Беззвучный режим

      Не успев за оставшийся вечер узнать всё, что требуется, зато вдоволь насмотревшись на запрудивших окраины нищих беженцев, которых в Янчжоу, как и в Кантоне, оказалось неописуемо много, и повсеместно просящих подаяния безруких-безногих калек, изуродованных войной, Шэнь Цзю и Лю Цингэ приняли решение переночевать на одном из постоялых дворов. Проблемой стало то, что из-за наплыва тех же беженцев, только состоятельных, среди всех обойдённых ими мест единственный свободный номер нашёлся лишь в одном. — Там хоть кровати две? — уже из последней надежды спросил обмахивающийся веером, то и дело оглядывающийся Шэнь Цзю, который мечтал уйти куда угодно, лишь бы подальше от той толпы, что забилась в обеденное помещение на первом этаже.       Было душно, смердело потом и тухлой рыбой. За подол дасюшэна гниющими от яда горькоряски руками, что поросла во многих озёрах, его дёргал безногий нищий, которых в таверне было как мух летом. Ноги самого заклинателя ныли от целого дня пешком, а социальная батарейка горела предупреждающим красным, намекая на минимум оставшегося заряда.       Обнаглевшая женщина, что стояла «на ресепшене», сначала стреляла глазками в них обоих, не зная, кого выбрать, потом, услышав от Шэнь Цзю пару неласковых, резко охладела к нему и переключила внимание на Лю Цингэ, но тот на неё не смотрел вовсе, всё оглядывая калечных.       Шэнь Цзю, с первого взгляда определив, кто ранил семерых из девяти попрошаек, знал, что жить им осталось меньше недели: подавляющее большинство демонов имели железы со смертельным для людей ядом. Так как раненые зачастую умирали именно от него, а не от самих травм, токсикологии Шэнь Цзю уделял особое внимание.       Разочаровавшись их с Лю Цингэ равнодушию, хозяйка постоялого двора пригрозила нищему прятавшейся под стойкой палкой и, добившись, что тот уполз на гангренозных руках за дверь, чтобы через пять-семь дней издохнуть, разбила надежду проводившего его взглядом и запоздало обернувшегося Шэнь Цзю словами: «…ать одна. Хотите второе место — платите за матрас». — Мы берём номер на двоих, а вы ещё хотите содрать с нас деньги за матрас? — недобро уточнил Шэнь Цзю, едва сдерживаясь, чтобы не перегнуться через стойку. — Либо оформляйте на одного и за отдельную плату давайте второй набор постельного, либо оформляйте на двоих, но без выкрутасов… «Если оформите номер на одного, второго мы имеем право выгнать».       На что, на что вы там право имеете?       Выглядящий как-то неважно Лю Цингэ, явно не оценивший сложившейся ситуации, нарываться на конфликт в родном городе не желал, поэтому, подключившись наконец к разговору и перестав пялить глаза на нищих, уверил: «Я заплачу, только давайте быстрее. У меня есть деньги». — У меня тоже, — подтвердил повернувшийся к нему и захлопнувший веер Шэнь Цзю, дотошно уточнив: — У меня нет лишних денег. «Тебе жалко».       О, нет!       Ему не жалко, однако Шэнь Цзю не позволит дурить себе голову только потому, что они двое выглядят как толстосумы, с которых можно стрясти сверх меры. Он знает цену блестящей монете и не отдаст ни одной лишней, если ту просят ни за что. Это была уличная школа, и не молодому господину клана Лю её понять.       Подошедший хозяин постоялого двора с явной военной выправкой шепнул на ухо жене, из чего Шэнь Цзю прочитал лишь: «…ятый молодой господин, с ума сошла так с ними разговаривать. Будь поласковей», после чего спохватившаяся «администратор» добавила: «Но мы можем… мы сейчас же найдём дополнительный матрас, и подушку с одеялом, и постельное бельё. Найдём. Об этом не беспокойтесь».       Шэнь Цзю уже хотел было спросить, что по поводу оплаты, но Лю Цингэ завершил обсуждение словами: «Мы берём номер на двоих со всем, что вы перечислили. Оплату…» — Пополам, — тут же вклинился Шэнь Цзю, на что Лю Цингэ подтвердил: «Вы слышали. Проводите нас».       Протиснувшись по лестнице мимо двух спускающихся постояльцев, от которых разило выпивкой, и зайдя в комнату-клетушку, где только та кровать и стояла, Шэнь Цзю тут же уточнил: — Кровать моя.       Прислонившийся к стене и трущий нездорово раскрасневшееся лицо после подъёма по лестнице Лю Цингэ, которому наверняка будет несложно на полу поспать, спросил: «Я не возражаю, но с чего вдруг так».       На что Шэнь Цзю сел на край узкой постели, чувствуя каждый комок в матрасе, зажёг импульсом ци свечу на полу рядом и с присущей ему в такие моменты наглостью заявил: — Мне мёрзнуть нельзя. У меня здоровье слабое. Заболею и умру.       Всем своим видом выражая неприятие к чужой излишней избалованности, Лю Цингэ — которому сейчас целитель не помешал бы — начал готовить спешно принесённую постель в противоположном конце комнаты — до которого был один шаг — и, повернувшись к нему лицом, произнёс: «Умереть от болезни позорно. Физической или духовной — не важно». — А от старости? От искажения ци? — с ленцой спросил Шэнь Цзю, стягивая с себя сапоги и дасюшэн, которым собирался укрыться вместо пропахшего не пойми чем одеяла.       Ему, в отличие от «пятого молодого господина», услужить не поспешили.       Бросив подушку — перьевую, к слову, — на свежий матрас, рухнувший на тот сидя Лю Цингэ отчеканил: «Старость — болезнь тела, искажение ци — болезнь духа. Воин может пасть лишь в бою с иным воином». — А со мной?       Лю Цингэ не понял вопрос. Потёр лихорадочно раскрасневшееся лицо, взмокший по линии волос лоб, буквально содрал с себя плотный цзяньсу со словами: «Открой окно. Душно невозможно просто», — на что откровенно зябнущий Шэнь Цзю приоткрыл щёлку и, как-то рассеянно взглянув на него, ответил с присущей ему честью: «Ты тоже воин. Хотя едва ли последний бой с собственным шисюном станет поводом для посмертной славы, но уж лучше принять смерть от твоих рук, нежели с позором быть сражённым болезнью».       Шэнь Цзю ничего не сказал. Пожал плечами только и улёгся поудобней, но слова Лю Цингэ запомнил.       Наблюдая, как тот тоже ложится, он увидел: «Туши свечу». — Нет.       Привстав на локте, не понявший Лю Цингэ уточнил: «Ты ещё что-то сделать хотел. Может, завтра». — Нет, — мотнул Шэнь Цзю головой и, вспомнив, сел на кровати, чтобы заплести на ночь волосы и не возиться с ними с утра. — Я сплю со светом. Всегда. Мешает, повернись к стенке.       В своей комнате в поместье Акации и на постоялых дворах — абсолютно всегда он спал со свечой или ночной жемчужиной, потому что кромешная тьма и тишина по пробуждении без возможности хоть как-то ориентироваться в пространстве расшатывали нервы прямо с утра и портили весь день напрочь.       Лю Цингэ, которому он это пояснять не стал, бросил напоследок: «Ты как ребёнок, честное слово. Темноты боишься».       Пускай думает, что хочет. Му Цинфан поначалу тоже удивлялся.       Вынужденный делить одну комнату с посторонним мужчиной — пусть даже Лю Цингэ погрузился в беспокойный сон сразу, как только улёгся в позу «солдатика», — ожидающий бессонную ночь и уже весь искрутившийся на комковатом матрасе Шэнь Цзю безумно желал переместиться на хребет Тяньгун, дойти до пика Цяньцао и осторожно, чтобы не помешать сну Му Цинфана, открыть дверь ключом от дома.       От дома.       Не от приёмного покоя старшего адепта Цяньцао. Не от поместья Акации.       Ключом от дома, чтобы тихонько вернуться в свою комнату.       Му Цинфан сказал, что, даже когда Шэнь Цзю перейдёт на Цинцзин, он может оставить комнату за собой. И ключ от дома может оставить. Может приходить, жить, если захочется, оставаться на ночёвку, хранить вещи — что хочет делать!       Что обычно делают дома? То и Шэнь Цзю мог делать.       У него дома никогда не было: раннего детства с матерью он не помнил, потом были продуваемые всеми ветрами халупы, были места под мостами, звериные норы в лесу и шалаши, было поместье Цю, а в нём — комнатушка для рабов, господская спальня, что хуже Диюя, и покои Тан-эр, но те — больше всех иных мест желанные для сна — храм, где он мог по-собачьи свернуться в ногах своей госпожи поверх одеяла или у изножья постели-алтаря.       Сейчас же у него появился дом.       Шэнь Цзю не знал, как благодарить Му Цинфана за это. За всё как благодарить?! Он просто не знал!       Он даже не мог сформулировать то, как к кому он относился к целителю, ведь… Они друг другу чужие люди. Чужие, их ничто не связывает, а между тем столько, сколько Му Цинфан для него сделал, не делал никто прежде и вряд ли ещё кто-то когда-нибудь сделает!       Му Цинфан с хирургической точностью отсёк омертвевшие ткани с его искалеченной души, обнажив ещё живые участки и позволив им зарасти. Он надсёк в ней воспалённые нарывы, очистил их от гноя, промыл раны, перебинтовывал! Убрал грубые рубцы, чтобы те не беспокоили владельца, не изводили ночами, служа вечным напоминанием о пережитом.       Му Цинфан действительно способен исцелять не только тела, но и души. Он был прекрасным врачом. Но в глазах сяо Цзю он стал прекрасным отцом.

***

      Из покоев в конце коридора раздавался приглушённый детский рёв.       Ускорив шаг так, что забряцали доспехи, Лю Бан прошёл мимо почтительно ожидающих слуг, двое привратников отворили створки дверей классных покоев! — Бо-о-ольно! Учитель! Больно!!! — то надрывно выл, то срывался на визг зарёванный младший принц. — Добродетель рождается из наказаний, — раздался бесстрастный ответ главного советника и императорского наставника-воспитателя.       Сидя на бамбуковой циновке перед низким столиком, Ли Сы хладнокровно отточенными движениями лупцевал провинившегося ученика ферулой по распухшим красным ладоням. Увидев вошедшего, он прервал наказание.       Склонившись в надлежащем поклоне, пленённый и разжалованный генерал, а ныне наместник Янчжоу поприветствовал главного советника своего невольного Владыки и отрапортовал: — С донесением о юго-восточных границах прибыл.       В ответ сдержанный кивок. Ни взгляда, ни жеста, которые можно было как-то своевольно интерпретировать. Просто главный советник. Просто наместник области. Просто встретились для передачи донесений.       Позволив дующему на отбитые ладоши ученику подняться с колен, чуть перегнувшийся через столик Ли Сы крикнул в коридор: — Чжао!       Хм. Кто-то новый.       Послышались негромкие шаги, и на пороге почтительно возник евнух. Склонившись в глубочайшем поклоне, ладно сложенный юноша-чжаосец семнадцати вёсен с едва заметной диковатой улыбкой на хищном лице поднял на присутствующих в покоях непроглядно чёрные глаза.       Лю Бан нахмурился. Нехорошие глаза — словно сутемень колдовская. — Забери младшего принца, — раздражённо распорядился Ли Сы, застучав по столу ферулой, отчего наказанный явно за дело ученик заикал пуще прежнего, размазывая ладошами слёзы.       Подбежав к присевшему евнуху Чжао, он показал тому всего-то покрасневшие, даже без волдырей и лопнувшей кожи, руки. И чего рёву столько было? Слуга тихонько заохал, но разумно не стал ничего говорить о произошедшем в присутствии главного советника, однако не это покоробило.       Всё те же глаза.       Равнодушные к пусть и незначительной, но боли шмыгающего носом ребёнка, его глаза чёрными дырами пустели на сочувственно улыбающемся лице. Евнух Чжао быстренько увёл младшего принца в коридор, откуда уже раздалось медово-тягучее, вкрадчивое: — Плохой учитель опять бьёт вас?       Ли Сы нахмурил аккуратные брови. — И ты позволяешь ему жить после подобных речей? — усомнился в ясности рассудка своего друга Лю Бан, на что, к своему удивлению, услышал тяжёлый вздох.       Выгнув затёкшую спину и покрутив шеей, на которой виднелись тонкие белёсые шрамы от срывавшейся в годы обучения стрельбе тетивы, Ли Сы покрутил уставшее запястье, чтобы с неприязнью и недовольством ответить: — Его высочество слишком привязался к этому евнуху. Чуть кого иного к нему приставишь, такую истерику закатывает, что все собаки на псарне лай подымают. Владыка тоже к нему благосклонен, обсуждать его волю этот подданный не вправе.       Поднявшись с циновки, он заметил: — Зато! Есть кое-что, что я хотел бы обсудить с тобой.       И начал собирать со своего столика в ларец связки бамбуковых дощечек и свитки из лоскутов шёлка, бросив сверху ферулу. — За что ты его так? — поинтересовался Лю Бан, глядя на ту и желая наконец перевести тему. — Видишь писчий песок? — мотнул Ли Сы подбородком в сторону ученического столика чуть в отдалении. — Глянь, что на нём.       Подойдя и взглянув в короб, где был насыпан песок, на котором его высочество учился каллиграфии, Лю Бан с удивлением обнаружил на нём заместо иероглифов рисунки. — Ему следовало бы всыпать за это батогов, а потом отрубить мизинцы, — произнёс Ли Сы и захлопнул резную бронзовую крышку, — а за все сотворённые им деяния вместе — отрезать нос, как поступил Шан Ян, карая наследника своего князя. Я с ним слишком мягок. Да, я достаточно учён, чтобы наставлять правителя, но у меня не хватит способностей, чтобы восполнить его недостатки.       Голос у него был невесёлым, что неудивительно. Владыка, несмотря на то что принимал лекарства из ртути, чувствовал себя всё хуже и хуже.       Уже отойдя к двери в смежные покои, сморщившийся Ли Сы потёр часто ноющее правое плечо, которое неизлечимо травмировали годы с луком в руках и, словно несущественную мелочь, бросил через него между делом: — И да. Я рад… Рад, что ты здесь.       Молча улыбнувшийся в ответ Лю Бан, который и сам был рад встрече, пускай и предпочёл бы, чтобы та произошла в Янчжоу, без чужих глаз и ушей, собирался спросить, что именно с ним хотели обсудить, когда уже со стороны окна, где был разбит пышный сад, раздался поток жалоб: — …хотел поиграть, мне скучно, скучно! Я уже сделал своё задание, я хотел закончить и пойти гулять, а учитель!.. Учитель сказал делать ещё! — всё ещё жаловался возможный будущий император, которому в свои десять лет было недостойно размазывать сопли от подобной ерунды. — Помнишь, ещё до объединения империи Владыка приказал вырыть канал между реками Сян и Ли? — перебили детский голос увлечённые слова загоревшегося новой идеей Ли Сы. — Позже прорыли ещё один канал в Сычуани!.. — Ты решил заняться гидроинженерией? — понял, о чём пойдёт речь, Лю Бан, который пытался прислушиваться к речам в саду, но улавливал лишь обрывки того, как ведущий принца за руку евнух сетовал и пытался развеселить ребёнка: — Ай-я, давайте сначала выполним все скучные задания вашего учителя, а потом я поиграю с вами во всё, что вы захотите.       Зачем вести ребёнка учиться в сад, где его столько всего будет отвлекать, где столько развлечений, которые под запретом? Он ведь ещё пущий рёв подымет, что поиграть в обещанные забавы хочется, пока над заданиями сидеть будет обязан.       Странное решение… — …Ирригация позволит оросить больше земель! — объяснял свою задумку Ли Сы, которому из соседней комнаты за бренчанием и перестуком бамбуковых табличек было ничего не слышно из сада. — В долине между реками Цзин и Ло земли засолены и заболочены, канал между ними устранит это и позволит увеличить площадь пахоты за счёт бывших болот и солончаков, урожай возрастёт, а значит, возрастёт и численность населения! — Ты рассчитываешь исключительно на мелиорацию? — уточнил Лю Бан, который знал расстояние между указанными реками и сомневался, что орошение будет единственной функцией канала, и оказался прав: — Нет конечно! Это будет новая транспортная артерия! Более того — в случае нового наводнения на Хуанхэ канал уведёт излишки воды.       Помня недавний разлив Хуанхэ, затопивший земли на сотни ли вокруг, погубивший урожай и ставший причиной начала повальной эпидемии, Лю Бан уже хотел было уточнить, какую систему дамб собираются возвести, когда в голову вгрызлось нытьё: — А манго и папайю дашь? Дашь? — продолжил канючить из сада изнывающий от тоски младший принц. — Ну дай! — Ну как же, ваш учитель запретил вам есть сладкое до обеда, — с сомнением начал было следящий за ним евнух Чжао, на что раздался капризный визг: — Но я хочу, я хочу! Хочу!!!       Лю Бан поморщился. В груди ярким костром вспыхнуло недовольство, потекло огнём по венам. — Ну-ну, будет вам, ваше высочество, — тут же со сладостью в голосе, способной сравниться с мёдом и патокой, принялся успокаивать младшего принца евнух Чжао. — Раз вы того желаете, никто во всей империи не посмеет вам перечить. — Да куда же я убрал этот план?! — воскликнул начавший раздражаться Ли Сы, на чьих рабочих местах всегда царил хаос. — Специально же поближе положил тебе показать. — Как он выглядел хоть? — крикнул привставший Лю Бан, который уже хотел подойти к окну, когда услыхал грохочущий стук повалившихся с полок бамбуковых дощечек и ругань сквозь них, из которой удавалось выцепить лишь: — Да что ж ты будешь делать… Полтысячи слуг и рабов во дворце, кто б хоть прибрался здесь! Не иди сюда, ноги сломишь. Сам разберусь.       Лю Бан фыркнул, да так и не дойдя до окна, сел на место.       Можно подумать, Ли Сы хоть кого-нибудь допустит до своих рабочих мест, а у него самого до конца дней руки не дойдут.       Вспоминая круглые покои на третьем этаже павильона Вэньчан, полностью оборудованные под рабочее место, где было ни пешком не пройти, ни на колеснице не проехать, он только махнул рукой.       По голосу слыша, что Ли Сы не прибило, и скользнув взглядом по шёлковым полотнам рядом, он взял одно из них и, развернув, уведомил: — Здесь лежит какой-то план строительства канала.       Шорох и грохот из смежных покоев затихли. — Кто инженер? — Некий Чжэн Го.       Спустя непродолжительное молчание раздалось нейтральное: — Это оно.       Кто б сомневался.       Вышедший Ли Сы, чьи придворные чёрные одеяния успело не только примять, но и припылить, сел напротив и, протянув здоровую левую руку к плану, уже хотел было тот забрать, но Лю Бан завёл руку с картой за голову и, глядя в полные возмущения глаза, невинно уточнил: — Почтенный советник блистает талантом в сотворении хаоса из порядка. — Почтенный генерал в том преуспел не меньше, — вернул ему подсечку Ли Сы и, уже в общих чертах уведомлённый о недавних событиях в Янчжоу, протянул руку и уточнил: — Это правда, что южные мятежники пленили твоего отца и пригрозили в случае, если ты не сдашься, сварить его заживо?       Положив шёлковое полотно на ожидающе протянутую ладонь, Лю Бан отмахнулся: — Правда. Я в ответном послании сказал, если они непременно хотят сварить живьём моего старика-отца, пусть соблаговолят уделить и мне чашку похлёбки.       Безмолвно рассмеявшийся Ли Сы обречённо закрыл глаза. — Всё настолько плохо? — А с чего вдруг станет лучше? — только и произнёс Лю Бан, не желая больше развивать эту тему, и углубился в изучение развёрнутого на низком столике плана. — И сей благородный муж яро убеждал меня, якобы люди способны учиться и развиваться, — припомнил ему Ли Сы. — Самому от своих слов не смешно? — Предлагаешь снова поднять эту тему? Начать обсуждать идеологии, что лучше для народа, а что — для государства? — он почувствовал вспыхнувшее в груди знакомое раздражение, но мягкое прикосновение к щеке отбило желание спорить.       Шёлково-нежные пальцы — словно не они были покрыты мозолями от струн циня и писчего резца, тетивы, рукояти меча и поводьев. Невольно склонив голову, чтобы ощутить касание сильнее, он вздрогнул от незамысловатой ласки, когда простое прикосновение сменилось поглаживанием. По спине и рукам ползли мурашки. — Не будем спорить, — решил Ли Сы и отнял руку, едва не заставляя потянуться за той. — Не сейчас так точно. — Тогда прекратим эти речи. Лучше скажи, это конечный вариант? — уточнил Лю Бан, начав изучать проект, сметы к нему и подсчёт необходимых ресурсов, в том числе людских. Сидящий напротив Ли Сы подтвердил: — Да, проект канала уже полностью подготовлен, я его утвердил, только не заверил своей печатью. Хотел узнать твоё мнение. — Кто будет работать? — задал Лю Бан волнующий его больше всего остального вопрос. — Одно из двух. Либо в перечень повинностей помимо работы на строительстве Великой стены и дорог будет введена работа на рытье канала… — Народ будет недоволен. — Народ никогда не бывает доволен, — отмахнулся Ли Сы от его слов, словно от назойливой мухи. — Это не мешает ему с удовольствием пользоваться высаженными шелковицами, садами, вырытыми десятилетие назад каналами и проложенными дорогами. Отцы прольют пот и кровь, десять тысяч поколений их потомков будут вкушать плоды. — Уверен, что получится? — Даже если не трудовая повинность… В рабах недостатка никогда нет.       Что правда, то правда: то, сколько миллионов свободных людей при Ли Сы было обращено в рабство, не поддавалось исчислению. В большинстве своём это были военнопленные или крупные государственные преступники, но даже так их число в империи зашкаливало.       Самому Лю Бану повезло, не более чем.       Он помнил, как в день падения царства Чу, оглушённый рёвом столкнувшихся войск, ржанием лошадей, грохотом колесниц, прочитал по губам вражеского главного советника: «Генерала Лю брать живым. Я ему задолжал».       Что?..       Как Ли Сы себе это представляет, он будет биться насмерть!!!       Наброшенный неясно откуда аркан вмиг стянул его по рукам прямо в генеральской колеснице. Ловчий — вооружённый всадник из его же собственного войска — прикрепил конец верёвки к седлу и прежде, чем кто-либо сориентировался, сорвался в галоп!       Лю Бана протащило головой вперёд через весь разрушившийся пехотный строй!!! Удар, падение! Поволокло по земле!       Мать твою!       За спиной под грохот боевых барабанов раздалось громогласное: — По военному закону Чу пленение или умерщвление генерала карается смертной казнью всему его войску. Приказ — вернуть генерала!       Ли Сы, сукин ты сын!!! — Сомкнуть фланговые ряды и взять отряд генерала Лю в кольцо, — раздался полный спокойного величия приказ циньского князя.       Восседая в седле с достоинством, с коим пристало возвышаться на троне, он опустил решительный взгляд больших глаз на притащенного к его ногам, дышащего сквозь сжатые зубы вражеского генерала, которого с трудом удерживало трое навалившихся пехотинцев. Изогнув брови, чей решительный разлёт говорил о недюжинной силе характера, князь с улыбкою отметил: — Ваши войска — острейшее копьё царства Чу. Однако толк от копья, коли его наконечник обломлен? — Арканить противника, чтобы деморализовать войско и вынудить стражу броситься следом?! — в ярости заорал доведённый до бешенства услышанными словами генерал Чу, на что князь Цинь расхохотался! — Ли Сы тебя и не заарканил. Он тебя охомутал.       Раздался сдавленный хохот, кто-то негромко заулюлюкал. Перед глазами всё покраснело от ярости.       Ударом локтя с хрустом сломав пехотинцу челюсть, он освободил руку, сверху навалилось ещё двое! Гул барабанов! Крик войск! Вокруг — чёрные знамёна! — Я не скотина!!! — Что глотку рвёшь? — со злым весельем спросил подъехавший на запряжённой хрипящими лошадьми колеснице вражеский советник и под понимающе-задорным взглядом своего владыки зычно отдал приказ своей страже: — А вы что стоите?! В цепи Лю Бана! Чтоб пальцем шевельнуть не мог. Если сбежит, навредит себе или совершит самоубийство — каждого ответственного заживо сварю в кипящем масле. Выполнять!       Пятеро набросившихся элитных стражников со спиной тигра и поясницей медведя скрутили его, заткнули рот кляпом, несмотря на остервенело оказываемое сопротивление, — циньского князя это лишь пуще развеселило!       Ублюдок!!! Тварь и подонок, никакого уважения к противнику! — Он довольно строптив, — со смехом заметил князь, говоря о надрывно дышащем, придавленном лицом к земле и скованном цепями генерале, который от тряпки во рту и бьющей в нос пыли едва не задыхался, после чего отпустил ручного ястреба в полёт и с тревогой задал приглушённый вопрос: — Ли Сы, ты уверен в верности того, о чём столь долго просишь меня? Он же себе язык откусит, едва возможность появится.       На что зорко наблюдающий за ходом сражения советник дал бесстрастный ответ, основанный на холодном расчёте: — Не откусит. Генерал Лю повсеместно известен своими высокими моральными качествами, его служба вам принесёт исключительную пользу, — и едва различимым шёпотом едко добавил: — А сейчас прекрати печься о моей судьбе и подумай о битве, я что же, один в её исходе заинтересован? — Бездеятельность правителя развивает способности его главного советника, — изволил шутить князь и, сменив несерьёзный тон, не удержался от последней подсечки в адрес ближайшего соратника: — Будет тебе, не прожигай во мне дыру взглядом, а то уже страшно.       Лошадиные копыта, которые только и были видны лежащему лицом к пыльной земле генералу, переступили. Путы передавливали кровоток, от навалившихся сверху стражников вздохнуть толком было невозможно, и дрожащий от ярости Лю Бан закрыл глаза, перед которыми плыли красные пятна.       Его что же, отныне и до конца дней на цепи держать будут?       Хорош долг Ли Сы, хороши все его прежние речи, обещания и взгляды! Лжец… У них изначально будущего быть не могло, никакого долго и счастливо! Глупец.       Обдумав речи своего главного советника, что неотрывно следил за ходом битвы, потеряв интерес к пленному, князь Цинь опустил голову и, встретившись взглядами с Лю Баном, изрёк: — Жизнь генерала Лю останется с ним вместе со всеми его прежними наградами, но уже без военной должности, если это поможет Цинь с меньшими потерями подчинить земли Чу, — с намёком произнёс он достаточно громко, чтобы притихший Лю Бан те роковые слова услышал. — Быть может, народ послушает перешедшего к нам на службу генерала Лю и не будет убивать себя в ходе возможных будущих восстаний, что приведут лишь к массовым казням? Коли так случится, население будет избавлено от многих повинностей, а коли воины Чу позволят перековать свои мечи и не будут творить смуту, они будут спасены от судьбы рабов-военнопленных. Мы помилуем рядовых и даже командиров, если те подчинятся, но оставлять на свободе генералов и полководца опасно для спокойствия будущей империи.       Вот, значит, как. Минимум жертв для родины и сохранение части своих прежних регалий за жизнь на короткой цепи и службу захватчику… За призрачную возможность на личное счастье.       Взглянув на поле боя, которое было не видно прекратившему сопротивление и погрузившемуся в нелёгкие и горькие раздумья пленённому генералу, князь Цинь обернулся к пехотному строю, чтобы скомандовать: — Оставшихся в бою генералов хоть убивайте, хоть в плен берите — после победы всем выжившим из них отрезать стопу и вырвать язык, чтоб не сбежали и не общались ни с кем. Они все отправятся под землю и в горы на каменоломни и железные копи. Пусть хоть сгниют там.       С тех пор минуло немало лет, многие военнопленные умерли, оставшиеся — работали на износ. Однако сколь непродуктивен ни был бы рабский труд, он оставался экономически выгоден, в результате чего основное население империи Цинь в целом было довольно, но на окраинах империи, в которую входили покорённые территории, и на местах строек эпохальных проектов тлело народное недовольство, то и дело вспыхивали восстания. Однако…       Ли Сы был творцом.       Бездушным гончаром, что лепил свои грандиозные творения из людской плоти, что живописал человеческой кровью.       И как все творцы, он жил в своём мире, чуждом низменным страстям.       Лю Бан не знал, одобряет ли, порицает ли задумки Ли Сы, — он был способен лишь восхищаться и ужасаться чужому гению, размаху идей и их воплощению. Лишь наблюдать и быть подспорьем, находя радость в близости на расстоянии. И опасаться этой отстранённости от бренного мира.       Уже за порогом учебных покоев, в коридоре, Ли Сы спросил у нагнавшего его Лю Бана: — Что именно за дела вынудили тебя покинуть Янчжоу?       Убедившись, что личные слуги семенят на достаточном от них расстоянии, Лю Бан ответил: — Секта Цанцюн расширяет своё влияние, скоро могут начаться волнения вдоль всей границы, пусть войска будут готовы. — Готовы к чему? — раздражённо бросил Ли Сы и, привычным жестом потёр беспрестанно ноющую шею и правое плечо, ускорил шаг, так что полы вороновых одеяний взметнулись за спиной. — Мало нам проблем с северными кочевниками… Южные колдуны непредсказуемы и опасны, биться с их ворожбой бессмысленно, — и, заметив его взгляд, змеёй зашипел: — Не вздумай на них меч направить — сгинуть ещё в южных болотах и джунглях без следа не хватало!.. — Их нельзя оставлять как есть, — отчеканил Лю Бан.       Остановившийся напротив дверей в свои покои главный советник опустил голову. — Без тебя понимаю.       Не знающие, стоит ли открывать резные створки, привратники со страхом переглядывались, пока их господин, не сдвигаясь с места, взмахнул длинными, до земли, рукавами одежд и вздёрнул подбородок. — Есть у меня пара идей, как можно поступить с колдунами…       Сияние!       Тени удлинились, в спину ударило светом! Вздрогнув, они оба подскочили к прорубленному в коридоре окну: на землю летел чёрный метеорит, чья вспышка сделала небо ярким, как белый фазан!       За спиной раздался проникновенный голос: — Послание Небес снизошло на нас, дабы ныне все увидели волю Богов и уразумели.       Едва не заоравший в полный голос Ли Сы в последний миг не отшатнулся от появившегося из ниоткуда евнуха Чжао. Взгляд у того был шалой, с маниакальными искрами, — такие люди сами грудью на меч бросаются, если это позволит до горла врага добраться.       Таким людям уже нечего терять, ведь у них ничего не осталось.       Рявкнув: — К младшему принцу, живо! Узнаю, что ты отлучался от него хоть на единый миг, хоть для чего, — в тюрьме сгною! Сгинь! — Ли Сы бросил дворцовые чёрные одежды не посмевшим приблизиться и последовать за ними слугам, зелёным вихрем сорванной с ветвей листвы метнулся с места, чтобы влететь в конюшни и, схватив дежурно осёдланного коня, направиться к месту падения метеорита.       К вечеру они уже были у него и прошли сквозь расчищенную от толпы собравшихся зевак землю, что пальцами указывали на Посланца Небес, на коем были выгравированные кроваво-красные письмена:

«Скоро династия Цинь падёт —

и на то воля Неба».

      Ли Сы стоял белее муки, и как схватился за больное сердце, так и рухнул на колени, словно подкошенный!       Жмурился от слепящей боли, задыхался, судорожно сминал ткань на груди, шевелил бескровными губами, но с тех не слетало ни звука.       Желая подскочить к нему, просто наместник Янчжоу и бывший генерал Лю сдержал себя. Сжимал кулаки до онемения, глядел на метеорит и даже представить не мог, что теперь делать императорскому двору. Уже по пути можно было догадаться, что вопрос южных границ придётся отложить, но теперь стало ясно: вопрос сект не просто откладывался, он вымарывался на фоне возникшего кошмара наяву!       Народ суеверен.       И, воочию узрев волю Неба, воспротивится служению нежеланной богам династии.       Поймав одного из личных охранников за предплечье, он, не имеющий полномочий приказывать, дал совет: — Окружите собравшихся зевак. Незаметно, чтобы не началась паника. Прочешите лес, не успел ли кто-нибудь уйти.       Услышавший его охранник вернулся к начальнику стражи и передал тому слова сохранившего авторитет среди военных бывшего генерала, которому незаметно кивнули.       С трудом поднявшись на ноги и потирая грудь напротив сердца в бесплотной попытке утихомирить щемящую боль, что не давала ни вдохнуть, ни выдохнуть, Ли Сы, не обращая ни малейшего внимания на шёпотки за спиной, глухим голосом распорядился: — Начальника стражи ко мне. Быстро.       Рухнув на колено перед главным советником, начальник стражи слушал тихий и жестокий, но единственно верный в случившейся ситуации приказ: — Знамение Небес переплавить… Землю выровнять. Всех зевак здесь, всех, кто уже успел уйти, всех жителей окрестных сёл — всех их убить. До единого.       Уже на обратном пути они остановились около реки, на берегу которой с трудом держащийся на лошади Ли Сы пытался прийти в себя, цедя почтительно поднесённое лекарство, но упрямо продолжал истощать свои силы: — Возвращайся в Янчжоу. Я немедля направлюсь во дворец и призову придворного Чтеца небесных явлений, пусть он увидит в случившемся доброе предзнаменование и символ того, что династия Цинь будет править десять тысяч лет. — Ты загонишь себя в могилу, если взвалишь на себя ещё и эту заботу. Пошли гонца. Пусть передаст донесение. — Я окажусь в могиле, если буду бездействовать и доверять вопросы подобной значимости посторонним, — поморщившись и допив отвар, Ли Сы отставил бронзовую чарку и негромко произнёс: — У меня достаточно полномочий, чтобы обратить проклятие — благословением. Никто из сановников не стоит выше меня, я один занимаю посты трёх верховных советников, в моих руках сосредоточена вся высшая власть империи, и можно сказать, что я достиг пределов богатства и знатности. Но когда что-нибудь достигает своего предела, наступает падение…       План Ли Сы удался, беспорядков не началось, а праздники в честь императора Поднебесной умаслили встрепенувшийся было народ, но, несмотря ни на что, стоязыкая молва разнесла просочившиеся слухи о неугодности для Небес нынешней династии по всей империи, заставив тихие шёпотки недовольств перерасти в медленное, но непрекращающееся бурление.

***

      Заметив, что прежде рвано вздымающаяся грудь Лю Цингэ спокойно опустилась, позволивший себе выдохнуть Шэнь Цзю встал с ноющих колен, которые успел продавить, пока не давал этому полудурку скончаться в постели прямо после прочувственной речи перед сном.       Словно из ведра, влив в чужое тело собственную инь-ци через средний даньтянь, как бессчётное количество раз, только более осторожно делал Му Цинфан, и предотвратив чужое искажение ци в его зачаточной стадии, зевнувший Шэнь Цзю провёл ладонью по лицу…       И замер.       Недоверчиво коснулся свежего шрама на щеке ещё раз — кожа была гладкой.       Нет-нет-нет! Или да?..       Быстро он сел на пол возле свечи, в обманчивом пламени закатал рукава!       Ничего. Ни синяка, ни царапины.       Ослабил ворот, взглянул на грудь! Рубец, что пересекал её, побелел, словно ему было несколько лет.       Шэнь Цзю смотрел в пустоту.       Нет слов.       Да, безусловно, он знал, что, поглощая чужую ян-ци, способен исцеляться, но что Му Цинфан, что Ван Илян останавливали передачу энергии сразу, как только выводили его из острого, угрожающего смертью состояния. О полном заживлении травм речь шла, только когда дело касалось рук и лица, — Ван Илян пообещал убрать шрам со щеки перед близящимся переводом на пик. В ситуациях с ними обоими это было обосновано: передача ци через средний даньтянь энергозатратна, а Му Цинфан, обладая слабым, пусть и стабильным золотым ядром, не имел возможности делиться большими объёмами. В последние недели он и вовсе не имел свободной энергии и просил передавать ту Ван Иляна. Однако едкая и добела раскалённая духовная сила старейшины Вана вызывала в Шэнь Цзю отторжение и почти ощутимую боль.       Духовная сила Лю Цингэ ни малейшего отторжения не вызывала, да и было её немало: кое-кто прежде явно злоупотреблял медитациями на солнцепёке.       Сидя на кровати и в неровном рыжем свете свечи глядя на заклинателя, которому снова становилось хуже из-за неприемлемо большого объёма ци в непривыкших меридианах, Шэнь Цзю вновь взглянул на чистые руки, на сумку, где лежали лекарства, снова на руки, которые впервые за неделю не болели, и глубоко задумался. Интересно, а если не закачивать в Лю Цингэ свою ци, между делом забирая себе его ян-ци, а сделать наоборот? Выкачать ци из него и всё?       Может… Ещё что излечится?       Аккуратно, стараясь не шуметь, Шэнь Цзю вновь подошёл к Лю Цингэ и опустился на край матраса. Ла-а-адно… В конце концов, это на пользу им обоим и вообще Лю Цингэ в несознанке.       Чувствуя себя в клетке со спящим тигром, опасливо расстегнув окоченевшими пальцами узелковые пуговицы и раздвинув ворот чужой нательной рубахи, ощущающий себя не то дрессировщиком-новичком, не то совратителем Шэнь Цзю положил свою ледяную от опаски ладонь на горячую мужскую грудь. И тут же отдёрнул, отскочил!       Нет! Нет-нет-нет, что он вообще творит?! Он пытается выжить, именно!       Шаг вперёд.       Нет, он ползёт под одеяло к постороннему мужику ночью!       Разворот и шаг назад.       Но жить-то хочется и здоровым быть хочется, к тому же Лю Цингэ не такой уж и посторонний!       Взгляд через плечо.       Но он по-прежнему мужик, Шэнь Цзю по-прежнему лезет к нему под одеяло, а на дворе по-прежнему ночь!       Ладно, не смотреть в ту сторону.       Но ведь это на пользу им обоим, подумать только, когда ещё выпадет такой шанс? У Шэнь Цзю — гиперконцентрация инь, у Лю Цингэ — ян, инь и ян созданы друг для друга — какое созданы друг для друга?! О чём он вообще, иди и убейся головой о стену!       Твёрдый шаг прочь от чужой манящей постели, решительная попытка сделать второй шаг, и нога застывает в воздухе.       Он обязан выжить. По-любому. И жить калекой при возможности исцелиться он не желает. Достаточно он наболелся, сколько же можно?! Уже дошедший до отчаяния в своём неистовом желании выздороветь, он не собирается делать ничего, что привело бы к негативным последствиям. Он просто подойдёт к Лю Цингэ, просто поможет ему справиться с последствиями искажения ци и просто в процессе — в силу сугубой необходимости — заберёт у него часть энергии ян.       Он спасёт Лю Цингэ жизнь и сдерёт с него второй долг. Именно.       С этой мыслью Шэнь Цзю осторожно сел на край чужого матраса и задумчиво провёл тыльной стороной согнутых пальцев по нежной щеке Лю Цингэ. Тот в забытьи чуть склонил голову в доверчивом жесте, словно ластясь. Ну надо же. Чуть извернув руку, Шэнь Цзю зловредно царапнул кожу заострёнными ногтями, оставляя розоватый след.       Что-то в этом есть.       Он. Ночь. И сильный, но абсолютно беззащитный мужчина, с которым можно творить всё, что душе угодно, отыграться за каждый раз, когда ему делали больно. Почувствовать свою власть… И чужую беспомощность.       Губы изогнулись в мрачной и предвкушающей улыбке.       Ладонь легла было на чужую грудь, но из-за сидения сбоку запястье оказалось выломано и ток ци был затруднён, словно в русло ручья упал валун, ай, да кого он стесняется?! Ломается как девица на выданье, было бы что беречь!       Встав и заперев дверь на засов, Шэнь Цзю закрыл ставни, так что комната погрузилась в интимный полумрак свечи, и, вновь подойдя к… определённо самому красивому и одновременно мужественному человеку, что он видел прежде, перекинул ногу через чужое тренированное тело и плавно опустился сверху.       Обманчиво-ласково погладил по щеке, обвёл ногтем на большом пальце место смыкания век, почти касаясь глазного яблока, чувствуя, как трепещут ресницы. Скользнул по взмокшей напряжённой шее, по часто-часто бьющейся вене. Кровоток явно усилился. Неторопливо заводив подушечками пальцев по груди, словно рисуя русло реки, то оцарапывая её острыми ногтями до наливающихся краснотой следов и выступающих капелек крови, оставляя вокруг бахрому содранной белёсой кожи, то вновь невесомо и нежаще касаясь, он опять положил ладонь прямо напротив среднего даньтяня, крестцом ощущая реакцию чужого тела. Лю Цингэ, оказывается, много не надо. Такой неискушённый…       Его поток ци языками пламени рвался наверх, чуть опаляя склонённое лицо. То, что Шэнь Цзю творил, можно было назвать двойным совершенствованием в искажённой форме: один партнёр, сохраняя самообладание и хладнокровие, приносит удовольствие второму, обращая того в человеческий котёл для своей внутренней алхимии.       Несмотря на то, что считалось, якобы жертвами парного совершенствования становились лишь бессмертные красавицы, те и сами могли без труда стать хищницами и выпить ци из партнёров, что и делал Шэнь Цзю. Разве что даньтянь использовал не тот.       Не имея ни малейшего желания ни развивать эту мысль, ни доводить Лю Цингэ до пика плотского наслаждения, пусть даже случайно, что позволило бы испить его ян-ци до дна и оставить пустотелую оболочку, Шэнь Цзю продолжил спокойно надавливать на чужую грудь в месте солнечного сплетения, про себя подумав: «Расслабься. И получай удовольствие».       Энергия инь охотно заструилась вниз, впитываясь в чужое разгорячённое тело, словно в песок, и остужая то, пока огненные всполохи энергии ян взмывали вверх, согревая мёрзнущие руки и овевая грудь напротив сердца своим теплом. Часть ци уходила в окружающее пространство, освещая то приглушённым серебряным сиянием. Вместе с золотистым пламенем свечи смотрелось завораживающе.