Беззвучный режим

      Шэнь Цзю не торопился, но и не плёлся, подбородок не задирал, но и не сутулился. Не нервничал ничуть. Его спокойствию и молчаливой уверенности в себе можно было лишь поразиться.       Как только он вышел на плато, тут же отовсюду послышались разрозненные разговоры: — Вон! Смотри, вон он, меч Сюя, ты всё поглядеть хотел… — Хорошенький какой! — Это он автор «Шен Инь»? Я его себе по-другому представлял… — Слушай, я его помню в лагере, он вообще по-другому выглядел. — Как думаешь, получится, не получится? Сможет перейти? — Да перейдёт-то он точно, вопрос — хорошо сыграет или опозорится.       Правее и ниже кто-то недоумённо отметил: — Да всё у него в порядке с ушами, видно же… — Ты дурак? Кто сказал, что у него ушей нет? — А как тогда?.. — Ты у меня спрашиваешь? У него спроси! — Я жить хочу, — нерешительно забурчали в ответ, — а меч Сюя меня проглотит и не подавится.       Вышедший точно в центр плато Шэнь Цзю сел в позу лотоса, но вместо того, чтобы опустить цинь на подготовленный столик, положил тот себе на голые стопы.       Что?.. — А чего он босой? — удивился кто-то с нижних рядов, А-Ци рядом вытянула шею, наклонилась вперёд, а разговоры со всех сторон продолжались: — Босой, убери голову… за тобой ничего не видно, да пригнись ты! Хо, и правда босой. — Он так вышёл? — Нет, вон туфли рядом стоят, что происходит? — Пропустите, я тож-же посмотреть хочу!.. — Приходить раньше надо было, — зашикали в ответ. — Мы с утра место застолбили.       Лорд Аньдин, который явно был бы только рад, если бы проблемный ученик сегодня окончательно и бесповоротно перестал быть хоть как-то связан с его пиком, спросил: — Шисюн Ван, поделись, как он вообще собирается играть? Ладно, он читает по губам и что-то рефлекорно домысливает — это ещё как-то можно понять, но звук музыки?       Ван-шибо хитро улыбнулся, покачал головой. — Не звук музыки. Вибрации. Шэнь Цзю чувствует вибрации пальцами и голыми участками кожи практически так же, как обычные люди слышат пресловутые звуки. Поэтому он и играет босиком — так площадь соприкосновения с корпусом гуциня больше.       Откинувшись на спинку трона и позволив почтительно подошедшему ученику наполнить пиалу журчащим вином, он легко продолжил: — К тому же это музыка невозможна без ритма, в то время как последний существует и вне музыки. Ритм от слуха никак не зависит. Чтобы хлопать в ладоши и чувствовать ритм, не нужно слышать хлопки, достаточно их видеть и ощущать. Поэтому развить его можно и у глухого, а на его основе обучить темпу. Громкость он сам регулирует, чувствуя силу вибрации струн и корпуса инструмента, тембр и вовсе целиком зависит от самого гуциня.       И, обернувшись, продолжил наблюдать за приготовлениями глухого музыканта: — Остаётся только обучить мелодии, но тут помогают ноты. Вот и всё. — И что же? У него нот на всё это хватает? — Часть необходимого он запоминает, — парировал Ван-шибо и добавил: — У него поразительная скорость обработки информации и великолепно развита память.       На том диалог уважительно затих, когда снизу раздался чей-то недовольный комментарий: — И нужно было ради какого-то одного ученика такую толпу собирать? — презрительно заметил кто-то, на что ему ответили: — Так никого и не звали, всем самим интересно, вот и подтянулся народ. Ты-то зачем пришёл? — Просто. Посмотреть, а что?       С поклоном подойдя к Юэ Цинъюаню, который не отрывал взгляда от музыканта, держащий кувшин ученик Аньдин, которому выпала честь прислуживать горным лордам, приглашённым старейшинам Союза бессмертных и старшим адептам, услужливо и негромко произнёс: — Шисюн Юэ, позвольте наполнить вашу пиалу.       Не оборачиваясь даже, Юэ Цинъюань отставил руку, позволяя налить себе лёгкого вина и пробормотав что-то вроде: — Благодарю шиди за заботу.       Лю Цингэ, у которого у самого от волнения пересохло горло, махнул рукой.       Ученик Аньдин вздрогнул, замотал головой, точно проверяя, к нему ли обращаются, вынуждая Лю Цингэ негромко произнести: — Подойди.       Засеменив и всё больше обливаясь потом, он заблеял: — Что угодно?.. — Налей и мне.       Вздрогнувший ученик сделал шаг назад. И что это значит? — Вы не пьёте вино… — омертвелым голосом залепетал он. — А сейчас хочу выпить, — спокойно произнёс Лю Цингэ, который и правда не был ценителем всего, что дурманит разум, но задрожавший, словно лист на ветру, ученик замотал головой и, прижав к себе чайник, повторил, как заучил: — Вы не пьёте вино. Не пьёте, нет…       Но под взглядом старшего адепта Байчжань на негнущихся ногах подошёл ближе. Кувшин в его руках ходил ходуном, когда рядом раздался игривый девичий голос: — Стой!       Под направившимися на него взорами иных лордов, глав школ и старших адептов подозрительный ученик сжался и повернулся к подозвавшей его Ци Цинци, которая ласково и нежно, словно возлюбленному своему, как она умела и как практически никогда не говорила, взмолилась: — Шисюн, эту А-Ци уже всю извела жажда. Дай мне хоть смочить губы, молю.       Взгляд кротких карих глаз, жалобный изгиб бровей — руки так и тянулись разгладить его и осыпать лицо поцелуями, упасть в ноги, приникнуть губами к стопам, ведь ни на что большее не хватит смелости и даже от подобного сердце готово разорваться от опьяняющего счастья!       Так говорили все те, на кого подобным образом взирала бессмертная дева Ци.       У Лю Цингэ подобный взор её вызывал зудящее желание изрубить всех, кто повинен в её печалях, на куски мяса.       И от подобного искусства бессмертной красавицы становилось жутко — Ци Цинци не просто так готовилась принять пост госпожи Сяньшу. Однако ещё жутче было от осознания того, что все эти чувства во взрослых мужчинах уже давно вызывала дева, что едва вколола в свой пучок шпильку, отметив пятнадцатую весну и только вступив в период своего расцвета. Лю Цингэ было страшно за будущее подруги.       Вот и сейчас руки едва сохраняющего сознание ученика Аньдин дрожали, глаза так и бегали по шимэй и тут же опускались долу, пока тот наполнял пиалу и лепетал в адрес Лю Цингэ: — Я… Простите, я, просто столько людей, все такие важные, а я… Я сейчас принесу ещё кувшин, прошу, подождите, я налью и вам, разумеется, я… — Принеси, — умильным тоном попросила его Ци Цинци и пригубила вино, но ученик, болезненно и отчаянно взглянул на неё, прошептав: — Простите… Пожалуйста, простите… — уже уносил ноги прочь.       В его кувшине явственно слышался плеск.       Лю Цингэ мрачнел всё сильней.       Он окинул взглядом ложу. Ван Илян был полностью сосредоточен на происходящем на плато, следил за тем, как Шэнь Цзю раскладывает ноты и порой извлекает обрывочные звуки. Главы Цанцюн и Цветочного дворца о чём-то переговаривались, равно как Бай Ижэнь с великим мастером Учэнем. Остальные главы пиков были также заняты междоусобными разговорами.       Юэ Цинъюань, словно сам себя не помня, неотрывно следил за Шэнь Цзю и жадно глотал не-вино.       Перегнувшись, Лю Цингэ выбил пиалу из рук вздрогнувшего Наследника главы школы со словами: — Не пей.       Остатки вина расплескались по церемониальным одеждам, по тёмно-синему подолу и рукаву, потекли по холёным пальцам. Никак такого не ожидавший Юэ Цинъюань замер с поднятой рукой и, тряхнув ей, резко повернулся лицом к Лю Цингэ, чтобы возмутиться: — Шиди Лю, ты… Ты с ума сошёл?       Услышавшая их ругань А-Ци, принюхивавшаяся к содержимому своей пиалы, зашипела: — А потише нельзя, нет? — и, увидев, что пол вокруг недовольного Юэ Цинъюаня залит вином, спросила у Лю Цингэ: — Обязательно было так действовать? — С этим вином что-то не так, — коротко ответил он.       Едва смочившая губы в своём вине А-Ци протянула руку к пиале источающего недовольство Юэ Цинъюаня. — Дай-ка сюда. — Тут уже ничего не осталось, — пробурчал Юэ Цинъюань, но пиалу аккуратно протянул и нахмурился, прислушиваясь к своим ощущениям и явно пропуская ци через меридианы. — Шиди Лю всё предусмотрительно разлил. — Шиди Лю всё непредусмотрительно разлил, а нет! Что-то ещё осталось.       С этими словами А-Ци резко дёрнула всё сильнее хмурящегося Лю Цингэ за рукав и произнесла краткое: — Прости, — чтобы вылить ему на подол цзяньсу немного вина из её и Юэ Цинъюаня пиал.       Потеряв дар речи, старший адепт Байчжань смотрел, как по белоснежной ткани расплываются два пятна.       Два пятна разного цвета.       Незаметно поднеся к тому, что оставило вино Наследника главы школы, заговоренное на яды кольцо, она выдохнула. — Шисюн Юэ, быстро, пока всё не началось, пересядь к Бай-шишу, — скомандовала Ци Цинци, пока никак не способный осознать, как всё так быстро произошло, Юэ Цинъюань смотрел на те же винные пятна. — Скажи, что в поданном тебе вине был яд.       Не меняясь в лице, лишь побледневший Юэ Цинъюань достал платок из рукава, быстро и резко вытер мокрую руку, промокнул одежду и, пока не началась игра, поднялся выше на ярус, где сидел горный лорд Цяньцао.       Немыслимо… — Нужно найти того ученика!.. — с этими словами Лю Цингэ подорвался со своего места, но резко усадившая его обратно Ци Цинци, что прежде вылила остатки вина из пиалы Юэ Цинъюаня во флакон из мешочка-цянькунь, затвердила на ухо: — Мы не можем уйти сейчас. Во-первых, мы старшие адепты, во-вторых, на нас смотрят и могут предпринять другие действия, поэтому веди себя как ни в чём не бывало, а в-третьих, я достаточно знаю Шэнь Цзю, и если, как ты и говоришь, он станет наследником Ван-шибо, последнее, что нужно, это портить с ним отношения. А поверь, если сейчас уйдём у всех на глазах, словно выказывая своё отвращение к его игре, — он не забудет. И не простит.       Обернувшись и увидев, что Бай-шишу незаметно измеряет пульс сохраняющего внешнюю благостность Юэ Цинъюаня, а заодно явно сканирует его организм и чуть хмурится, Лю Цингэ вновь повернулся к хмурой Ци Цинци и яростно начал: — На Наследника Цанцюншань совершили покушение прямо в школе, рядом со всеми горными лордами и главами иных школ!.. — но Ци Цинци шипяще перебила его, схватила за рукав, чтобы даже не вздумал вставать: — Я понимаю. И понимаю, каким это будет ударом по репутации школы, если яд подействует. Я уже связалась с теми, кто сейчас отвечает за безопасность, они найдут того урода. Вот, вот, смотри!       И повернула голову Лю Цингэ на нужный ракурс. Теперь он видел, как пробирающегося между рядов ученика Аньдин окружили, как его чайник оказался в руках хмурого адепта Цинцзин, ещё двое адептов Цюндин встали по бокам от быстро закрутившего головой подозреваемого и, взяв его за руки, незаметно для всех остальных… исчезли. Растворились в воздухе. — Сегодня планировалась большая «чистка», — вполголоса продолжила А-Ци и, скрыв низ лица за рукавом, тихо продолжила: — Третий сектор, начало второго и начало девятого рядов; пятый сектор, пятый ряд, середина; шестой сектор, в самом низу, у лестницы.       Везде, где указала Ци Цинци, разворачивалась одна и та же сценка: в считанные миги кого-то из учеников или адептов окружали адепты Цюндин и Сяньшу — на чьи пики была возложена обязанность по разведке, контрразведке, внешней и внутренней безопасности — после чего незаметно уводили подозреваемых с трибуны. Местами с ними вместе работали адепты Цинцзин. Никто даже ничего не замечал. — Почему никто на них даже не оборачивается? — непонимающе спросил старший адепт Байчжань, чей пик никогда и никоим образом не был связан с подобными вопросами, на что старшая адептка Сяньшу ответила: — Их никто не видит, только мы и такие же, как они. Это клятвенники.       Теперь всё стало понятно. Логично, что с вопросом «чистки» разбирались те, кто принёс Клятву Молчания и отвечал за свои действия своей жизнью и жизнями живущих на пиках Тяньгун близких, при этом имея отдельно оговариваемые полномочия.       Первая струна натянулась и с низким звучанием опала.       Точно брошенный в воду камень, так что круги пошли по всему амфитеатру, а голоса начали стихать вслед за ними. Миг, и воздух заполнило бурное журчание ручья! Под одобрительный гул собравшихся затрепетали струны. — Началось!.. — Тише вы! — зашептали ученики, в то время как иные, сведущие в музыке, комментировали: — Ганьфу, "перекат водного потока"!.. — раздались слова одобрения. — Взмах руки, словно внимаю рассеянности бесчисленных пропастей, сердце омывается водами потока, отзвуки — как звон заиндевевшего колокола. Как и писал Ли Бо. Прекрасно… — Столь чистый звук. — Действительно…       Журчание стихло… Раз. Два.       Тишина. Три. Мир замер. Четыре.       Меч Сюя поднял взгляд на ложу, и Лю Цингэ утонул — шёл ко дну от увиденной тьмы и отчаяния. Пять. Ресницы дрогнули, глаза опустились к нотам и циню. Прядь соскользнула с плеча, когда подушечки пальцев левой руки обманчиво-нежно заласкали струну, извлекая колеблющийся шипяще-трескучий звук близящейся грозы, от которого по спине пробежали мурашки. Вновь обретя дар дышать, Лю Цингэ схватил воздух ртом, поёжился, передёрнул плечами! И замер… — Лочжи, "опадающая по осени листва", кто бы мог подумать, ещё и столь шепчуще, — продолжили раздаваться со стороны слова приглашённого бессмертного мастера, который обращался к уважительно кивающему соседу, — как считаешь, он сумеет извлечь звук "пробуждения"?       Как внезапно дрогнувший безымянный палец глухого музыканта прижал трепещущую струну, а большой захватил её внутрь длинным ногтем на более высоком ладу, и раздался звон капли о водную гладь. — Ох, слишком высоко взял, — беззлобно посетовал всё тот же мастер. В груди от его болтовни зародилось раздражение. — …Не умрёшь ты, но что тебе за дрянь подлили даже я не знаю, — раздался за спиной тихий-тихий голос Бай-шишу и его по-стариковски каркающий сухой кашель. — Нужно к Му Цинфану идти. — Можно связаться с ним, — предложил Юэ Цинъюань, но Бай Ижэнь ответил: — По мыслесвязи? Нет. Людей вокруг много, помехи сильные. — А если самому до Цяньцао долететь? — Лучше цяньбэй будет тебя в Лотосовом флигеле ждать. Ему бы сейчас яд передать, чтобы уже хоть приблизительно было известно, что это за дрянь…       Не дожидаясь окончания разговора, Лю Цингэ взял остатки вина Юэ Цинъюаня, поднялся с места и под отчаянно-яростным взором А-Ци быстрым шагом вышел из ложи. На многочисленные взгляды в спину ему было плевать — но ошибку, что сломала прежде стройную мелодию, отчётливо услышал даже он.       Пространство амфитеатра гулко заполонили шёпотки и хохотки.       Настолько быстро, насколько это было возможно, передав остатки яда с трудом осознавшему, что у него просят, Му Цинфану — который нашёлся не подле некоего пациента, а в полутёмной комнате Шэнь Цзю, сгорбленно сидящим на его кровати, потерянным, подавленным, — Лю Цингэ вернулся прежде, чем композиция успела подойти к концу. По пути ему встретились другие ушедшие, а по возвращении злая, как гуй, А-Ци прошипела ему: — Молодец. Красавец просто. — Жизнь Юэ Цинъюаня важнее. — Да, важнее, — судорожно подтвердила Ци Цинци, что смотрела на него с неясным отчаянием. — Для тебя тактические цели всегда важнее стратегических. Ты не умеешь мыслить наперёд! И поверь, помяни моё слово, для тебя то, что сейчас творится, выйдет боком. Посмотри, что происходит — это по твоей вине.       Лю Цингэ окинул амфитеатр взглядом: ложи то и дело покидали слушатели. Что?.. Почему?!       Словно его первый уход дал остальным право молча встать и покинуть выступление, они удалялись, но делали это не аккуратно, чтобы никому не помешать и никого не обидеть, а демонстративно. Вызывающе.       Мешая оставшимся, отвлекая их, создавая шум и всем своим видом выражая отношение к происходящему фарсу, хотя восстановивший дыхание и прислушавшийся Лю Цингэ искренне не понимал почему?       Шёлковые струны пели.       Пела древесина корпуса, лёгкой дрожью пробегая, точно далёкая зарница перед близкой грозой, перед явлением небожителей.       Не отнимающий взгляда от циня и от нот Шэнь Цзю, казалось, не замечал происходящего и резко поддёрнул туго натянувшуюся струну, что почти резала тонкие и длинные музыкальные пальцы!.. Перебор струн, быстрее, быстрее, вдали загрохотали раскаты грома, по черепице домов застучали тяжёлые капли дождя, разбиваясь и взметаясь тысячью сияющих брызг!       Чудо и неверие — кто перед ними?.. Кто им явился, кто влечёт вслед? Срывает цепи, манит за собой в мир свободы и непогоды! Ветер хлестал в лицо, под ним за мгновение проносился весь мир! Все его восемь сторон! Струны трепетали, мягко шептали под пальцами, звонко журчали перекатами наполняемых горных ручьёв, дождь шумел в кронах деревьев, катился по отяжелевшим листьям и, на краткий миг замирая на их кончиках, срывался вниз!       Парение… — Ах да, забыл сказать, — негромко, но веско раздался расслабленный глас Ван Иляна, что вплёлся в мелодию, словно песня. — Беспорядки в стране подавлены. Однако провинция Янчжоу откололась от империи Тан и образовала самостоятельное княжество. Контракт с Цветочным дворцом на заклинательскую защиту земель был расторгнут в одностороннем порядке и перезаключён с Цанцюншань.       Проигнорировав посеревшее лицо Лао Гунчжу, Ван Илян взглянул на затаившего дыхание Лю Цингэ. — В образовавшемся княжестве У прошли массовые казни, в ходе которых вашему отцу прислали ленту для почётного самоудавления. Его наложницы последовали за ним в новую жизнь. Ваша младшая сестра жива и в безопасности, но в силу всего произошедшего клан Чжу разорвал помолвку между вами и своей дочерью, прислав вам откупные дары в качестве извинений. Как полноправный наследник своего рода, примите мои сожаления и поздравления, молодой глава клана Лю.       Рокочущая водопадом музыка обрушилась на плечи!!! Валом закрутила, потащила ко дну, не давая ни вдохнуть, ни выдохнуть!       Дух, вольный и безмятежный, вознёсся выше небес, преодолел самые отдалённые уголки Вселенной, пока он падал всё ниже и ниже! Быстрей и быстрей!       Алые капли оросили часто дрожащие струны!..       Лю Цингэ видел, как кровоточащие напряжённые пальцы остановились, едва-едва касаясь замирающих шёлковых струн. Шэнь Цзю смотрел прямо на него. Смотрел как на предателя.       Глаза его — заиндевевшие листья бамбука.       Иней тот онемевший Лю Цингэ не раз видел осенью после промозглых ночей, но к утру тончайший лёд таял, обнажая нежную зелень. Лёд в глазах Шэнь Цзю крепчал лишь сильней.       Ещё вчера в них киноварью и золотом отражались огни фонарей на каналах Янчжоу и костра близ Янцзы, когда прелый воздух был напоен ароматами фруктов!..       Сейчас же полыхающее горнилом солнце плавилось на линии горизонта, так что чернеющие верхушки гор и лесов покрывались тьмой сажи, — но в чужих колючих глазах виделась стылая осень, бесконечная осень с её непроглядными ночами, ранними сумерками и пасмурными днями, с её волглым воздухом, напоенным промозглыми туманами и ледяной моросью.       В ушах шумело — нарастающий гул аплодисментов не услышал ни один из них двоих.

***

      Сказать, что Лю Цингэ своим уходом подложил Шэнь Цзю свинью, — ничего не сказать.       Легковесно и ничего не значаще держа уголки губ приподнятыми в полуулыбке и слушая искренние и жаркие овации, Ван Илян жаждал… Впрочем, ладно. Членовредительство по отношению к своему старшему адепту Ци-шиди не одобрит, а людей, которых он в ближайшие дни и ночи превратит в агонизирующие куски плоти, будет достаточно: чистка, по донесениям, проходила более чем успешно.       Шэнь Цзю сыграл хорошо.       Он действительно хорошо исполнил партию, — да, не идеально, — но, как у более чем опытного гуциниста, у Ван Иляна не было к нему серьёзных нареканий, к тому же вложенные в музыку эмоции и всеобщая атмосфера размывали ошибки, словно вода — кляксу туши, оставляя лишь зыбкую тень на бумаге.       Заранее спланированная и успешно реализованная акция протеста в определённый момент была пресечена, все зрители, что были допущены до выступления извне, но проявили неуважение, сейчас доказывали своё право присутствовать на выступлении и объясняли мотивы своих действий. В это время все ученики и адепты, кои позабыли все возможные приличия и выставили своего собрата по школе на посмешище перед гостями, — неважно, были то недоброжелатели самого Шэнь Цзю или же Ван Иляна, — ожидали допроса адептов Цюндин.       С теми же, кто выказал себя особо, Ван Илян проведёт разъяснительную беседу в индивидуальном порядке.       Ему уже донесли, что две самые большие группы ушедших составляли обитатели Аньдин и Цюндин. И если с первыми у Шэнь Цзю отношения балансировали на грани, то вот вторые однозначно действовали по приказу Главы школы. Тот был готов стерпеть слова сожаления со стороны иных старейшин, что попеняли бы на недостаток у меча Сюя таланта для учёбы на пике Наук и искусств, лишь бы только тот не прошёл экзамен.       Лишь бы реальная власть в школе вновь не перешла в руки горного лорда Цинцзин.       Причём произошедшее не получило бы подобного размаха и доли легальности, не стань старший адепт Байчжань первым ушедшим. И пускай он почти сразу вернулся, а дальнейшее выступление слушал не дыша, его поступок был неприемлем.       Не удивительно, что в конце выступления в нём едва не прожгли дыру: Шэнь Цзю знал, что происходит на трибунах. Мелодия была достаточно неторопливой, чтобы у него периодически появлялась возможность поднимать взгляд и, вновь опуская тот к струнам, держать лицо, не позволять дрогнуть пальцам и продолжать бесстрастно и уверенно в глазах зрителей играть в поистине чудовищной обстановке на эмоциональном пределе.       Ведь он даже не мог удостовериться в том, что играет верно.       С сочувствием на лице покивавший Лао Гунчжу, прежде высказавшийся по поводу ушедших, как о быках, перед которыми бессмысленно играть на цине самые утончённые мелодии, посетовал лишь об одном: — Меч Сюя невероятен. Он сумел проявить себя во всех четырёх искусствах, его дар поистине удивителен. Как жаль, что он распустился столь поздно. Быть вэньжэнь, человеком культуры, — ещё не значит быть адептом Цинцзин. — Не все цветы распускаются весною, — с улыбкою произнёс лорд пика Наук и искусств, кожей ощущая на себе взоры всех собравшихся в амфитеатре. — Есть те, чьё позднее благоухание достигает нас лишь осенью, что своим пышным цветением радуют наш взор, когда остальной сад уже увял.       Осень пустила корни в душе Шэнь Цзю, осень была самой его сутью — полыхающая киноварью и золотом агония сменялась неумолимым умиранием, увяданием, полным меланхолии и одиночества.       Запертый в своём рассудке без шанса услышать хоть что-то, помимо собственных мыслей, Шэнь Цзю не был похож на иных учеников и адептов Цинцзин, коих было принято сравнивать с зарослями благородного несгибаемого бамбука. Шэнь Цзю был иным.       Он был один, но тем олицетворял возвышенность и отшельническое уединение. Он твёрдо сносил жизненные невзгоды, демонстрировал непоколебимую силу духа перед наступающим ненастьем, но его скашивала даже простуда, не говоря уж об иных травмах.       Хризантема — «гордая в инее» — не она ли символ стойкости и хрупкости одновременно?       Одно из четырёх благородных растений, воплощение осени, чьи лепестки выдерживали жесточайшие заморозки, но опадали от случайного касания.       Великий мастер Учэнь первым по-доброму рассмеялся своим хрипловатым голосом и мягко уточнил: — Значит, Шэнь Цинцю?       Лица сидящих на трибунах вытянулись, по толпе волной разнёсся встревоженный ропот, что обратился валом потрясённых голосов, стоило лишь Ван Иляну вымолвить краткое: — Именно.       Лорд Аньдин истерически хохотнул. — Шисюн Ван, должно быть, ты шутишь? Возвести младшего ученика Аньдин в старшие адепты Цинцзин? — но под его взором спешно умолк. — По-твоему, человек, что овладел всеми учебными дисциплинами пика за полгода, сделал невозможное для уменьшения человеческих жертв в текущей войне и завершил её, недостоин становления в будущем лордом Цинцзин? — с прохладой вопросил Ван Илян, под всеобщими изумлённым взорами срывая маски. — Ты ошибаешься, шиди, но я ошибиться не мог. — Илян, что ты творишь? — зашипел глава школы, вцепившись в ручки своего трона, — прекрати эти речи, пока их не услышали остальные…       Встав в полный рост спиной к сидящим в ложе и привлеча всеобщее жадное внимание, бессмертный мастер Ван усилил свой голос средним даньтянем и возвестил так, чтобы его судьбоносные для школы слова услышал каждый: — Сегодня пик Цинцзин обретает наследника! Я, Ван Илян, даю клятву передать всю полноту своей власти в школе Цанцюншань тому, кого избираю своим преемником и горным лордом поколения «Цин» — Шэнь Цинцю!       Глава школы в ярости подскочил со своего места! Вслед за ним встали горные лорды, их примеру чуть менее решительно последовали старшие адепты, которых настораживала реакция Главы школы, что выплюнул: — Глухого мальчишку в горные лорды… Посмешище.       С трибун на расправленные плечи Шэнь Цзю — нет, уже Шэнь Цинцю — красиво и текуче упал зелёный шёлковый дасюшэн, расшитый серебром и пером зимородка, — часть формы старшего адепта Цинцзин, — что скрыл выцветше-голубую конопляную форму Аньдин.       Ветер колыхал шёлковые полы чужих, расшитых бамбуковыми листьями одеяний, трепал распущенные волосы. Подняв с коленей гуцинь, Шэнь Цинцю спокойно встал в полный рост, словно знал о том, что сегодня случится, придерживал зелёный дасюшэн, но не поднимал взора, а на фоне с рядов зрителей, подобно горному потоку, рёв вод сменился шквалом ветра, громогласными овациями!!!       Качающие головами горные лорды начали усмехаться и постепенно присоединились к аплодисментам. Ци-шиди лишь усмехался и, довольный, качал головой, сяо Лэ прикрывала лицо расписным веером, но её глаза были светлы. Глядя на теперь уже своего официального преемника из-под ресниц, Ван Илян чуть касался пальцами ладони, не извлекая ни единого звука, но тот сегодняшнему триумфатору и не нужен был.       Восторженная толпа оглушительно рукоплескала, ликовала! Раздавался свист и крики!!!       Торжественное застолье в честь назначения старшего адепта пика Цинцзин было организовано в кратчайшие сроки: Ван Иляну стоило немалых усилий подготовить всё так, чтобы никто ничего не понял и не заметил. Достаточно было уже того, что он, осознавая острую неприязнь Чжанмэн-шисюна к Шэнь Цзю, сразу перед лицом всего цвета заклинательского мира объявил того своим преемником и тем сжёг все мосты к отступлению. От шока до сих пор отойти не могли все, кроме обитателей Цинцзин: им всё было известно заранее.       Ван Илян ещё месяц назад назвал имя своего преемника на собрании пика Цинцзин.       Все присутствовавшие в зале хотя бы шапочно были знакомы с Шэнь Цзю, заблаговременно уведомлены о его заслугах, равно как и самых нелицеприятных личностных качествах. О его реальной роли в войне и нынешней политике. О его здоровье. Ван Илян не спрашивал, согласны ли тихо переговаривающиеся ученики, адепты и старейшины с его решением, — лишь озвучил свою волю и дал каждому право выбрать, служить ему в будущем мастеру Шэню или покинуть пик.       Те, кто избрал второй вариант, нашлись — однако одобривших кандидатуру будущего горного лорда Цинцзин оказалось подавляющее большинство.       Поэтому сейчас присутствующие в торжественно и празднично украшенном саду ученики и адепты Цинцзин единственные не выглядели удивлёнными. Одни из них хмурились, негромко возмущались попытке срыва выступления, но они же лучше всех знали, что Шэнь Цзю исполнил партию достойно, а его спокойствие, уверенность были поводом для гордости за него. Иные — просто радовались и присоединились к общей толпе, чтобы поздравить своего будущего лорда и рассказать, как они всё тайком подготавливали.       На чистом небе светила прекрасная полная луна, османтусовое вино текло рекой, Шэнь Цинцю окружали восхищённые и экзальтированные ученики и адепты! Раскрасневшиеся лица, сияющие глаза! Он ещё прежде стал прославленным на весь мир молодым мастером, коего боготворило молодое поколение и уважали бессмертные мастера, завоевав в ходе войны славу и благоговение, а сейчас в его честь раздавались разноголосые хвалебные речи и тосты, звучали бесчисленные изумлённые вопросы — а виновник торжества лишь едва заметно усмехался и с неторопливым достоинством отвечал на чьи-то речи.       Весь он — воплощённая утончённость и непостижимость: расслабленная поза и благородная осанка, эфемерное лукавство и загадка во взгляде вместо привычной бесстрастности на лишь слегка утомлённом лице. Неторопливо покачивающийся веер в судорожно сжатой руке.       Он блестяще владел собой.       Лишь порой обводил людей в украшенном саду полным щемящей тоски взглядом, но ни Му Цинфана, ни Юэ Ци среди собравшихся не было. Они единственные не подошли к нему.       Временно раскланявшись со всеми, ответивший на самые животрепещущие вопросы Ван Илян стоял в густой тени платана — достаточно близко, чтобы слышать чужой диалог, и достаточно незаметно, чтобы его присутствие не обнаружили. Прислонившись спиной к толстому и щербатому стволу, он цедил вино из хризантем и внимал словам приглашённого вместе с остальными старейшины Чжу, что обращался к Лао Гунчжу: — Шэнь Цинцю силён… Усмирение Хуанхэ — его заслуга, но произошедшее в Янчжоу, и в Шаньдуне, и в… и с нашими союзниками также его рук дело. Ван Илян ясно дал это понять своими словами. Если он действительно приложил свою руку к завершению войны, его потенциал колоссален. Однако Глава Цанцюншань им явно недоволен. — Я не глух, в отличие от этого Цинцю, я слышал всё не хуже тебя, — сухо и рвано ответил Лао Гунчжу, который нервничал с момента прихода в амфитеатр безумца Бая.       Хотелось бы знать, в чём причина.       Благообразный и крепкий старик, с душой прогнившей и уже давно не то что переставшей вонять, но и окончательно разложившейся, Лао Гунчжу никак не мог в толпе и нарочитой полутьме отчётливо разглядеть предмет разговора, отчего раздражался всё сильней, подогреваемый ранящими словами раздосадованного старейшины Чжу: — Тогда скажите хоть что-нибудь. Я вам говорил об этом ребёнке больше года назад! — Неужели? Ты говорил о талантливом демонологе, которого было бы неплохо переманить к нам в школу, а не о… не о том, — хрипло зашипел Лао Гунчжу, — кто сможет разрешить политическую проблему, над которой Ван Илян бился полтора века.       Стушевавшийся старейшина Чжу между тем продолжил: — Уже не важно, что было тогда, но вы сами осознаёте: именно Шэнь Цзю завершил текущую войну — относительно него нужно действовать незамедлительно.       Лао Гунчжу хмуро болтал вино в пиале. — Уймись. Глухая Змея придёт на смену Древнему Дракону — но Змея рождена ползать и никогда даже не увидит тех высот, что покорил Дракон.       Не выходящий из тени платана Ван Илян перевёл взор на Шэнь Цинцю, который так и остался в своей старой форме с демонстративно небрежно и элегантно наброшенным сверху дасюшэном старшего адепта Цинцзин, а посмеивающийся Лао Гунчжу огладил журавлино-белую бороду и добавил: — Этот калека неплох, признаю, но он сможет превзойти Вана Иляна, только если возведёт на престол не человеческого императора, а Владыку царства Демонов, — и, подумав, добавил: — И чтобы ещё нереальней, в возрасте вдвое моложе Ван Иляна, когда тот уничтожил Цинь Ши-хуанди, а значит, годам эдак… Годам к сорока, да, ха-ха-ха!       Каркающий старческий смех затих сам собой, когда на тонких и бледных губах немигающе наблюдающего за ним Шэнь Цинцю зазмеилась улыбка. Глухому не нужно было стоять рядом, чтобы слышать чужие речи, — он видел их издалека. Изящно подняв чарку с вином и отсалютовав Лао Гунчжу, Шэнь Цинцю, словно без слов, изрёк: «Вызов принят».       Отвернувшись, Лао Гунчжу напоследок хмуро бросил: — Тогда да, тогда я скажу: Ван Илян, спустя века поисков достойного наследника, вскормил монстра похлеще себя самого.       После чего, не дожидаясь окончания пиршества, степенно удалился в выделенные ему покои, сославшись на усталость, а на следующее утро по всей Поднебесной пронеслась страшная весть:       Император убит.       И лишь взбудораженную школу Цанцюншань волновала совершенно иная трагедия: Юэ Цинъюань смертельно отравлен.

~*/*/*/*/*~

Конец арки

«Воюющие царства».