоминал труп, — ничего не сказать. Он напоминал крайне несвежий труп. Провалявшийся на солнцепёке дня эдак два.       Землисто-серый, со впавшими щеками, почерневшими ногтями и губами. Покоричневевшие пальцы точно ссохлись и глубоко растрескались на подушечках, где корками бурела не то кровь, не то сукровица. Чем дольше Шэнь Цзю смотрел на него, тем сильнее осознавал: дело дрянь. — Что с ним? — спросил он у носящегося вокруг Му Цинфана, на что тот коротко ответил: «Отравление».       Отравление. Бывает. Каждый может отравиться, а то, что на жизнь Наследника главы школы Цанцюн покушались, используя редкий яд, вообще не удивительно, — но в клетке рассудка билась лишь озлобленная мысль, ударялась крыльями о прутья:       Какого гуя, Юэ Цинъюань?!       Ты же сильный! — Кто.       Встав напротив переминающегося с ноги на ногу Шэнь Цзю, неотрывно смотрящий на пациента, о жизни которого говорила гримаса страдания, дикой боли на всегда таком улыбчивом лице, Му Цинфан ответил как ни в чём не бывало: «Неизвестно. Вечером нам с лордом Цяньцао казалось, что яд нейтрализован, шисюн Юэ чувствовал себя хорошо, но мы решили проведать его ночью и нашли на лестнице Лотосового флигеля без сознания в куда как худшем состоянии, чем сейчас».       Что ещё говорить, Шэнь Цзю не знал. Не знал, стоит ли ему продолжать здесь оставаться, не знал, как говорить с Му Цинфаном, который ни слова ему не сказал по поводу вчерашнего, который был собран и лишь слегка встревожен, который отвечал на все вопросы Шэнь Цинцю!..       И ни разу не перешёл на жесты.       Ни разу не взглянул ему в глаза.       Ни разу не начал говорить первым.       Не понимающий, как ему себя вести, не желающий извиняться или оправдываться, лишь мечтающий о том, чтобы вчерашнего дня не было, Шэнь Цзю долго смотрел на Юэ Ци, чья грудь тяжело и рвано опускалась, каждый раз точно рискуя не подняться для следующего вздоха. — Он поправится.       Фраза сорвалась с губ сама, и Шэнь Цзю не знал, были ли его слова вопросом или утверждением, но!..       Этот двуличный ублюдок! Этот предатель!!! Этот!.. Этот дурак… он ведь поправится, правда?       Поправится?       Ци-гэ, Юэ Ци, Юэ Цинъюань — гуев сорняк, который никак не выдрать с корнем! Который пророс сквозь тело, так что любая попытка вырвать его тянула за собой куски мяса, оставляла язвы в душе!       Слишком.       Слишком многое их связывало.       Слишком больно ударило осознание предательства!       Что ты за человек такой, Ци-гэ?..       Поймавший его нескрываемо отчаянный взгляд Му Цинфан ничего не обещал, как всегда, не давал ложную надежду, сказал лишь: «Не переживайте, шисюн Шэнь, у шисюна Юэ… Крепкое здоровье».       И дурная голова.       Му Цинфан, который перестал кружить вокруг кровати, что-то тормошить, перекладывать, остановился и с чего-то вдруг добавил: «У Юэ Ци хороший иммунитет к ядам. У вас обоих».       Шэнь Цзю поджал губы. Му Цинфан явно имел в виду то, что стимуляторы так и не вызвали у него стойкого привыкания, отказ от них не повлёк ломку, да и вреда для внутренних органов могло быть в разы больше, и тогда их приём стал бы заметен.       Хоть где-то им обоим «повезло»: они родились и провели раннее детство на гнилостных солевых болотах в сердце субтропических джунглей, где царствовали не только холера и малярия, — которую Ци-гэ перенёс дважды, — но и кишели ядовитые змеи. Шэнь Цзю до сих пор мог найти у себя на пятках и щиколотках оставшиеся с детства белые точки-проколы от змеиных клыков.       Точно такие же шрамы раньше были у Ци-гэ на перепонке между исцарапанными и вечно перепачканными в земле большим и указательным пальцами — но у Юэ Цинъюаня на холёных нефритово-белых кистях не было никаких шрамов.       В редкие дни их мимолётных встреч сяо Цзю казалось, что он вовсе не знает того, кто ныне носит личину Юэ Ци.       Снаружи в нём ничего от себя прежнего не осталось… Это сяо Цзю один несёт на своём теле все бесчисленные шрамы из прошлой жизни. Из нищего малолетства, бродячего детства, рабского отрочества и военной юности — каждый этап его жизни не поскупился высечь на его изодранной коже и сломанных костях свою летопись.       Юэ Цинъюань же имел свою историю, и сяо Цзю в ней места не было.       Отведя от него взгляд, Шэнь Цинцю заставил себя вновь обратиться к Му Цинфану: — Как себя чувствует Ци Цинци? «Бред прошёл, но жар всё ещё силён. Главное, боли исчезли и она пришла в сознание, родители забрали её не так давно».       Да. Вчера отравленным оказался не только Юэ Цинъюань, но и Ци Цинци, вернее… Её отравление заметили первым, когда старшая адептка Сяньшу ещё прошлым вечером слегла в постель с сильнейшей лихорадкой и ломотой в теле. Яд оказался не смертельным, но боль приносил дикую. Приятели с Байчжань, от которых Шэнь Цинцю и узнал об отравлении шимэй, утверждали, что никогда за все пятнадцать лет жизни Ци Цинци так надрывно не кричала. Её родители за ночь не сомкнули глаз.       Тот, кто отравил старших адептов Цанцюн, идеально всё рассчитал: мучительный, но известный яд для дочери лорда Байчжань и Госпожи-основательницы Сяньшу произвёл на них чудовищное впечатление. Если бы тот всерьёз навредил Ци Цинци, а ещё пуще — убил, её родители не размышляли бы ни единого мига и обнажили мечи, однако сейчас с их дочерью всё было более-менее в порядке и они, не отходя, дежурили у её кровати.       В это время яд Юэ Цинъюаня подействовал тогда, когда Ци Цинци было хуже всего и ни один из целителей не имел возможности на него отвлечься. Му Цинфан сказал, если бы они заранее не узнали о том, что Юэ Цинъюаня тоже отравили, никому бы и в голову не пришло пойти его проведывать посреди ночи. Однако, стань это явным, встал бы ребром вопрос:       Кого спасать?       Яд, которым отравили Ци Цинци, был известен, но противоядие требовало времени и сил, которыми обладали лишь лорд и старшие адепты Цяньцао и Цзуйсянь, причём изготовление требовало двоих из них.       Яд, которым отравили Юэ Цинъюаня, был незнакомым, и вменить обязанность исцеления Наследника главы школы кому-либо ниже Му Цинфана или Бай Ижэня, представлялось невозможным.       То, что Глава школы потребовал бы спасти своего наследника, не подвергалось сомнению, однако, выдвини он требование пожертвовать Ци Цинци, надеяться на лояльность её родителей школе Цанцюншань после мучительной гибели любимой дочери было бы наивно и самоубийственно. Исцелить же их обоих старшим адептам Цяньцао и Цзуйсянь представлялось невозможным.       Катастрофу предотвратил случай — в школе был Бай Ижэнь.       И один этот факт разрушил чей-то филигранный манёвр: обычно лорд Цяньцао либо странствовал, либо пребывал в пещерах Линси, на подконтрольных пиках его практически никогда не бывало, но в этот раз он покинул уединение раньше, о чём никто не знал, и это спасло жизни обоих отравленных.       «Некто» должен пребывать в подлинной ярости.       И искать запасные пути, как то: «Шисюн Юэ не имеет возможности долго пребывать на лечении. Ему требуется выступать с речью на Совете Союза бессмертных, который назначили на этой неделе в связи с убийством императора». — Он не успеет подготовить речь, — озвучил объективное Шэнь Цзю, но оказался наивен: «Шисюн Юэ никогда сам не пишет речь: её готовят другие адепты Цюндин, ответственные за это. Он приносит им перечень того, что собирается публично озвучить, адепты на его основе составляют речь, а он потом редактирует детали. Обычно из-за обилия работы шисюн Юэ делает это уже на месте и заучивает на ходу. Шисюн Юэ не любит читать с бумажки, предпочитая естественность, но в последние месяцы у него обострился конфликт с адептами Цюндин». — С чего бы? — не удержался Шэнь Цзю от резкости и распахнул веер.       Это же шисюн Юэ, плюшевый мишка, лапушка, который своих шиди и шимэй любит до потери сознания!       Однако оказалось, что он чего-то не знает: «По сей день не все согласны с назначением шисюна Юэ на пост преемника Главы школы. Прежде довольно многие поддерживали предыдущего старшего адепта Цюндин, позже ситуация изменилась, но на днях всё снова ухудшилось».       Предыдущего старшего адепта Цюндин… — Фа Циншань, да? — припомнил Шэнь Цинцю знакомое с чужих слов имя. Он так и не удосужится узнать, как Юэ Ци получил тёплое место, а тут как раз выдался случай: «Да. Фа Циншань пропал при невыясненных обстоятельствах».       Шэнь Цзю понимающе кивнул.       Догадывался он об этих «невыясненных обстоятельствах» — поводили бы баграми в реках да озёрах поглубже, глядишь, тело бы и нашли. Юэ Ци, сколько сяо Цзю его знал, всегда топил врагов и его тому же учил.       Не желая более ни размышлять на эту тему, ни видеть чужое, искажённое мукой родное лицо, ни отягощать Му Цинфана своим присутствием, Шэнь Цзю размашистым шагом направился к выходу из спальни!..       Спины осторожно коснулся знакомый импульс энергии. Возможно ли?.. Шэнь Цзю с замиранием обернулся. Впервые за всё время Му Цинфан взглянул ему в глаза. Его губы изогнулись: «Ты ведь теперь будешь жить на Цинцзин. Тебе будет лучше забрать свои вещи…»       Шэнь Цзю казалось, хуже ему уже не станет.       Старейшина Ван ведь стабилизировал его духовную энергию, он сам успокоился, думал, что успокоился, а сейчас!.. Оставалось лишь закивать.       Молча, не отрывая взгляда от пола, — сердце колотится, — вылететь вон, едва ли не кубарем слететь с лестницы, не рухнуть в пруд, — ни вдохнуть, ни выдохнуть, — выбежать за порог Лотосового флигеля!..       Захлопнулась дверь!       Подол выданного утром зелёного дасюшэна формы Цинцзин остался в зазоре между створкой и косяком. Нервно, на грани истерики выдрав его и едва не оставив лоскут в дверях, Шэнь Цзю спешно, почти бегом, не разбирая дороги, направился прочь. Встряска от столкновения с кем-то сбила ход мыслей, какого гуя, тропа широкая, не отойти в сторону?!.. Что за?! «Что за озорная лесная нимфа сама скакнула ко мне в объятия».       Шэнь Цзю едва сдержался, чтобы не харкнуть кровью.       Только глаза выпучил — и то моментально взял себя в руки, даже заметить не должны были, но, простите… Что за стариковские подкаты?       Сделав шаг назад, Шэнь… Цинцю, — да, нужно привыкать к имени в быту — с трудом заставил себя поклониться, не опуская голову и не отрывая взгляда от облачённой в златотканые одеяния фигуры. — Для этого Шэня честь встретиться с Главой Цветочного дворца, — избавьте от подобной «чести». — Простите его неловкость.       По-старчески сухие, но мягкие и горячие пальцы опустились на его подбородок — Шэнь Цзю не удержался, его передёрнуло! — мягко приподняли его лицо, мимолётом коснувшись щеки, словно мохнатые гусеницы.       Исподлобья глядя на пусть и слегка сгорбленного старостью, но удивительно крепкого заклинателя, в чьих словно потёкших чертах можно было прочитать то, каким это лицо было в годы молодости, Шэнь Цзю наблюдал, как в улыбке мелькнули удивительно для старика крепкие белые зубы. «Не стоит столь сильно тревожиться, этот старик ничуть не в обиде, напротив — он неописуемо рад, что ему не только воочию довелось лицезреть молодого мастера Шэня, меча Сюя — известного своими заслугами и победами на военном фронте, дарованиями и открытиями в науке, — но и стать свидетелем его возвышения в старшие адепты Цинцзин».       И, сощурившись, окинул его взглядом с головы до ног, неторопливо произнося: «Свергнутый небожитель, аномалия мира заклинателей, экзотический цветок хребта Тяньгун и один из величайших героев войны — самый таинственный из них, овеянный легендами и славой».       Обойдя Шэнь Цзю вокруг, он дополнил, глядя ему в глаза: «Обо всём этом я весьма… наслышан».       Шэнь Цзю… Шэнь Цинцю невольно отвёл взгляд.       Война и правда принесла ему славу и почёт: не столь яркие и пламенные, как Богу Войны, но ничуть не меньшие. Однако в силу норм ритуала он был вынужден скромно дать ответ: — Ваши слова лестны. Этот Шэнь недостоин подобного внимания и похвал.       Любит же народ сочинять подобные оды: хотя с историей непорочного зачатия Лю Цингэ в глазах Шэнь Цзю ничто не могло сравниться. «Отчего вы никогда не называли имени. У всех в Поднебесной на устах имя меча Сюя, но долгие месяцы никто не знал о нём ничего, что лишь подстегнуло любопытство и размножило домыслы».       Под чужим взором рефлекторно облизавший пересохшие губы Шэнь Цинцю пояснил: — Этот Шэнь не желал внимания. Он стремился, чтобы его обличия были разобщены, но не преуспел в том.       Медно-ржавые глаза сощурились, от них к вискам потянулись лучики морщин. «Именно того вы и добились. В каждом из ваших обличий вас описывают по-разному, но есть то, что объединяет все образы. Молва твердит, что вы всегда одиноки, как луна ночью в двенадцатый месяц, когда на небе нет звёзд. Что речи ваши тихи, неспешны и плавны, подобно воде, которая стекает по длинным волосам, а обилие чувственной красоты — словно жемчуг, нанизанный на нить».       Почему его описывают как цветок из персикового дома? Что за извращенцу он приглянулся?! И что этот старикан на него вылупился? Давно в зубы не получал?       Словно прочитав его мысли, Лао Гунчжу похлопал остолбеневшего Шэнь Цзю по макушке, точно пятилетнего внучка. «Не дуйся на этого старика, ты становишься похож на котёнка, которого сбросили в ведро с водой, а тот выбрался и шипит».       Ч-что?.. Это он дуется? Он на котёнка, на какого ещё котёнка?!       Сбитый с мысли, ошалевший, оскорблённый, Шэнь Цзю, которому с лихвой хватило «озорной лесной нимфы», не знал, как и реагировать! Лицо, шея и плечи горели, словно их перцем натёрли, когда в голову прилетел замаскированный под множеством ложных выпадов второй удар: «Вы так покраснели, молодой мастер Шэнь, неужели у вас начался жар. Или всему виною солнце, если так, нам стоит немедля уйти в тень, пока не случился солнечный удар. Обмахнитесь веером. Ну-ну, не стоит так переживать. Мне описывали вас как юношу с хрупким здоровьем, ваш отец как раз спрашивал, как ваше самочувствие, что ему передать».       И лишь то, что Шэнь Цзю был годами вынужден сначала думать о том, как сказать, а уже потом открывать рот, он удержался от готовых сорваться с губ фатальных слов: «Какой отец?»       Стало зябко. Да что там — его пробило до дрожи.       Чуть не поймали, чуть не заставили признаться в том, что вся его биография шита белыми нитками, чуть не!.. Впервые в жизни Шэнь Цзю обрадовался своей глухоте и не проходящей до конца проблемой с речеговорением.       Зло обмахнувшись веером несколько раз, благодаря чему и впрямь стало легче, и закрыв тот — со щелчком, как ему сказали, — Шэнь Цзю скривил губы и ответил: — Передайте, этот сын здоров. Старые травмы исцелены, новые не получены. Если мой отец вообще хоть что-то знал о моих старых травмах.       Первоначально благодушно кивнувший Лао Гунчжу в конце сочувственно покачал головой и чутко ответил: «Ваш отец сожалеет о том, что стряслось с вашей матушкой, и сегодня он был бы рад получить столь добрые вести о вас, но моя совесть не позволит солгать ему».       Шэнь Цзю молча изогнул бровь. Едва ли было хоть что-то, что совесть Лао Гунчжу могла бы не позволить ему сделать.       Солнце било прямо в щурящиеся глаза, от которых нежеланный собеседник не отводил взгляда, словно что-то эдакое увидел, желания говорить об этом прямо и просить уйти в тень не было никакого, так что Шэнь Цзю раскрыл бумажный веер и поднял его над головой на манер козырька. Более не удерживаемый наручами, непривычно широкий рукав ханьфу из гладкого шёлка предательски скользнул вниз, оголяя предплечье.       Лао Гунчжу улыбнулся.       Что это значило, Шэнь Цзю понятия не имел и знать не хотел.       Сжалившись над ним или преследуя некие свои цели, он указал на сень деревьев, где они могли спрятаться, а когда Шэнь Цзю доплёлся до новой локации, то увидел: «Как жаль, что в светлый праздник Любования луною нас настигло столько печалей. Однако как я мог забыть. Ведь вы вчера отметили свой день рождения. Сколько лет вы радуете Небеса, молодой мастер Шэнь».       Прекрасно осознавая, что раз Лао Гунчжу знал о дате его рождения, то наверняка мог подсчитать, сколько ему лет, Шэнь Цинцю был вынужден вежливо ответить: — Впустую прожито девятнадцать осеней. «В столь юном возрасте должно считать вёсны, а не осени».       Ещё недолго поговорив с ним об «отце», Лао Гунчжу задал вопрос: «Почему ты не захотел стать чиновником. Ты умён, начитан, этот старик уверен, что ты без труда сдашь экзамен на степень цзиньши и будешь заседать в Запретном городе перед ликом императора».       Задумчиво подняв взгляд и поймав между пальцами кленовый лист, Шэнь Цзю покрутил его туда-сюда, наблюдая за игрой ярких оттенков, и задумчиво произнёс: — Вспомните повесть Шэнь Цзицзи «Волшебная подушка».       В ней молодой Лу совершал подвиги и прославлял своё имя, он был полководцем и главным советником Императора, вёл свой род к процветанию, а семью — к богатству. Однако Лу забылся в круговороте жизни и лишь на закате своих дней на смертном одре осознал тщету всего приобретённого.       Лао Гунчжу не мог не знать этого литературного сюжета, и Шэнь Цзю оставалось лишь подвести итог: — Лу не стал бессмертным и горько пожалел. Я не хочу повторить его ошибку. «Ваши слова мудры. Этот старик не удивится, если в своём стремлении к знаниям вы трижды истёрли ремешки на книгах».       Переведя взгляд с чужих губ, Шэнь Цзю сложенным веером отвёл завеси кленовых ветвей и ответил: — Сколько бы мудрых слов мы ни прочли, сколько бы их ни произнесли, какой от них толк, если не применять их на деле? Именно поэтому я и не желаю становиться чиновником.       И, чувствуя, что Лао Гунчжу страдает болезнью всех стариков — неистощимой болтливостью и прилипчивостью, — предпочёл продолжить разговор ни о чём, но тут Лао Гунчжу резко сменил тему беседы, вновь заставляя Шэнь Цзю крутить баранку и перестраиваться мыслями в ряд на левый поворот:       «Что вы думаете о том, что спрашивали в письме».       Шэнь Цзю, даже не изменившись в лице, элегантно обмахнулся веером.       В каком письме?       Что у него спрашивали, кто спрашивал, в каком письме?! Какого гуя?! О чём они вообще всё это время разговаривают?! «Мы писали вам давно, однако ответ доселе не получили. Я вынужден спрашивать вас лично».       Что-то!.. Заходил какой-то разговор о письмах, в библиотеке… между Ван Иляном и Ци-шишу, нет, да, — как же его так угораздило?!       Не отводи взгляд, не смей отводить взгляд!!! Глядя глаза в глаза Главе второй по значимости заклинательской школы, только-только переведённый на приличный пик молодой заклинатель едва заставил свой язык заворочаться. Закусив губу, он коснулся кончиком языка передних зубов и сначала вытянул губы, а вслед тут даже растянул их в полуулыбке, заставляя себя выговаривать: — Вынужден просить вас дать этому Шэню ещё время.       Взгляд Лао Гунчжу заметно похолодел. В тени было зябко, чужая аура ци потяжелела, отчего молодого заклинателя точно слабо, но ощутимо стянуло тисками. «Вопрос был несложен и точно не мог занять столь много вашего времени. Этот Глава дворца осознаёт занятость достопочтенного молодого мастера, однако вынужден настоять и просить его дать ответ немедля. Да или нет».       Ответ на что?! Что именно «да» или «нет»?!       На что его подталкивают слепо подписаться — не может же он, «достопочтенный молодой мастер», прямо в глаза без всяческого обоснования отказать тому, кто его растопчет прямо здесь и сейчас!!!       Как так-то?!       Понятия не имея, как выкручиваться из сложившейся патовой ситуации, как уходить от поставленного ему шаха и не добиться мата, он хранил молчание, когда губы Лао Гунчжу едва заметно неприязненно скривились, а ставший раздражённым взгляд устремился за спину Шэнь Цзю.       Тот обернулся.       Прямо к ним лёгкой и энергичной походкой следовал молодой мужчина в одеяниях старейшины пика Цинцзин.       Казалось, что бессмертному мастеру чуть больше двадцати, но что-то в его облике мешало Шэнь Цзю назвать незнакомца «парнем» или «юношей». Это уже был именно мужчина.       Его легко можно было спутать с лордом Байчжань, если не присматриваться: те же черты лица, но иное выражение, тот же разрез и цвет глаз, но иной взгляд. Иная походка.       Подойдя и склонившись в надлежащем поклоне, старейшина словно ненароком коснулся подушечками травмированных пальцев рукояти висящего на поясе меча, изогнул губы в улыбке, идеально балансирующей на тонкой грани искреннего удовольствия от внезапной встречи и сугубо деловой вежливости, после чего изрёк: «С почтением в сердце приветствую Главу Цветочного дворца и возношу молитвы о том, чтобы ваша жизнь длилась тысячу лет».       Откровенно кисло и даже несколько раздражённо изобразив улыбку, Лао Гунчжу приветствовал нового собеседника, который сделал шаг, ненавязчиво прикрывая притаившегося Шэнь Цзю своим плечом. «И для меня удовольствие лицезреть вас… старейшина Ци».