Беззвучный режим

      Уже собравшись дать категорический отказ, Лю Цингэ осёкся. Во взгляде Шэнь Цзю, бывшем по-рыбьи пустым в последние два дня, сквозил такой восторг и нежность, благоговение, что ответить иначе как: «Раз нравится… да», — язык не повернулся. Слово было сказано — обратно его не возьмёшь, но и после клятвенного обещания оформить их сделку письменно уйти от павильона Вэньчан оказалось практически нереально.       И даже добившись этого, Лю Цингэ искоса удивлённо наблюдал, как выглядящий откровенно больным Шэнь Цзю — несмотря на жизнь на Цяньцао и неусыпный контроль Му Цинфана — смотрел по сторонам, чуть обмахиваясь веером, а в его зелёных глазах отражалось любопытство ребёнка. При довольно скудной мимике у него был удивительно выразительный взгляд и легко читаемая жестикуляция, что позволяли понимать глухого без лишних слов.       Видя, насколько его заинтересовал сад, Лю Цингэ задумался: он что, правда нигде, помимо своего поместья в Гусу, до войны не был? Городов красивых не видел или что?       На прямой вопрос Лю Цингэ об этом сохраняющий обманчивую бесстрастность на лице Шэнь Цзю своим негромким безэмоциональным и размеренным голосом, что сливался с шелестом бамбуковых листьев, ответил: — Я видел многие города, но их архитектура — это последнее, что меня в них интересовало.       Почему, спрашивается?       Предпочитая этот вопрос уже не задавать, Лю Цингэ, помня наказ шиму, повёл их через садовый дом с двухэтажным извилистым коридором длиной в целый ли, на чьих облицованных шлифованным камнем стенах на древнем чжуаньшу были высечены песни древних царств.       Тонкие и энергичные штрихи, аккуратные и простые линии. Когда Лю Цингэ готовился к экзамену по каллиграфии, читал, что стиль чжуаньшу, изобретённый Ли Сы, нередко сравнивают с кем-то прекрасным, но недоступным, кем можно лишь издали любоваться.       До того, как Лю Цингэ в начале лета побывал в Библиотеке Бамбуковых анналов и выслушал рассказ о том, как складывались отношения основателя клана Лю и главного советника империи Цинь, он как-то раз пытался читать записи в этом коридоре. Но архаичной каллиграфии — которую мало где и кто изучал — он тогда сам не знал и мог лишь с щемящей грустью, почти физической болью смотреть на незнакомые ему древние письмена, гадать о начертанном в них и, не выдерживая, сбегать.       На солнечной стороне записей было совсем мало, но на теневой — в разы больше. Почерки разные — авторов было двое, но рука, что нанесла письмена, одна.       Благочинно приподняв подол ханьфу и переступив через растрескавшийся каменный порог старого Дома песен, Шэнь Цзю с лёгким удивлением помотал головой и, взглянув на него, спросил: — Что это? — Сам не знаю, — коротко ответил Лю Цингэ, скользя взглядом по давно знакомым каменным плитам уже со множеством сколов. — Слышал от деда… — слово «слышал» резануло ухо, но Шэнь Цзю сам просил не пытаться избегать подобного, так что осёкшийся было Лю Цингэ продолжил: — Это высекал Лю Бан уже после становления императором. Иероглифика старая, ходить сюда мало кому позволяют, так что я не знаю толком, что здесь написано. Должна быть военная хроника.       Уходящий вдаль коридор был пронизан мягкими солнечными лучами из прорубленных в каменных стенах окон, ветер гонял по плитам пола шуршащую бамбуковую листву, что задевала две полупрозрачные тени их фигур и, взвиваясь, с шелестом уносилась прочь. — Грустное место, — отчего-то решил Шэнь Цзю и под шум листвы прошёл мимо нескольких песен, чтобы сказать: — Похоже на личные записи. Дневник или что-то вроде. Это явно письмо, а здесь ответ.       Остановившись напротив первой каменной плиты, он с чего-то решил: — Это не классические стелы эпохи Цинь, скорее всего эти записи сюда потом переносили с бамбуковых дощечек, чтобы не потерять… Воспоминания.       Вставший подле него Лю Цингэ уже без труда прочитал значащееся на плите имя песни:

Княжеская охота

      Мелькнувшую в голове мысль всё никак не удавалось поймать за её тигриный хвост, и та на мягких лапах ускользнула прочь.       Опустившийся на корточки учёный расправил шёлковые полы дасюшэна и коснулся чётких и стремительно, бодро высеченных столбцов подушечками пальцев со словами: — Она написана на мотив настоящих песен древних царств из «Книги песен и гимнов», обороты похожи. Отсылает к эпохе Вёсен и осеней.       Лю Цингэ, который разбирался в вопросе архаичной литературы ровно настолько, чтобы успешно сдать экзамен, с куда как большим удовольствием предпочёл узнать, о чём повествовала песнь: Князья Цинь и Чу на охоте едут среди полей, Советник Цинь рядом несётся, правит четвёркой коней. Колесница его гулко грохочет — гремит на пути, В ней зелёным бамбуком узорное платье блестит. Вожжи в руках натянул он шёлковой ленты ровней, Пляшут его пристяжные чужеземных танцоров плавней. Диво — на княжьей охоте он лучший из лука стрелок! И ведь искусством возницы также похвастаться б мог. Вскачь советник порою пускает, а бывает сдержит коней, Пустит стрелу за косулей и мчится вдогонку за ней!       И прямо за этим куплетом располагались ещё два: написанные уже иным почерком демонстративно правильным образом и в каждой своей строке источающие явное недовольство: Кони у гор утомились — тише и медленней ход, Всё реже быстрые стрелы совершают меткий полёт. Увидев тебя, я зло бросил лук в колесницу и хотел ехать с добычей назад. Тут над головой рёв тигра раздался, от чьих когтей ран не бывает страшней! Но вот торс обнажил ты и руками тигра сжимал всё сильней. Я чуть живой в своей колеснице — ты тигра сложил перед ней.       Пока Лю Цингэ одобрительно кивал, рядом раздался фырк и комментарий: — Он знал, как произвести первое впечатление. Я так понимаю, этот охотник на тигров — Лю Бан? Хорошо он ославил советника Цинь. — А что не так? — Он его опозорил, — ни с того ни с сего заявил Шэнь Цзю и, обмахнувшись веером, встал в полный рост. — На охоте за оленями да косулями безоружным вышел в одиночку на тигра, одолел его, а после отдал крупнейшую добычу не своему князю, а врагу. Это оскорбительно.       В см… В смысле оскорбительно?!       Что б ты понимал?! Это жест уважения!       Видишь только то, что хочешь — ты вообще читал первую половину песни, ты!.. Ты хоть представляешь, как сложно и опасно на тигров охотиться, да заклинатели, когда их на пути встречают, осторожничают и стараются стороной обойти!       Но у его спутника мнение было своё, и он, не обращая ни малейшего внимания на праведное возмущение Лю Цингэ, отошёл к следующей надписи, покачивая веером.       Песни о битвах тех дней перемежались описаниями переговоров, те сменялись пирами, разоблачением тайных происков и бесчисленных заговоров — но действующих лиц везде было двое: генерал царства Чу — Лю Бан и главный советник царства Цинь — Ли Сы.       С интересом читая о том, как события тех дней воспринимали две противоборствующие стороны конфликта, Лю Цингэ надолго замер напротив одной из песен. Здесь письмо стало резче и стремительней, уже не было той подчёркнутой правильности: Грозен и смел генерал княжества Чу на войне, Всех он прекрасней, храбрее в своей стороне. Меч бронзовый сжал и мчится вперёд Прежде всех княжьих других воевод. Где бы добыть мне забвенья траву, Чтоб не поддаться его колдовству? Карты заброшены, дрожь в некогда твёрдых руках и по тетиве Что делать — не знаю, в сердце усталость и боль в голове! — Красота в вашем роду наследственна? — уточнил подошедший со спины Шэнь Цзю, на что повернувшийся Лю Цингэ дал ответ: — Крас… приятная внешность — такое себе благо.       Лю Цингэ всю жизнь приходилось доказывать, что, несмотря на свою… красоту — да, красоту, научись уже выговаривать это слово! — он, в первую очередь, воин.       Уставший неизвестно от чего Шэнь Цзю был бледен. Неторопливо и утомлённо обмахиваясь своим неизменным веером, он с лёгкой насмешкой во взгляде уточнил: — Тебя когда-нибудь беспокоила твоя внешность? Ты ею недоволен?       Ну, как сказать… — Когда я был младше, хотел изуродовать себя, — признался Лю Цингэ.       Сколько злых слёз было пролито, сколько он проклинал Небеса и родителей за то, что подарили ему жизнь с таким лицом, и сколько потом заставлял себя стоять на коленях в храме предков, наказывая самого себя за порицание тех, о ком не имел права сказать ни единого дурного слова.       В ответ на взгляд, в котором читалось явное удивление и толика подсознательного понимания, он пояснил: — Думал, так люди перестанут пялиться на меня, словно на девицу, которую были бы не против упрятать к себе в гарем.       И перестанут в бою при виде него свистеть, улюлюкать, облизывать масляным взглядом и упоённо рассказывать, что бы они с ним сделали.       Сделав шаг, так что опавшая бамбуковая листва вокруг заскользила по каменным плитам, Шэнь Цзю спросил: — Ты их избивал? — Как догадался?       Фырк был лучшим ответом. — Несложно было. — Я их избивал и особо ретивых кастрировал. Это доставляло удивительное удовольствие, хотя звучит так себе, — покачал Лю Цингэ головой, понимая, насколько это дико, гадко и низко, но внезапно услышав: — Отлично звучит. Мне нравится твой подход.       Впервые на его памяти открыто улыбнулся Шэнь Цзю. Было в его лице что-то удивительно довольное и счастливое-счастливое!       Не думая даже, что его всегда отстранённое или холодно-ехидное лицо может быть настолько светлым, не желающий испортить ситуацию Лю Цингэ с неясно откуда взявшейся нервозностью провёл по волосам и потёр затылок, продолжив: — Помнишь, тогда в Бронзовом лесу ты ещё сказал мне… — Не помню, — резко заявил Шэнь Цзю и скрылся за веером. К его бамбуковым одеяниям тот необычайно шёл. И даоские одежды ему шли. — Я ничего оттуда не помню, говорил уже. — Ладно, не в том суть. Ты тогда сказал, что мне стоит, как князю Ланьлинскому, скрывать лицо за маской. Я в своё время думал радикальней.       Уперевшись руками о пустое, прорубленное в стене окно, Лю Цингэ легко заскочил на него и, вспомнив детали, поделился: — В тринадцать лет… Да, тринадцать, я тогда ещё тощим был, мышц никаких, лицо детское совсем, девчачье-девчачье! Меня и перепутали с девчонкой, полезли целоваться, а потом под одежду в попытке грудь нащупать. Я сломал тому уроду челюсть и обе руки, выбил половину зубов.       Причём тогда он не столько разозлился, сколько перепугался. Это потом пришли злость, гнев, отчаяние и решимость пресечь такие поползновения, но изначально им двигало одно — страх.       Потерев щёку, он, невесело усмехнувшись и глядя на затемнённый потолок, добавил: — После этого я соскоблил себе кожу на правой щеке, хотел ещё слева шрам добавить, но чуть не выколол глаз.       Окидывая его лицо внимательным взглядом, Шэнь Цзю рефлекторно коснулся тонкой розовой нити рубца на своей щеке и констатировал: — Шрамов нет. У тебя. — Нет конечно, — фыркнул Лю Цингэ, у которого ни одного шрама не было. — Кожа затянулась через полгода, но глаз лишь благодаря Му Цинфану не вытек, с повязкой на нём я проходил, дай вспомнить… было лето, на Собрании Союза я уже был в норме… пару месяцев точно.       И, откинувшись плечом на каменную кладку, признался: — И-и-и это был первый и последний раз, когда Учитель надавал мне батогом по заднице, я ещё ревел, пытался с лица бинты содрать и всё расковырять заново, мне надавали по рукам, потом я снова ревел, клялся, что, если шрамов не останется, я себя снова изуродую…       Таким идиотом, конечно, был.       Вспоминать страшно. — Я состриг себе волосы до лопаток, — внезапно раздался голос Шэнь Цзю. — Много загорал, обгорал, носил что попало.       Встретившись с ним взглядом, Лю Цингэ услышал: — Откровенность за откровенность. И лицо я не трогал. Мало ли что. — В каком плане? — не понял Лю Цингэ. — Ты о чём. — Жизнь всяко повернуться может, и окажется, что лицо — это единственное, чем ты можешь заработать.       Понять, о чём речь, никак не удавалось.       Недолго прождав его реакции, Шэнь Цзю внезапно ломко усмехнулся и обмахнулся веером. — Забудь. Просто вспомнил слова знакомой. Она сформурил… рил? лир. Сфор-му-ли-ровала, — произнёс глухой более-менее правильно явно слишком сложное для него слово, — принцип, по которому я сам жил. Говорила, в этом мире все работают либо языком, либо руками, либо… — похлопал он себя по бедру.       Первая пришедшая Лю Цингэ мысль ему не понравилась.       Очень не понравилась. — Ты же не… ты что имеешь в виду?       Часто моргнув, Шэнь Цзю чуть нахмурился и ответил: — Что за мысли смущают разум Лю-шиди? Разумеется, я имел в виду, что либо ты умён и умеешь себя правильно подать, выступив как оратор, либо ты воин, ремесленник или землепашец — работаешь руками, либо ты не талантлив, но усидчив и готов сидеть долгие часы над книгами или иными делами. Вот и всё. Язык, руки, седалищные мышцы. А что ты подумал?       Лицо отведшего взгляд Лю Цингэ огнём горело со стыда.       О том, какая грязная и пошлая и вообще недостойная мысль на миг посетила его сознание, не хотелось больше даже думать! Позор… Как ему такое?.. В голову взбрело?       Разве мог человек перед ним говорить о чём-то подобном?! Точно нет.       Только не тот Шэнь Цзю, которого сегодня знал Лю Цингэ, только не тот молодой учёный, с которым он, сам себя не помня, беседовал последние два дня, пока не отсыхал язык, который, несмотря на первое впечатление, оказался именно тем "небожителем, изгнанным с Небес", мечом Сюя, которым Лю Цингэ восхищался прежде. Словно нашедший благодарного собеседника, поначалу больше внимающий его суховатым рассказам о бессчётных посещённых в годы войны местах, сам редко покидающий привычные стены Шэнь Цзю рассказывал о недавно поставленных опытах, успехах в них и провалах, о новых открытиях в демонологии, об ориентировочных дальнейших стратегиях на политической арене!..       За два дня они успели обсудить бесчисленное множество тем, и на бесчисленное множество Лю Цингэ не мог поддержать беседу: знаний не хватало.       А Шэнь Цзю знал.       Читал и помнил, сам узнавал и изобретал удивительно много! То в нём и привлекало: разносторонность.       Лю Цингэ был известен лишь один избранный им путь, каждый камень и овраг на нём, но Шэнь Цзю срывал с его глаз шоры, говоря: «Неужели ты не знал об этом? Взгляни только, а с этим ты знаком? Тоже нет? Не задумывался, а, не интересовался. Ладно, что думаешь… Ты и этого не знаешь? Хах… Маньский варвар».       Его слова обижали, потому что являлись болезненной истиной.       Правдивые слова режут слух, но они же способствуют развитию личности.       Осознающий это Лю Цингэ обижался недолго, предпочитая делать себе зарубку в памяти в ближайшее время разобраться в теме, но всё крылось в том, что ему не хватило бы и десяти тысяч лет, чтобы сравняться с Шэнь Цзю в объёме знаний. И вот это уже задевало по-настоящему. Заставляло крутиться с боку на бок две ночи подряд и думать, что делать дальше. Ему правда, ему действительно было потрясающе интересно рядом с Шэнь Цзю, но грызло чувство, что самому Шэнь Цзю с ним общаться до смерти тоскливо.       Лю Цингэ чувствовал себя необразованным чурбаном.       Зашедшая его навестить и поймавшая за чтением неоднократно упоминаемого Шэнь Цзю «Жизнеописания Фасяня», где в форме путевых заметок повествовалось о захватывающем дух странствии в Тянчжу, шиму шутливо уточнила: — Ты тоже решил перевестись на Цинцзин?       Промолчавший Лю Цингэ спокойно закрыл книгу. И нервно задёргал махрящуюся ленту закладки.       Присевшая на край кровати шиму коснулась его согнутых в коленях ног под одеялом и, покачав те, спросила: — Ну чего такое? — Я дурак. — Хо, это что ещё за заявления? Давай-ка поподробней, — удивилась она и, повернувшись к вошедшему с небольшим холщовым мешком наперевес Учителю, произнесла: — Слышал, что он сказал? — Ты с Шэнь Цзю переболтал? — сразу понял, откуда растут ноги, Учитель и, поставив мешок наверняка с фруктами на прикроватный столик со словами: — Чтоб не скучал, — опустился на стул, практически сползя по нему.       Взглянув на жену, что была буквально раза в полтора мельче его и макушкой касалась подбородка, он шутливо пожаловался: — Назад ты меня на ручках понесёшь. — Размечтался, — отмахнулась та от мужа и потребовала у Лю Цингэ: — Рассказывай давай, что приключилось. Вы же с ним хорошо общаетесь, Му Цинфан говорит. Обсуждаете что-то подолгу вечно, не разлепить.       Лю Цингэ подтвердил: — Искусство боя. Всё вообще с войной и её областями связанное. Демонология, о ней говорим. О политситуации. Но, шиму, об этом нельзя говорить вечно! — воскликнул он, когда поднявшая руки шиму прошептала: — Чш-ш-ш… Успокойся для начала. Вы обсуждаете то, что интересно вам обоим.       Пересев на стул и оперевшись о подлокотник, она начала: — Шэнь Цзю образованный юноша, не спорю, он подкован во многих вопросах, но поверь — его знания в большинстве областей поверхностны. Я не пытаюсь этими словами принизить его, упаси Небеса, но пойми просто, он тоже не всё знает и не во всём разбирается. У него есть области интересов, как и у тебя, — в них он без сомнений хорош. И ты, я так понимаю, хочешь поговорить с ним на темы, не связанные с делами? — Да. Я себя рядом с ним таким!.. Таким глупым чувствую, шиму! — пересев ближе к дощатой стене, чтобы опереться на неё, Лю Цингэ вовсе отложил книгу в сторону. — Он говорит-говорит, ждёт, что я тоже что-то скажу, а мне сказать нечего! Я сижу просто, как дурак, вот честно, смотрю на него и думаю, как можно быть таким потрясающим? — То есть, — непередаваемым тоном начала зацепившаяся за его последнюю фразу шиму, — он тебе интересен? Это хочешь сказать? — О том и речь! — Чжили… — раздалось со стороны предупредительное. — Ш-ш! — шикнула шиму на попытавшегося остановить её Учителя. — Тебе слова не давали. Слышал — «о том и речь». Мы сейчас, может, хорошее дело сделаем. — Мне думается, ты делаешь преждевременные выводы, — покачал головой Учитель, — и уже нафантазировала себе там что-то опять… — Какие могут быть преждевременные выводы?! Легкость общения — половина отношений!       Протащив скрипящий стул по полу поближе к его кровати и наклонившись вперёд, она, со свойственным ей энтузиазмом, начала: — Скажи, Цингэ, он тебе как в целом? — Да нормально, — пожал он плечами. — Парень как парень, не в том плане что!.. Не знаю.       Каким же он косноязыким становится, когда что-то из себя вытащить пытается! — Так, ясно, пойдём по иному пути, — сменила тактику шиму и начала прицельный обстрел: — Есть хоть что-то, что вызывает в нём явное отторжение? — Нет. — Нечто насколько неприятное на физиологическом уровне: телосложение, голос, запах — чтобы с ним не хотелось находиться рядом слишком часто, слишком долго или слишком близко? — Слишком тонкий намёк, Чжили, — с чего-то вдруг сострил Учитель, чем сбил с мысли удивлённого услышанными вопросами Лю Цингэ.       Шиму на это с самым серьёзным выражением лица обернулась и, изобразив руками, что натягивает тетиву на луке, со звуком: «Пау! Дыщь!» пустила забившемуся в конвульсиях Учителю «стрелу» в сердце. — А теперь молчи. Ты убит до нашего ухода.       Вернувшись к прерванному разговору, она продолжила строить умозаключения: — Значит, если сами всё не испортите, будет вам счастье.       И, снова обратившись к приободрившемуся и приготовившемуся слушать Лю Цингэ, многозначительно начала: — Смотри, в чём идея. Вы завтра направитесь в Янчжоу, во-первых!.. — И Чжили, остановись, тормози… — Во-первых, не надо сразу тащить его по делам. Не надо, — повторила она для верности. — Сначала покажи Шэнь Цзю город, пусть он проникнется им, пусть тоже будет духовно заинтересован в том, чтобы он стал твоим. Кроме того, Шэнь Цзю за свою жизнь довольно мало где был. Покажи ему красивые места. Своди в известную тебе чайную или приличную таверну, не критикуй, что и сколько он ест, а не как некоторые!       Повернулась она к своему «убитому» мужу. Тот, подав признаки жизни, попытался было оправдаться: — Да я не ожидал, что ты так много ешь!       На что и правда любящая вкусно покушать шиму совершила второй выстрел и назидательно повернулась к Лю Цингэ с пояснением: — Вот так говорить не нужно. А некоторые! — снова сменила она тему, — останутся сегодня без ужина. — Да ты и так у меня вечно съедаешь половину тарел!.. — в последний момент уклонился Учитель от полетевшей в него вполне материальной подушки. Прожёгшая в нём дыру взглядом шиму вернулась к разговору с уже нетерпеливо ёрзающим Лю Цингэ: — Ни в коем случае не гони, не беги, не торопись, как ты это любишь делать. У Шэнь Цзю сейчас со здоровьем… Не всё ладно. — Отравление, — подсказал обнявший одной рукой пойманную подушку Учитель. — Да, точно, — припомнила шиму и для верности повторила: — Отравление. Оно на самом деле серьёзное, задеты меридианы и пострадало тело, Шэнь Цзю чуть не погиб. Он и сейчас на грани смерти, но об этом даже не упомянет, так что не вынуждай его перенапрягаться. Захочет постоять — пусть, посидеть — без проблем. Не пеняй ему на это и не тычь носом. — Понял, — согласился Лю Цингэ, который только сейчас узнал, почему Шэнь Цзю выглядит настолько нездоровым и быстро устаёт.       Нужно будет узнать, чем можно помочь. Наверняка есть лекарство! — Во-вторых! — продолжила щёлкнувшая его по коленке шиму, чтобы не отвлекался. — Когда закончите с делами, не мчитесь сразу обратно в школу на всех парах. — А куда тогда? — не совсем понял он. — В Нанкин, — с неясным намёком произнесла шиму. — Почему именно туда? — Кто из нас недавно экзамен сдавал? — раздалось в ответ возмущённое. — Потому что Нанкинский пейзаж — апофеоз искусства живописи! Шэнь Цзю нравится живопись, он оценит данную тобой возможность. До Нанкина от Янчжоу меньше шичэня на лошади, на мече долетите — моргнуть не успеете, даже крюк делать не придётся. Главное, не забудь с собой взять плед, на котором сидеть и которым можно укрыться, амулет тепла, чтобы поставить купол, а не мёрзнуть — рисовать на природе холодно, ещё захвати лёгкого вина, чтобы слегка кружило голову и раскрепощало, но не сильно… — Почему мне это в своё время никто не объяснял? — с искренним непониманием в голосе пожаловался «воскресший» Учитель.       Поймав возмущённый и вместе с тем одновременно весело-издевательский взгляд своей жены, он воскликнул: — Что? Моя фантазия закончилась на том, чтобы ты забеременела, — дальше я зашёл в тупик!       На миг побледневшая шиму втянула воздух сквозь зубы. — У них… так не получится. Чисто физиологически.       В палате стало откровенно некомфортно находиться. Вся весёлая атмосфера испарилась. Шиму уже хотела было вернуться к разговору, но не смогла, бросила мужу через плечо: — Вот ты зачем?.. Начинаешь, просила же! Мы с тобой это дома обсудим.       Глубоко вздохнувший Учитель посетовал: — Зачем я вообще рот открыл… — и больше не произнёс ни слова, глядя в окно.       Лю Цингэ знал, что Ци Пань, прилетев на Цанцюн с их командой, на Байчжань так и не появился. Пересёкся с Ван Иляном и вновь покинул школу. Не может быть, чтобы это не ранило его родителей.       Повернувшись к Лю Цингэ, который уже успел забыть, с чего они начали, шиму негромко завершила свою мысль напутственным: — Цингэ, учитывай немаловажное. Шэнь-шичжи глухой. Не нужно на этом внимание акцентировать, но не нужно об этом и забывать. Долго читать по губам ему тяжело, в темноте и полумраке вовсе невозможно, а языка жестов ты не знаешь. Самому ему тоже нелегко долго говорить, и для него это больная тема. Хочешь сблизиться с ним, предлагай больше того, что не требует слуха и диалогов.       Сев прямо, она уже спокойно продолжила: — Даже не сейчас, на будущее. Слетайте куда-нибудь. На охоте, — не ночной, а обычной — развлекитесь. В том же Нанкине или Гусу погуляйте, в столицы выберетесь, хоть на центральный рынок сходите. Шэнь Цзю нравятся интересные вещицы, экзотика, он в принципе украшения любит, может, приглянётся что… — Сейчас не время, — начал он, но был остановлен словами Учителя: — Война подошла к концу, Цингэ. Война закончилась, пусть пока что это ещё и не все поняли. Скоро грядёт последний бой, и пускай о нём узнают обитатели обоих миров, участников в нём будет немного. В том числе ты.       Подтвердившая это своим кивком шиму завершила мысль: — Нельзя же всё время делами заниматься, поверь, Шэнь Цзю сам не против был бы вид деятельности сменить и отдохнуть, особенно сейчас. Да. Особенно сейчас. Дай ему эту возможность, за неё он будет благодарен тебе, как никому другому, и уж точно не забудет. Поверь, такие вот прогулки и вылазки сблизят куда больше, чем книги.       Всё запомнивший Лю Цингэ прокручивал в голове самые важные пункты, но в итоге произнёс: — Спасибо. Я всё равно… Почитаю ещё немного. Начал уже, интересно, обсудить хочется, что он об этом думает, узнать.       Поднявшись со стула, шиму взяла со стола пустые тарелки из-под фруктов, которые они ему вчера занесли, и на его смущённый вопрос: — Это вообще нормально? То, что я… — Это нормально, Цингэ. Мы стараемся стать лучше ради тех, кто нам не безразличен. Главное, чтобы старания были взаимными.       Шэнь Цзю безразличен ему не был, ведь вызывал искреннее, чистое, яркое, ничем не замутнённое восхищение! Когда они дошли-таки до того, чтобы затронуть первую встречу в Бронзовом лесу и Лю Цингэ упомянул, что меч Сюя был его своеобразным кумиром, усмехнувшийся и покачавший головой Шэнь Цзю ответил просто: «Со своим кумиром нельзя встречаться — нужно хранить в мыслях его образ. Реальность может очень разочаровывать».       Однако Лю Цингэ не был разочарован ни капли. Наоборот.       И всё же, беседуя долго, он, то и дело забывающий о глухоте собеседника, сталкивался с тем, что у Шэнь Цзю и правда есть речевые затруднения. Ладно, он привык говорить лицом к лицу — в комнате, когда делать больше нечего, это было несложно, но иногда ему надо было повторять по два раза, иногда — использовать синоним, потому что слишком длинное слово читающий по губам собеседник никак не мог разобрать. Сначала это казалось рассеянностью и невниманием к разговору, равнодушием и скукой, но потом…       Лю Цингэ не испытывал к Шэнь Цзю жалости.       Жалость — слишком унизительное чувство для сильного и волевого человека, а меч Сюя был именно таким. Лишь чувство горечи, что человек такого ума заперт внутри него.       И сейчас, глядя на него, с такой вдумчивой лёгкостью читающего древние письмена — краткую песнь всего в пару выведенных ослабевшей рукой слов на теневой стороне Дома песен, — Лю Цингэ мог представить себе чувства их автора: Этой ночью не раз прикасались к циню руки — Одинокою тоской истерзали сердце звуки.       Это больно.       Неразделённые чувства — это больно. Чувства к врагу — ещё больнее. Лю Цингэ никогда не влюблялся, но мог представить ту муку, что приносили подобной силы чувства.       И агонию одного, когда другой погиб.       Помня всё услышанное в Библиотеке Бамбуковых анналов, он понимал, почему из всей лирики, созданной Ли Сы, осталась почти одна лишь любовная: это было выгодно Ван Иляну.       Лю Цингэ мог поклясться, что все высеченные здесь тексты — это те самые рукописи, которые бессмертный мастер Ван отдал Лю Бану в знак своей верности, а ещё чтобы заставить пламя в его сердце взметнуться до Девятых небес. И легче всего это было сделать, принеся те песни, в которых говорилось о переживаниях и муках, нежных чувствах к нему того, кого Лю Бан горячо и трепетно любил сам.       Едва ли Ли Сы, чей образ Лю Цингэ мог составить на основе древних летописей, хоть раз признался вслух в своих чувствах. Куда как скорее он доверил бы их молчанию бамбуковой дощечки и резца, излив на них всё, что его терзает: Полюбуйся на эти извивы у берега бурной реки, Что так пышно одеты бамбуком, зелены и густы. Благородный и сильный душою есть враг у меня, Мне его вовек не забыть, всё в нём для меня западня. Он точно резаный рог, что обточен искусным резцом, Как нефрит огранённый, до блеска натёртый песком! Величав он собою, степенен и важен на вид, Он достоинства строгого полон и нравом открыт. Сколь душою широк, как сердцем безмерно велик! Отважный воитель, он вершить ход битвы привык. Посмеяться умеет — он шутки искусство постиг — Но жестоким и грубым его не бывает язык. Благородный и сильный душою есть враг у меня. Но на его сердце из кованой бронзы броня.       Что скажешь после такого? Что сделаешь? Лишь сожмёшь меч так, что онемеет ладонь, и обернёшь всю свою боль и нерастраченную любовь на убийцу самого дорогого тебе человека — так предсказуемо.       Вану Иляну только это и надо было.       И что с ним сделаешь? Ничего. Все, кого он тогда обманывал, кого использовал, на чьих чувствах филигранно и бездушно играл — все мертвы.       Покачав головой от того, насколько же абсурдно всё порой случается, Лю Цингэ мельком мазнул взглядом по краткой — всего в один куплет, но от того не менее мучительной для генерала проигрывающего раз за разом царства — надписи: Разбиты в походе мечи, война совершает виток, Циньский князь выступает в поход на восток — Его ныне под нашей столицей полки, Грозные кони в броне, копья воинов тяжки, Погибнуть иль покориться нам суждено, Пока царства враг сокрушает и вяжет в одно!       Если закрыть глаза, наверняка можно представить ту последнюю для генерала Лю битву.       Гул барабанов! Быстрее-быстрее! Топот и грохот пехоты, дрязг колесниц, ржание лошадей!       Они всегда приходят с запада.       Закат, и солнце поливает землю алой водой, но скоро она должна смениться кровью, что впитается во взрытую ногами, копытами и колесницами почву. Уже на изготовке копья и мечи, колчаны полны, мрачно блестят секиры и серпы, мерцает бронза юйчан-кинжалов!       Земля задрожала, по ней поползли мрачные тени, что поглощали всё на пути, по защищающей последний рубеж армии Чу пробежала дрожь. Враг уже здесь, в единственном шаге от ключей к их столице. Поднялась пыль, и над косогором в закатном пожаре взметнулись чёрные знамёна княжества Цинь! На них скалил пасть Белый змей! — Луки на изготовку!!!       Им некуда отступать.       Клик ястреба! Маша крыльями, что заслоняли кровоточащее солнце, хищная птица опустилась на плечо князя Цинь.       Войска замерли друг против друга.       Главный стратег вражеской армии в вороново-чёрных доспехах стоял в боевой колеснице и, выехав вперёд, отпустил поводья быстроногой двойки коней-демонов.       Сердце колотилось в ушах.       Худые руки Ли Сы подняли лук и натянули тугую тетиву.       Бронзовый наконечник указывал точно в сердце сжимающего меч генерала Лю, а острый взгляд, в коем алым полыхали лучи заходящего солнца, уже пробил литые доспехи. И всё же он ещё дышит. Он будет сражаться до последней своей капли крови, он не отступит!!!       Стрела врага зло сорвалась в один миг с генеральским приказом: — В атаку!!!       Рёв армий! Ближе и ближе, топот и рокот, свист града стрел, треск щитов! Ржание столкнувшихся лошадей, грохот перевернувшихся колесниц! Мелькают знамёна! Гудят барабаны! Стрела ближе и ближе, уж видно её оперение. Первый замах меча и первый крик боли!!! Последний кровавый луч погибшего солнца, и мир окутала тьма.       А на слишком большом расстоянии, чтобы услышать сквозь оглушающий рокот двух столкнувшихся войск, тонкие губы изогнулись в вопросе: — О чём задумался? — раздался бестелесный голос бесконечно издалека.       Незаметно вздрогнувший Лю Цингэ осознал себя неотрывно смотрящим в зелёные, по-змеиному немигающие глаза напротив.       Шелестела листва. Сквозь неё пробивалось тёплое солнце, тихо пели птицы и стрекотали цикады — ни барабанного боя, ни грохота армий и лязга оружия, ни открытой раны закатного неба. В Поднебесной война, в ножнах тяжелеет меч, но человек напротив него — не враг.       Не враг… — Вспомнил кое-что, — увернулся от ответа Лю Цингэ, который не стремился делиться своими излишне ярко вспыхнувшими фантазиями.       Огненная ян-ци тревожно горела прямо под кожей, почти обжигала, обугливала изнутри, оставляя пустую оболочку. Под волосами по затылку стекла капля пота. Сглотнув вставшую в горле кровь, Лю Цингэ постарался аккуратно подняться в полный рост, чтобы его состояние не стало заметно, но в голове всё равно запекло, тело повело в сторону.       Только бы не случился рецидив…       Его ведь только для предотвращения «второй волны» искажения ци и оставили в лазарете ещё на неделю. Успокоиться, ему просто нужно успокоиться и переключить мысли, тем более что повод нашёлся тут же.       Читая следующий фрагмент о том, как пять княжеств объединились ради победы над гегемоном Цинь, Шэнь Цзю прокомментировал: — Какой заезженный сюжет: наступающая Армия тьмы под предводительством Главного злодея штурмует последний оплот Братства света, силами которого верховодит Главный герой — доблестный воитель без страха и упрёка. Он знает, что город обречён и сопротивление бесполезно, но стойко продолжает обороняться, дабы позорно не сдаться без боя.       Лю Цингэ, который свободными вечерами с удовольствием зачитывался подобными историями, оскорблённо парировал: — Это классика! — Это скукота, — отмахнулся Шэнь Цзю и изящно раскрыл веер, став особенно похожим на утончённого учёного с живописных полотен. — Тёмный владыка вырвался из тысячелетнего заключения, женщины решили, что кухня — не для них, демоны вторглись и учиняют расправу, а магические школы разбили доселе единый мир.       С насколько возможно нечитаемым выражением лица выслушав краткое жизнеописание как минимум Ван Иляна и своей шиму, а заодно оценку нынешней ситуации в мире и — дай Небеса — не предсказание будущего, Лю Цингэ… промолчал.       По сюжету самых любимых его книг дальше должен был появиться Избранный и всех от всего спасти.       Однако то ли в этой истории Избранный не был предусмотрен, то ли он ещё не добрался до нужного места в сюжете, чтобы начать действовать, — сиротой стать не успел или мстить пока некому — и приходилось сотрудничать с литературным критиком, который, обмахиваясь веером, с выражением вселенской скуки на лице пожаловался: — В конце Злодей либо погибнет на честной дуэли с Героем, либо раскается и начнёт творить добро. Сам же Герой окажется наследником или потомком могущественной династии, которую многие считали пресёкшейся, и в конце займёт престол, принадлежащий ему по праву.       А вот здесь, между прочим, можно поспорить!       Дождавшись, пока взгляд глухого собеседника вновь мельком зацепит его губы, Лю Цингэ начал: — Твоего Злодея до смерти запытали в казематах свои же, — намекнул он на невесёлую судьбу и трагичную гибель Ли Сы, — а Герой ради его спасения сам поднял восстание и, пускай взошёл на престол, не имел на тот никаких прав. В конце жизни он вовсе записал всё это, включая… — жестом победителя указал Лю Цингэ на краткую песнь, смысл которой впервые в жизни осознал лишь сейчас: На лесной поляне в ночи раскрылся Цвет персика нежный, пугливый, Трепещет под натиском ветра Зеленая талия ивы. Поутру ржёт не рассёдланный конь Вокруг ковёр благоуханный, В желанных объятьях нашей весной Я проснулся в цветах от счастья пьяный.       Сразу вспомнился рассказ Хэ Сина о том, как Лю Бан и Ли Сы повстречались в лесу, и тот факт, что вернулся Ли Сы только через неделю без единой царапинки.       Уже сделав несколько шагов прочь, он услышал стук камня о камень. Повернувшись, он с шоком увидел, как Шэнь Цзю с самым серьёзным выражением на бледном лице стирает прочитанную ими песню. — Эй?! — возмутился Лю Цингэ. — Чем она тебе не угодила?!       И подлетев, выхватил из чужой руки камень!       Напольные плиты окропила кровь. — Дай! — запоздало воскликнул красный, словно варёный рак, Шэнь Цзю, что на фоне зелёных одежд было особенно заметно.       Подскочив, он и с неясным отчаянием вперился взглядом в рассечённую ладонь, с которой слишком быстро и обильно текла — даже не красная — розовая кровь. У него недавно кровопотеря была? Хотя, о чём он, все признаки анемии на лицо. — Остановится скоро, — пробурчал Лю Цингэ, не зная, что ещё сказать в такой ситуации.       Шэнь Цзю чай не девчонка, утешать его не надо, а от пореза уже к их выходу в город и шрама не останется: всё же он заклинатель с золотым ядром.       Размахнувшись и выбросив камень прочь в шуршащую рощу, Лю Цингэ спросил: — И что тебе не понравилось? — Это никто не должен был увидеть, — смущённо — смущённо, Лю Цингэ мог поклясться в этом, поклясться! — ответил Шэнь Цзю.       И снова перевёл взгляд на ладонь, в которой уже собралось красное озерцо.       Бескровные губы у него тряслись. Явно разозлившись, он стряхнул кровь, так что та забрызгала пол, и, сунув окровавленную руку Лю Цингэ буквально под нос, потребовал: — Ты ранил, ты и лечи.       Взгляд и тон не предполагали отказа. Серьёзно? — У тебя золотое ядро есть, — напомнил Лю Цингэ, на что буквально посеревший Шэнь Цзю ответил: — У меня есть… отравление. Которое я получил, стараясь придумать, как бы поменьше твоих шиди отправлялись на новое перерождение…       Ладно-ладно, он понял! Так уж и быть, раз сам виноват…       Бурча про себя, Лю Цингэ встал спиной к груди Шэнь Цзю, чтобы их руки располагались параллельно в одном направлении и ци текла свободно, положил оцарапанную кисть в собственные ладони, нажав большими пальцами на точки выхода ци. Направил энергию в кончики пальцев, наблюдая за тем, как кровь неохотно останавливается. Ну. И что ты никак не затягиваешься? Лю Цингэ усилил поток энергии. Края раны нехотя начали сходиться, зарубцовываться, и не остановиться же, скажет ещё, что шрам ему оставил, да и…       Нельзя на руках глухого шрамы оставлять: это Лю Цингэ понял при первом прикосновении.       У Шэнь Цзю, казалось, самые мягкие руки на свете. Кожа на ладонях и пальцах тонкая-тонкая, вот-вот порвётся, розоватая и настолько нежная, что малейшее прикосновение к ней должно причинять боль. Даже не соцветия яблонь или груш — они слишком грубы для сравнения — но тончайшие лепестки слив и вишен.       Вероятно, из-за жизни в поместье Акации от Шэнь Цзю исходил сильный запах лекарственных трав, но руки, что оказались так близко к лицу Лю Цингэ, пахли иначе. Спелыми осенними фруктами, персиком и абрикосом, немного сандалом, из которого был сделан веер, — этот аромат он помнил ещё из Бронзового леса. Причём что… Это не фруктовый запах. Это масла.       Не удержавшись, Лю Цингэ провёл собственным мозолистым пальцем по нежнейшей коже — руку рывком попытались выдрать! — Да не дёргайся ты! — потребовал он и не нашёлся с оправданием своим действиям. И только потом вспомнил, что стоит к глухому спиной.       Тот яростно и безрезультатно пытался забрать свою руку, а прикладывающему не так уж и много усилий, чтобы её удерживать, Лю Цингэ в голову пришла мимолётная гадкая мысль: словно ребёнка держишь. Он пихается, старается, злится, пыхтит, а сделать ничего не может.       И делай с ним что хочешь.       Шиму на это вечно пеняла Учителю.       Когда тот по отношению к ней проявлял физическую силу, пусть даже играючи, не всерьёз, шутки ради удерживал, уйти не давал — шиму в какой-то момент, если Учитель не прекращал, залепляла пощёчину. Хлёсткую, наотмашь. Та отрезвляла мгновенно и потом не проходила неделю. Шиму говорила с неизъяснимой болью в голосе: «Прекрати… Сколько раз просила. Ты не понимаешь, ты и не поймёшь никогда, что это такое, когда ты не можешь оказать сопротивление, потому что ты слабее. Банально физически слабее. В разы, понимаешь? Тебя схватили, а ты только изворачиваться и можешь. Хоть что делай — бесполезно».       Откинув от себя эти странные мысли и списав всё на то, что Шэнь Цзю просто намекает отпустить его руку, а не всерьёз пытается освободиться, повернувшийся к нему лицом Лю Цингэ уже успел собраться и придумал ответ: — Платок есть? Кровь оставшуюся стереть надо, я так не вижу, сколько ещё лечить.       Переставший трепыхаться, весь напряжённый, точно одеревеневший Шэнь Цзю вынул из-за пояса платок.       Стерев тем кровь, Лю Цингэ нехотя вернулся к лечению. Это горные лорды и старейшины пиков могли себе позволить свободно передавать другим ци, да ещё и не через даньтяни, а он — нет. Энергии это забирало много, но большая её часть растворялась в окружающем пространстве, так что адресата достигала десятая доля. Если бы он прикоснулся к спине или груди, то через средний даньтянь передал бы половину ци. Без потерь же только… Нижний даньтянь. Совместное совершенствование — там даже в плюс выйдешь.       Отпустив руку, когда на нежной ладони не осталось и следа, Лю Цингэ услышал за спиной: — Песня — пошлость. И либо Герой и Злодей свернули не туда, либо этот критик предвзят.       Припомнив, что где-то в это же время старейшина Ван использовал артефакт Лабиринта, чтобы свести «Героя» и «Злодея» — причём «свести» их в другом смысле этого слова и с другими целями! — Лю Цингэ последовал за направившимся прочь собеседником и, когда тот обернулся ему вслед, произнёс: — Зато оригинально, а ты жаловался. Кстати, кто из них двоих это писал?       Чуть скрививший губы Шэнь Цзю спрятал лицо за веером, что было воспринято как признание им своего поражения. — Интересно — вернись и посмотри.       Однако прежде, чем Лю Цингэ — которому правда стало любопытно, а на которой стороне, солнечной или теневой, они читали песню, — вернулся, он услышал: — Это не могло длиться долго, — с чего-то вдруг решил Шэнь Цзю, явно не зная некоторых исторических деталей, но, дочитав следующую песню по солнечной стороне, сменил мнение: — Или могло. Там, у восточных ворот, зеленеют ракиты — Ветви их скрыты густою и пышной листвою. Встретиться в сумерки мы сговорились с тобою, Звезды рассвета блестят над моей одинокой главою.       Напротив него был ответ — гневное и почти оскорблённое, едва не прорезающее камень насквозь, но оправдание: Нет у меня кроме тебя иной любви, А что люди говорят — лгут они, Во дворце в ту ночь, как всегда, царила суета, Так что чужим байкам не доверяйся ты спроста, Эти речи, слышишь, отклони! Не считай их сплетни правдой, помяни: Всё, что люди ни болтают обо мне, лгут они. Что их речи? Толки лживые одни! — Разве Ли Сы в чём-то ложно обвиняли? — никак не мог ничего такого вспомнить Лю Цингэ, на что услышал: — Во всём, чём только можно.       Раздражённо щёлкая веером, Шэнь Цзю пересказал вычитанные им откуда-то слова: — Сыма Цянь пишет, что, Ли Сы был очень завистлив и убил своего талантливого собрата, с которым прежде вместе учился и над которым насмехался из-за проблем с тиксие. — С чем проблем? — не разобрал Лю Цингэ последнего слова, на что получил яростный взгляд, щелчок захлопнутого веера и ответ по звукам: — Проблемы. С дик-ци-ей. Заикание, — под конец пожал Шэнь Цзю плечами и перешёл к следующей песне — одной из самых поздних. В ней, точно вырубленной в камне, уже не было ни счастья, ни надежды на него. У врат могильных разрослись дикие сливы, Слетясь на них, грозят бедою совы. Правитель твой неправый и недобрый, Все люди обличать его готовы. Всем в Цинь известно, что не существует на него управы, Ведь издавна таков твой юный император нравом. Мудрым словам не внемлет он, но вскоре, Поверженный, о них он вспомнит в горе.       Следующая песня была последней на солнечной стороне, начертанная едва заметно, то и дело прерывающаяся, скачущая, словно сил в руках писца не осталось ни капли, словно каждое слово причиняло боль: В тумане восток ещё не сверкает в лучах, Заспанный, он из-под тигриной шкуры нехотя выполз и первое, что в руки попалось, набросил на себя впопыхах; Сорочку спутал с халатом своим — Оказалось, приказ императора прислали за ним. Я пенял — тебе ведь тяжкая хворь всё сильнее грозит, Напоминал — твоё утомлённое сердце опять заболит. Я частоколом из ив обнёс наш город-оплот, Шёл мимо дурак — остерёгся и тот! А молодой император когда день, когда ночь не поймёт, Со светом не будит, так ночью зовёт! И вот, то не ветер порывист и буря дика, То мчит колесница как вихрь седока. Я долго глядел на путь, что в столицу ведёт, На сердце камнем лежали печали и гнёт.       Он ведь не вернулся.       Оделся наспех, волосы собрал, даже не взглянул на прощание, молча вышёл за дверь — и навсегда.       Лю Цингэ, что столько раз читал строки о последних днях Ли Сы на свободе, что знал о его настоящей смерти благодаря тому, что ему поведали в Библиотеке Бамбуковых анналов, он лишь теперь осознал, что строки перед его глазами — последние обрывистые, нечёткие столбцы среди всех, что изрезали стены дома, — это и есть то самое письмо, что дошло до Лю Бана лишь многие месяцы после смерти того, кто ему писал. Что попало к нему из рук убийцы: Горько мне, тошно в разлуке с тобой, Знаю: назад не вернусь я живой. Думал, что, руку сжимая твою, Встречу в Янчжоу я старость свою. Клятву быть вместе в душе я храню, Только исполнить её не смогу.       То было его последнее письмо. Последние горькие слова, которые удалось прочесть неисправимо поздно. Сейчас Лю Цингэ знал, что это оно — то самое не отправленное, перехваченное «евнухом Чжао» послание, вслед за которым в жизни главного советника Цинь была лишь темница, пытки и смерть.       От переизбытка всколыхнувшихся чувств, которые всегда настигали его в Доме песен, Лю Цингэ опустился на пол и прислонился к каменной кладке.       Шелестели листья бамбука. Та листва, что осыпалась, позёмкой кружилась над выщербленными плитами пола и легкокрыло неслась в одну ей известную даль.       И им нужно продолжать идти.       Лучи солнца освещали изнурённое лицо его тяжело болеющего спутника, порозовевшие от бессонной ночи — многих бессонных ночей? — белки глаз и краешки век, устало темнеющие синяки под впавшими глазами. Светлые и выразительные, с пронзительным взглядом, от которого не спасли бы ни доспехи, ни щиты, сейчас они были затуманены от раздумий.       Лишь мельком взглянув на него, Шэнь Цзю отвёл взгляд от последнего столбца иероглифов, которые, казалось, перечитал уже множество раз, и, взмахнув веером, направился прочь. Взметнулась листва, зашевелились тени, зашелестели полы одеяний! Хрупкий силуэт того, кто медленно и прямо на его глазах умирал, быстро терялся в дымном сумраке вечера. — Стой! — крикнул он молча уходящему в спину!       Смешно… Разве его услышат? Разве послушают?       Он бегом догнал шагнувшего за порог спутника, а тот лишь взглянул в полутёмный провал за их спинами и с проскользнувшей в легковесном голосе усмешкой спросил: — Не хочешь без меня дальше идти?       На что с дрогнувших губ сорвалось только одно: — Не уходи больше один.