Беззвучный режим

      Стоя перед зеркалом, Шэнь Цзю нервно, никак не перестающими подрагивать пальцами уже в который раз перевязывал волосы. Те цеплялись за зубцы гребня, дёргались, рвались!       Зло отбросив ленту и едва не затопав ногами, не закричав, он лишь с силой сжал кулаки!..       Вдох-выдох, вдох-выдох.       Всё. Хорошо. Всё. В порядке. Он. Справится.       Не надо никуда торопиться — время ещё есть.       Псевдо-спокойно подняв с пола гребень и дунув на него, Шэнь Цзю ещё раз расчесал волосы. Собрал часть из них над ушами, чтобы те было видно, и закрепил. Получившийся хвост обмотал и пучок закрепил нейтрально-белой лентой.       Если всё получится — а всё у него получится — уже сегодня он закрепит волосы лентой цветов пика Цинцзин.       Если всё получится — а всё у него получится — уже сегодня он сменит форму, а завтра войдёт в учебный класс на берегу пруда Безмятежности.       Сегодня он станет учеником пика Цинцзин.       И хорошенько отпразднует своё девятнадцатилетие.       Все дни, что оставались у него после разлива Хуанхэ до сегодня, он сидел за нотами и гуцинем, но, решив, что перед смертью не надышишься, позволил Лю Цингэ утащить себя в некое место, где «ему обязательно понравится». Он до последнего сомневался, что знающий его без году неделю человек сумеет найти подобное место, но Лю Цингэ превзошёл все самые смелые ожидания.       Горы Нанкина, куда они прилетели на рассвете, завораживали. Шэнь Цзю весь день провёл с кистями и тушью, даже не раздражаясь, что Лю Цингэ лезет ему под руку и смотрит из-за плеча. За живописью и рассказами, в чём сакральный смысл Нанкинского пейзажа и используемых им цветов и форм, пролетел день. На закате стало зябко, но у Лю Цингэ в закромах затерялся амулет тепла, которым он, по его словам, пользовался во время ночёвок в лесу во время ночных охот.       Откуда у него вино из хризантем, Шэнь Цзю так и не понял, разобрав лишь то, что Лю Цингэ планировал предложить его уже завтра, после успешного перехода на Цинцзин, но в принципе, почему бы и не сегодня.       Шэнь Цзю был согласен. Он наступления «завтра» не хотел, несмотря на личный праздник, предпочтя уснуть и проснуться уже послезавтра, но кто бы ему позволил.       Вино привычно одурманило разум, помогло расслабиться и окончательно раскрепоститься. Когда сгустились тени и время приблизилось к полуночи, с губ само по себе сорвалось признание, что у него завтра, верней уже сегодня, день рождения. Потрясение и какое-то смущение на лице Лю Цингэ позабавили, а неловкое поздравление было приятным: всё же на прошлый его день рождения пришлась массовая резня.       Когда ночь вступила в свои права, они добрались до Янчжоу, где арендовали ладью, обвитую к завтрашнему дню гирляндами из ароматных соцветий османтуса.       Пусть официально праздник Середины Осени приходился на следующую ночь, город уже был украшен настолько пышно, насколько позволяло поствоенное время. С учётом того, что Янчжоу война с демонами не коснулась, а по богатству казны с ним могли тягаться только столицы и Кантон, убранство потрясало. По каналам плавали фигурные фонарики, что отражались от водной ряби и озаряли её, сновали редкие лодки с наряженными жителями; некоторые из людей удивлённо смотрели на двоих заклинателей, недоумённо и даже изумлённо разглядывали Шэнь Цзю, стараясь незаметно указать на него своим спутникам — те, разглядев его, казались ошарашенными и смотрели их лодке вслед. Возможно не привыкли видеть возле Лю Цингэ кого-то. Пахло цветами и водой; он с интересом узнавал о всех тех бесчисленных местах, где побывал Лю Цингэ, который параллельно рассказам правил лодкой и периодически забывал грести.       Иллюминация, которой был столь славен Янчжоу, зачаровывала, хотя наверняка даже сравниться не могла с той, что будет устроена завтра, когда начнётся празднование дня Середины Осени.       Ласковая ночь казалась бесконечной.       Купив у припозднившейся торговки кулёк с лонганами и лёжа на борту ладьи, Шэнь Цзю наслаждался ароматом цветов, разламывал мягкую скорлупу орехов и, жуя напоминающую дыню мясисто-белую мякоть, выбрасывал круглые косточки в воду. К ним приплывали рыбы, думая, что им бросают что-то съедобное. Захмелевшего пусть даже от лёгкого вина Шэнь Цзю они смешили. Наивные, думают, им что-то дадут, а им лгут. Баламутя воду липкими от сока пальцами, он в шутку старался тех рыбёшек поймать, но Лю Цингэ воспринял его попытки всерьёз и спросил, хочет ли он рыбы.       Шэнь Цзю без всякой задней мысли заявил, что да.       Хочет.       В итоге прогулка закончилась за полночь на берегу Янцзы, у костерка, над которым сушилась вымокшая на рукавах форма Лю Цингэ, пока тот сам доедал лонганы, а Шэнь Цзю в лёгком шоке сидел рядышком на притащенном из леса бревне и, аккуратно вынимая косточки, ел пойманную, тщательно выскобленную и приготовленную только для него рыбу.       Светила яркая полная луна, подмигивали звёзды, что отражались от речной глади.       В пухлом альбоме сохли свежие живописи, на душе было легко, и неудержимо хотелось улыбаться.       Шэнь Цзю не улыбался. Вообще никак знать не давал, что жутко доволен и прошедший день был одним из лучших в его жизни, но Лю Цингэ расколол его с такой же лёгкостью, как скорлупку лонгана. Без обиняков сказал, что у Шэнь Цзю глаза счастливые, на что тот только костёр затушил, буркнув: — Не смотри.       Однако сам за миг до того, как пламя улеглось, во всполохах взметнувшихся искр увидел зарождающуюся улыбку уже на лице Лю Цингэ и слова: «С днём рождения».       Так и не сказавший ему, что произошло ночью на постоялом дворе, словно вновь научившийся дышать после выплеска ци при усмирении Хуанхэ, Шэнь Цзю по сей день довольствовался полученной ян-ци и по возвращении из Нанкина с чистой совестью забросил мешочек-саше со стимуляторами ци в верхний ящик стола, к другим своим лекарствам.       Больше они ему не понадобятся.       Одно лечишь, другое калечишь — как ребёнок повёлся! Знал бы тогда, что столь стремительное накопление инь-ци его на край собственноручно выкопанной могилы поставит, ни за что!..       Нет.       Всё равно бы ведь принимать начал. И даже будь у него выбор, всё равно предпочёл бы культивировать энергию инь и не сумел бы совладать со своей жаждой скорейшего достижения цели.       Что хуже всего, перед Му Цинфаном было стыдно до боли. Тот ради него с ног сбивался, помочь старался, ночей не спал, что делать не знал, а Шэнь Цзю так и не признался в том, что, несмотря на неоднократный строжайший запрет, стимуляторы пил и гробил своё здоровье, которое целитель с таким трудом поправлял.       Да и как в подобном признаешься? Язык не повернётся. К тому же он завязал, всё, а кому какое дело, что он по дури прежде делал? Да и не обязан он оправдываться, Му Цинфан ему не указ, он ему вообще никто! Почти…       Не желая более размышлять по этому поводу, Шэнь Цзю рассеянно в последний миг взглянул на своё лицо — маску, умело нарисованную заскочившей к нему Ся Фэй, что многозначительно подмигивала и заявила, что сегодня он обязан выглядеть идеально, — подхватил ворох нот, другой рукой взял лежащий на столике в футляре гуцинь, от которого после дня репетиций уже тошнило, и вышел из своей комнаты.       Му Цинфан нашёлся в своей спальне за перебинтовкой ноги.       И прежде догадывающийся по усталому лицу, что дела в доме госпожи Синь идут не так гладко, Шэнь Цзю едва не сорвался в Кантон, когда однажды вернувшийся с размозжённой ногой Му Цинфан после допроса признался, что угодил в капкан.       Ло Бинхэ поставил на пороге их дома капкан.       Выслушав историю произошедшего целиком и сложив два и два: слова щенка, который уверял, мол, якобы хотел отпугнуть зачастивших к ним вымогателей, речи до слёз расстроившейся и перепугавшейся госпожи Синь, что говорила, не было ещё утром никакого капкана, и проскальзывающие в прежних рассказах детали — Шэнь Цзю пришёл к логичному выводу, что капкан расставили на Му Цинфана.       Кое-кто очень не хотел отчима.       Притворив за собой дверь, Шэнь Цзю мрачно смотрел, как заметивший его приход Му Цинфан спешно и неловко обувается и с кривоватой улыбкой показывает руками:

Чего такой невесёлый. Не переживай так, похромаю пару дней и всё пройдёт.

— Ты пострадал. По вине этого щенка.

Не называй его так.

      Шэнь Цзю не стал говорить, что предпочёл бы перемолоть ноги мелкого ублюдка в кровавую кашу, чтобы мышцы с костями смешались, а затем заставить молить Му Цинфана о прощении. Осознавая, что его порыв не оценят, он предпочёл перевести тему на то, что будет приятно — как он надеялся — им обоим. Приставил гуцинь к деревянной стене и отложил ноты на столик, чтобы неловко спросить жестами:

Что думаешь… Сегодня вечером слетать в Лоян.

Там есть известный чайный дом на берегу Хуанхэ… Теперь, вернее, он стоит на берегу Хуанхэ. Вечером будет салют над рекой и представления в лодках…

      Не осознавший, к чему он клонит, Му Цинфан одёрнул подол песочного дасюшэна и, поднявшись с узкой кровати, спросил:

Ты хочешь отметить праздник Любования луной?

      Едва не вспыливший Шэнь Цзю хлопнул ладонью по косяку! Разведя руки, он на словах напомнил: — Я хочу отметить день рождения. Свой. Сегодня.       Му Цинфан запрокинул голову! Зажмурился, потёр переносицу, хотя сам же первым поздравил его с утра.

Прости. Я совсем замотался.

      И, неловко улыбнувшись, отчего злиться вмиг расхотелось, пообещал:

Разумеется. Слетаем, отметим, даже вопроса не стоит, там же и подарок отдам.

      Ну вот и славно. И подарок… Это здорово. Настоящий день рождения будет, первый раз в жизни.       Успокоившись и выдохнув, непозволительно рано расслабившийся Шэнь Цзю взял со столика ноты, перехватил гуцинь и в ответ на вопрос Му Цинфана: «Помнишь, после формирования золотого ядра я дал тебе эликсир, чтобы кости треснувшие быстрее срастались. Раз уж ты так успешно у Лю Цингэ ян-ци выпил, тебе сейчас он не понадобится. Я не хочу уже в лазарет хромать, там сейчас дежурные, возьму у тебя, хорошо».       Кивнувший Шэнь Цзю, который в общих чертах без фривольных деталей обрисовал произошедшее на постоялом дворе, напомнил: — Верхний ящик стола. Там все лекарства, — а сам остался в коридоре дожидаться чужого возвращения.       Однако Му Цинфан никак не шёл.       Уже начиная подсчитывать, не опоздают ли они, в очередной раз перечитывающий ноты Шэнь Цзю попытался было вспомнить, что могло настолько задержать Му Цинфана…       По спине повеяло холодом.       Шэнь Цзю сорвался с места! Распахнул дверь! Ввалился в комнату!!! Му Цинфан стоял за столом, держа в руках саше, где хранились стимуляторы. Дыхание перехватило. Заметив вошедшего, он указал на мешочек и жестами спросил:

Что это?

      Губы Шэнь Цзю дрогнули, изогнулись, скривились, но ничего внятного с них не сорвалось.       Он смотрел, как, развязав тесёмки, ещё не понимающий, что сейчас увидит Му Цинфан высыпал себе на ладонь несколько гранул, как ему хватило мгновения, чтобы догадаться, что это!..       Шэнь Цзю шагнул вперёд! Шэнь Цзю хотел оправдаться, хотя бы сейчас всё объяснить! Но Му Цинфан с окаменевшим лицом открыл рот первым и спросил не ставшими привычными в его обществе жестами, но словами: «А я думал, неужели трёхмесячные регулярные медитации в пещерах Линси и правда способны спровоцировать настолько ускоренное формирование золотого ядра, а вот оно в чём дело. Вот оно… Мне стоило догадаться».       Холодно взглянув на едва дышащего Шэнь Цзю, он отчеканил: «Как давно».       Молчать было бессмысленно. — Девя… Восемь месяцев.       На чужом лице на миг вспыхнуло облегчение, но тесно прижимающий к себе гуцинь Шэнь Цзю знал, это ненадолго и скоро оно сменится в лучшем случае разочарованием. Потому что второй вопрос: «Дозировка».       Руки тряслись, словно у пойманного с поличным преступника. Или у ребёнка, родители которого догадались о его запрещённых забавах.       Закинув гранулы обратно, рывком стянув тесёмки и тряхнув мешочком перед глазами у Шэнь Цзю, Му Цинфан с обманчивым спокойствием перефразировал: «Сколько стимуляторов ци ты тайком принимал за раз». — По одной. С весны только… периодичность увеличил, — с трудом шевеля губами, языком и горлом выдавил он из себя, на что Му Цинфан улыбнулся! Он улыбнулся горько и невесело, его грудная клетка затряслась, как бывает при смехе, но глаза покраснели. «С весны, я так понимаю, с начала обучения у лорда Вана».       В ответ едва заметный кивок.       Шэнь Цзю знал, насколько Му Цинфан не приемлет искусственное самосовершенствование с использованием стимуляторов, он прочитал все те бесчисленные трактаты и фрагменты выступлений с консилиума на Собраниях Союза бессмертных, где старейшина Му выступал за ликвидацию стимуляторов при обучении, — пытался соскочить с них, но «игла» держала крепко.       Словно лишившись твёрдой земли под ногами, целитель держался за край стола и задал последний вопрос: «Частота».       Шэнь Цзю молчал.       Вопрос обманчиво терпеливо повторили: «Частота».       Шэнь Цзю замотал головой: он не хотел разрыва сердца у Му Цинфана.       И он прогадал, потому что стало лишь хуже: руку целителя объяло пламя, саше вспыхнуло! Осыпалось пеплом на пол и настольные книги, горький дым и запах палёной резины ударили в нос, когда Му Цинфан направился к нему, а его часто мягко улыбающиеся губы на никогда не бывающем серьёзном лице изогнулись в отчётливом и жёстком приказе: «Отвечай, как часто ты травился этой дрянью, измываясь надо мной, или, клянусь, я подниму все ведомости на Цзуйсянь, все, что находятся в северном лагере, и узнаю, сколько именно из них за последний год пропадало неизвестно куда и кто именно их тебе сбывал. Поверь, если он жив, в Цанцюншань он работать не останется. Если же он мёртв, в чём, зная тебя, я уверен больше, — я выдерну его душу с того света и заставлю дать ответ».       Призыв души?.. Из-за такой мелочи?       Даже не задумывающийся о том, что бессмертному мастеру перед ним подвластно подобное, Шэнь Цзю — уверенный, что от того травника-барыги, подсадившего его на иглу, с прошлой осени одни кости остались, — только сейчас осознал, что смерть далеко не всегда означает конец и уход от ответственности.       Ему и в страшном сне не приходило, что Му Цинфан готов потратить свои силы на сложнейший и мало кому подвластный ритуал призыва души… Что Му Цинфан вообще на него способен! Хах… Бессмертный мастер, что прожил восемьсот лет. Не способен.       Он недооценил Му Цинфана. — Раз в три-четыре дня, пока был в лагере, — омертвело ответил Шэнь Цзю, слишком привыкший к знакомому ему образу и даже не задумывающийся всерьёз, кто такой старейшина Му, какой статус и полномочия он имеет в школе, что за силы ему подвластны и какие непокоримые высоты заклинательства достигнуты. — Когда… ког-да в канун Нового года был наказан, десять дней принимал усиленные стимуляторы. Только… десять дней.       Горло передавливало. От чужой удушающей ци воздух сгустился и дышать приходилось ртом. Прежде Шэнь Цзю казалось, Му Цинфана бояться невозможно. Кого угодно, но только не его!       Сейчас же Му Цинфан его пугал.       Сглотнув под взором нависшего мужчины, едва подавляя в себе желание попятиться, он скованно продолжил говорить то, в чём мог признаться лишь одному человеку: — В конце зимы, пока стоял вопрос с переводом, не принимал месяц. Позже раз в два дня, ночные охоты стали дольше, я заканчивал книгу, а потом… на-чал разбираться ещё и с Янчжоу, и Шаньдуном, и… всем, всего… слишком много, я…       Не мог он со всем навалившимся своими силами справиться!       Не мог!!! Со всем, что от него требовали и продолжают требовать! С учёбой-учёбой-учёбой! Работой! Ночными охотами! С научными исследованиями и политикой! Он способен это выдержать, но не одними своими силами, а он один, всё один! Он не слабак, но… прояви он слабость и оказался бы в том же самом гробу — только по другой причине. — С середины лета пил ежедневно.       И, чувствуя, как его уже начинает потряхивать от того, что надо — надо было произнести! — он, не в силах совладать со связками, языком и губами, подрагивающими руками показал, не поднимая взгляд от пола:

Во время уединённой медитации каждые несколько шичэней вплоть до формирования золотого ядра.

      И, вскинув голову, изо всех сил напряг связки: — Му Цинфан, я!..       Му Цинфан замахнулся!       Шэнь Цзю зажмурился, отшатнулся!!!       Удара не последовало… И сам он не ударил, хотя всегда инстинктивно нападал первым, но… С тем, кто стоял напротив, этот рефлекс не сработал.       Расслабив плечи, Шэнь Цзю несмело приоткрыл один глаз, продолжая сжиматься в комок, и увидел, как Му Цинфан с обречённостью на полном отчаяния и вины лице сам себя колотит кулаком по голове. Прижав пальцы к вискам, на которых часто-часто бились вены, он с неизъяснимой горечью во взгляде твердил: «Ты всё это время держал меня за дурака. Я из кожи вон лез, а ты смеялся надо мной, изгалялся как мог, издевался попросту. Все усилия растоптал. Да чем я это заслужил…»       И, отступив, споткнулся о книжную стопку, пошатнулся, дёрнулся к размозжённой капканом ноге! Да как схватился за первую попавшуюся книгу, так и бросил её в стену! Обхватил руками голову…       Сгорбившись, бессвязно шевелил губами…       Тишина давила на уши. Время шло. За окном темнело, сгущались тени. До выступления было всё меньше и меньше времени, и, не знающий, что делать, Шэнь Цзю с трудом растянул губы в полуулыбке и, округлив их: — Скоро начало…       Му Цинфан молча кивнул. И остался стоять на месте. — Я… — дёрнулось горло.       "Больше так не буду", — серьёзно? Он не ребёнок малолетний, а Му Цинфан ему не отец. — Должен идти… «Иди. Куда хочешь, туда и иди. На Цинцзин, на Аньдин, в гроб — мне всё равно. Только скройся с моих глаз».       Внутри от тех слов что-то оборвалось.       Слишком многое он получил от Му Цинфана, слишком много тепла, заботы, поддержки! Он отогрелся в тепле поместья Акации, он слишком привык и расслабился, позволил себе расслабиться и поверить, что нужен. Хоть кому-то. По-настоящему нужен. Не за ум, не за талант, не за усилия, за способности, за деяния, а!.. Просто нужен.       Зачем нужны дети?.. Шэнь Цзю не знал, не понимал, почему их любят за то, что они всего лишь существуют?! Любовь нужно заслужить. Внимание нужно заслужить. Хорошее отношение к себе, одобрение, уважение, признание — всё в этой жизни нужно заслужить!!! Чтобы на тебя бросили взгляд, выцепив из толпы иных попрошаек, нужно быть ценным.       Умным. Сильным. Самым лучшим и достойным!       Сяо Цзю не знал, сколько он стоит, но всю жизнь рвал себе жилы, лишь бы стоить достаточно. Достаточно, чтобы не быть проданным работорговцами первому встречному за медяк. Достаточно, чтобы получить образование в поместье Цю и быть назначенным старшим слугой и помощником молодого господина. Достаточно, чтобы привлечь взор лорда Цинцзин!!!       Чтобы сейчас выступить перед всеобщими взорами и доказать, что он стоит большего, заслужить лучшую жизнь!       Ци-гэ с ним наигрался и выбросил, словно выросшего и надоевшего щенка. В поместье Цю он был не больше чем беспородная, но выдрессированная псина. Сбежавший, прибившийся к Му Цинфану с улицы, взятый то ли из жалости, то ли из доброты душевной, обрётший то, чего всю жизнь был лишён, сяо Цзю мечтал сказать лишь одно:       "Не выгоняй меня из дома. Пожалуйста…"       Но прежде, чем губы изогнулись в попытке вымолвить хоть что-то, старший адепт Цяньцао распорядился: «Дверь там, молодой мастер Шэнь. Я вас не держу. Уходите».       И увидев, что тот не шевельнулся, схватил Шэнь Цзю за шиворот! Потащил прочь! Сердце колотилось в ушах, коридор, потолок — всё смазалось — уличный ветер ударил в лицо! Вышвырнутый за порог, Шэнь Цзю осознал себя сидящим на террасе в обнимку с гуцинем и нотами, жадно хватающим ртом воздух, задыхающимся и чувствующим, как перед глазами всё плывёт.       За спиной захлопнулась дверь от дома.

***

      Гул и толкотня — вот как в двух словах можно было описать происходящее на Цюндин.       Вечерело, но на пиках практически никого не было: все, кто только смог, собрались здесь, в амфитеатре, где в прежнее время устраивали выступления, соревнования фехтовальщиков и игру в поло между пиками. Помимо адептов Цанцюншань виднелись и иные лица: старейшины других известных заклинательских школ, среди которых было особенно много златотканых одеяний Цветочного дворца.       Проталкиваясь сквозь людские потоки и расчищая дорогу для идущей следом Ци Цинци, Лю Цингэ спросил у той, откуда столько посторонних, на что получил ответ: — Было приглашено несколько известнейших бессмертных мастеров из дружественных школ! Помимо этого многие сами изъявили желание присутствовать и подавали прошения. Ещё сегодня в школе главы всех главенствующих заклинательских школ, кроме вершины Тяньи.       Лао Гунчжу и великий мастер Учэнь также прибыли? А им что здесь делать, почему обычный перевод ученика с одного пика на другой приобрёл подобную политическую огласку и значимость? Услышавшая его вопрос Ци Цинци почти прокричала сквозь гомон толпы вокруг: — После укрощения Хуанхэ, которое по хрустальным экранам видела вся Поднебесная, все жаждут воочию узреть меч Сюя! Я сама наблюдала с хрустального экрана на Цюндин, там полшколы собралось, блин, это было так феерично!!! О битве при Хуанхэ уже даже две песни сложили! О тебе тоже есть куплет, потом спою! Ты на экране таким крутым красавчиком выглядел!.. Все девчонки балдели! А когда Шэнь Цзю вышел, они такой визг подняли, я чуть не оглохла, ха-ха-ха!       И, протиснувшись между двух балагурящих адептов, добавила: — Так что сегодняшнее событие — идеальный повод. К тому же Цветочный дворец теперь в долгу у Цанцюншань.       Что правда, то правда: атака демонов явно была направлена на Цветочный дворец, а Цзючжун-цзюнь перед смертью что-то говорил об их предательстве. Спасение собратьев на стезе самосовершенствования школой Цанцюншань повесило на шею Лао Гунчжу долг и должно было заставить его надолго присмиреть.       Ту деталь, что самих знатно повеселившихся горных лордов и госпож Сяньшу после их возвращения в школу вызвали на ковёр к Главе школы, которого интересовало, а с чего вдруг Хуанхэ теперь течёт в ином русле? Ему ответили, мол, старое русло всё равно размыло, а печать «Воли», что продолжала держаться на вложенных в неё нечеловеческих силах Шэнь Цзю, не сможет сдерживать реку вечно.       Глава школы, который явно видел произошедшую битву, потребовал Ван Иляна остаться, но о чём между ними шла речь, Лю Цингэ уже не знал.       Наконец выйдя на свободный участок, где стояли только разрозненные группы учеников и адептов, он свободно вздохнул.       Из амфитеатра раздавалась лёгкая музыка. Небольшая компания девчонок с разных пиков стаей канареек толкалась около лестницы и балагурила. Дев в заклинательских школах было мало. Культивирование ими энергии ян в силу противоестественности происходило с трудом, да и сколько их уходило, возвращающихся в родные дома и вскоре выходящих замуж. На полный разрыв отношений с семьёй и становление адептками решались немногие.       Под тихую ругань поправляющей растрепавшуюся в давке причёску А-Ци — которой четвёртого дня восьмого месяца исполнилось пятнадцать, что требовало ношения взрослых пучков, к которым за прошедшие десять дней новоявленная девушка ещё не привыкла — Лю Цингэ уже собрался подниматься по лестнице в ложу для горных лордов и старших адептов, но остановился от того, что его дёрнули за узкий рукав цзяньсу. — Стой. Погоди… — Что такое? — спросил он у встревоженной Ци Цинци и, проследив за её взглядом, нехотя повернулся.       В их сторону следовала Ся Фэй.       Шла в компании привычно балагурящего Хэ Сина — светлая, улыбчивая и лёгкая — заливисто и звонко смеялась, целомудренно прикрывая низ лица рукавом, а в её глазах искрилось солнце. Ни следа неизлечимой травмы. — Вот все в шоке будут! Как бы я хотел иметь сто глаз, чтобы увидеть выражение лица каждого! Особенно с пика Аньдин, — веселился Хэ Син, на что засмеявшаяся Ся Фэй удостоверилась неясно в чём: — Не забыл хоть, всё нужное взял? — Обижаешь, Фэй-мэй, — надулся Хэ Син, нахмурил красивые брови над глазами-виноградинами и взмахнул широкими шёлковыми рукавами, так что на расшитом поясе звякнула нефритовая подвеска. — Этот день войдёт в легенды, он обязан быть и-де-аль-ным! — Самой не терпится всё увидеть, — согласилась Ся Фэй.       И, внезапно выцепив взглядом Ци Цинци, замедлила шаг. Умолкла.       Лю Цингэ нахмурился: не лучшая встреча. А-Ци в первое время изгнания Ся Фэй с пика Сяньшу ревела в три ручья, что лишилась давней подруги, что та её и видеть не хочет, что лишь ходит к наставнице с мольбами позволить вернуться, но госпожа-княжна Сяньшу на третий раз запретила пускать бывшую ученицу на пик вовсе. Узнав об этом, Ся Фэй не согласилась уйти и простояла на коленях перед аркой глициний на входе пика Сяньшу зимой в одной форме.       Нашли её поутру, всю занесённую снегом, но даже тогда вышедшая Саният Илэ лишь приказала отвести деву Ся на пик Цяньцао, чтобы целители ей оказали помощь. Ци Цинци вызвалась помочь подруге, но внезапно истошно закричавшая Ся Фэй рванула к наставнице, закоченевшими пальцами вцепилась ей в подол!       Не сумевшая понять смысл сказанного тогда, Ци Цинци пересказала услышанное Лю Цингэ, но тот из воспроизведённой сцены тоже не понял ничего:       Когда адептки пика и дежурящие подле адепты Цинцзин с трудом отцепили надрывающуюся, бьющуюся в истерике Ся Фэй, Саният Илэ устало вздохнула и подошла к едва сохраняющей сознание, окоченевшей девушке, в чьих глазах плескался ужас напополам с надеждой. — Наставница… Я умру, меня убьют, меня… Наставница! — взахлёб рыдала изгнанная бессмертная красавица, для которой ночная охота в одиночестве была равносильна мучительной гибели.       Приподняв поразительной красоты лицо за точёный подбородок хрупкими яшмовыми пальцами, госпожа-княжна Сяньшу задумчиво изрекла: — Не дело деве, подобной Си Ши, сетовать на свою судьбу, но должно, подобно первой из красавиц древности, исполнить долг и вернуться домой. Тогда твой шрам не будет иметь ни малейшего значения.       Опустившись коленями на снег — и тем самым едва не доведя несчастных адептов Цинцзин до разрыва сердца от осознания возможных негативных последствий лично для них, поскольку потом пришлось бы отвечать головой лично перед Ван Иляном за малейшее недомогание его супруги, — княжна Саният положила свою ладонь прямо поверх скрытого шрама на ледяную щёку едва успокоившейся ученицы, в чьих глазах забрезжило осознание, и с грустью, с лаской, столь для неё не свойственной, произнесла: — Ты разумное дитя, моя Си Ши. Оправдай возложенные на тебя чаяния.       Более не было произнесено ни единого слова.       Понятия не имея, при чём в той ситуации была первая в истории Поднебесной шпионка, — полулегендарная первая из красавиц древности, что своей неземной красотой пленила вражеского правителя и привела его государство к гибели и завоеванию её собственным царством, — Лю Цингэ покачал головой. Даже мысль о том, что Ся Фэй послали на Цинцзин, чтобы следить за Ван Иляном, казалась бредовой. Согласная с ним Ци Цинци тоже пребывала в глубочайшем недоумении и дополнила лишь то, что после тех слов наставницы Ся Фэй немного успокоилась и более на пик Сяньшу покорно не являлась.       Однако сейчас, несмотря на то, что, казалось бы, Ся Фэй успокоилась и смирилась со своим изгнанием и даже продолжила общаться с некоторыми своими прежними приятельницами, — Ци Цинци нервничала. И хотела с ней поговорить.       Под жадными и любопытными взглядами случайных свидетелей, что были вокруг, старшая адептка Сяньшу пошла навстречу к приближающейся бывшей кандидатке на занятый ею пост и, мочаля розовую ленту на плоской груди, приветливо обратилась к подруге: — Фэй-цзе, давно не виделись! Как дела?..       На что Ся Фэй, побледневшая так, что даже под белилами и румянами это стало заметно, — ещё сильней распрямила плечи и спину, вздёрнула подбородок и, ни слова не произнеся, проплыла мимо. Вот и поговорили.       Со всех сторон начали раздаваться шёпотки. — …конечно, она даже видеть Ци Цинци не хочет, та внаглую подвинула её с места старшей адептки! Ся Фэй была при госпоже-княжне словно небесная дева Фэй-цюн подле богини Сиванму. — Да можно подумать, кому-то нужна та гордячка, — фыркнули в ответ. — Раз на ночной охоте выступила и с тех пор нос задрала. Либо жеманится, либо хохочет, а сама пустоголовая, словно ваза для цветов. Да и Ци Цинци сильнее её… — Конечно, у Ци Цинци хорошая кровь. Вспомни, кто её родители.       Услышавшая эти слова А-Ци громко и глубоко втянула воздух носом — и никак более не отреагировала. Только розовую нагрудную ленту отбросила да губы скривила, с тоской глядя вслед с достоинством удаляющейся Ся Фэй, что продолжила бойко беседовать с Хэ Сином. — И то верно, — посетовал кто-то. — Вот что значит талант.       Лю Цингэ знал, что Ци Цинци еженощно медитировала, а шичэнь до завтрака проводила на тренировочном плацу с мечом в руке, встречая рассвет. Знал, что она выкладывается до дрожи в руках и одежды, которую можно выжимать, что по вечерам её мучают судороги в мышцах и, когда те настигают её дома, Учитель часами разминает ей икры и плечи под болезненный вой и всхлипы, а шиму ругается себе под нос, замешивая обезболивающий порошок с водой и аккуратно помогая тот выпить.       Однако для непосвящённых секрет успехов и нынешнего положения Ци Цинци был краток и прост: — Повезло. Что тут ещё скажешь.       Внезапно тема разговоров сменилась и послышались голоса из группы девушек, что прежде молча стояли под раскидистыми павловниями: — Так у Ся Фэй же шрам так и не прошёл, — прозвучал многозначительный голос. — Она белится. — Что, прямо вообще не прошёл? Да ла-а-адно, брешешь! — нездоровое любопытство в писклявом голоске её товарки откровенно злило. — А это которая щека — левая или правая? — Не знаю которая, но Шэнь Цзю, да, тот, который сейчас играть будет, хорошо постарался. Уверена, для себя.       Раздались похабные посмеивания, многозначительные улыбки скрылись за веерами и широкими рукавами, а затем началось вовсе несусветное: — Они что?.. — Шэнь Цзю и Ся Фэй? — потрясённо переспросила незнакомая ему девица, пища ещё протившей, чем прежде. — Погоди… Хочешь сказать, что он, привечая ветер, ждёт её под луной, скажи, что да, скажи, что да! — Так они уже год как, м-м-м, проводят ночи на росе.       Шёпотки стали громче, но невнятней, Лю Цингэ злился всё сильней: почему он вообще должен это слушать, почему кто-то вообще позволяет себе подобные разговоры?! — Я слышала, его не раз в весеннем квартале видели. Говорят, у него есть содержанка!.. — Это бред, Ван-шибо не позволил бы, — отмахнулся кто-то из юношей от совсем уж дикой сплетни. — А в весеннем квартале этот Шэнь и правда редко, но бывает, сам его там летом однажды видел. — Да и что тут такого, — весело хмыкнул стоящий рядом приятель. — Думаешь, калеке кто-то просто так даст? С него, небось, двойную цену спрашивают, вот он и копит, раз в сезон ходит! — Вам какое дело?! — прозвучал громкий и неожиданно ломкий голос не выдержавшей Ци Цинци.       Нахмурившись и обведя взглядом сплетников, часть из которых быстренько ушла, а ещё часть притворилась пристыженными, до слёз расстроившаяся Ци Цинци слишком слабым, чтобы быть услышанным, голосом начала, так неудачно копируя интонацию Ся Фэй, с которой та порой отчитывала младших учениц: — Стыд — обсуждать подобное! — когда её внаглую перебил всё тот же писклявый голосок: — Дун Ши подражает движению бровей! — Тебе зубы не нужны, Лю Цингэ же их тебе сейчас выбьет… — зашикали в толпе, и одновременно по поляне прошлась волна хохотков и пересмешек.       И они были правы: это уже слишком.       Вспыхнувшая и пошедшая уродливыми красными пятнами Ци Цинци — на взгляд Лю Цингэ ещё угловатая, плоская, с длинными руками, без грамма женственности, и близко не стоявшая с Ся Фэй, которую часто сравнивали с пресловутой Си Ши, — шагнула навстречу. — Неужели, шицзе? Ты тоже отлично выглядишь, — и едко добавила: — Сегодня явно постаралась.       Едва не задохнувшаяся мелкая адептка Цюндин, к которой А-Ци обращалась, стояла в центре компании сплетников, словно луна в окружении звёзд. Вся в золоте — высшая аристократка? — многое из прежде сказанного было испражнениями именно её рта.       Собирающийся вмешаться Лю Цингэ сделал шаг в сторону этой нахальной девицы с Цюндин, когда с затемнённого проёма раздался добродушный голос, в котором сквозил мягкий укор: — Шиди, шимэй, отчего в столь светлый день ваша встреча омрачена ссорой?       Приход Юэ Цинъюаня угомонил всех.       Обведя присутствующих несколько смущённым взглядом — под которым, однако, некоторые обитатели Цюндин занервничали, а кое-кто откровенно струхнул, — Наследник главы школы недолго посмотрел на определённых адептов Цюндин, которые попытались было под шумок сбежать, но тут же застыли на месте, словно приросли к земле. А затем взглянул на старших адептов и произнёс, словно извиняясь: — Нас ждут. Идём.       И уже через плечо обратился по именам к тем, кто говорил больше всего: — Когда вас позовут, придите, пожалуйста, в покои с лотосовым прудом.       Это где интересно? Разве на Цюндин есть пруды с лотосами? Здесь же лишь водяные лилии растут.       Прежде кусающая губы адептка метнулась к нему, едва не схватила за тёмно-синие рукава! Сам перепугавшийся такой реакции Юэ Цинъюань встрепенулся, а адептка отчаянно зашептала: — Дашисюн, я… Не подумала, простите, по глупости языком трепала, простите меня! — Тише-тише, — попытались было её успокоить, но адептку всю колотило, а затем и вовсе затрясло после утешающе изречённых слов: — С тобой всё обсудят, тебя выслушают. Наедине. — К-когда? Скажите хоть, дашисюн! — на что Юэ Цинъюань неловко засмеялся, явно сам не зная, когда в плотном графике, видимо, Главы школы появится окошко, и потому ответил: — Вам передадут, в какой день и час будут ждать. До тех пор просто подумайте, как нехорошо вы поступили. И будьте готовы дать ответ. Всегда.       Трясущаяся так, что в причёске звенели шпильки, адептка осталась позади, пока её писклявая подружка осталась стоять на месте, не принося извинений и лишь уродливо кривя и дуя губы. Уже на лестнице Ци Цинци ворчала и пеняла своему будущему руководителю: — Как ты можешь быть таким размазнёй?! Нельзя быть таким хорошим, люди этим пользуются! Ты разве что сам не извинился перед ней! Понятное дело, она гнева Главы школы как Диюя боится и правильно делает, а ты даже слова поперёк сказать не можешь. А та вторая?!       На что шисюн Юэ оступился на ступени и неловко рассмеялся. Из-за гула каменных стен добросердечный голос меча Сюаньсу звучал непривычно мрачно и стыло, оправдывая свой титул: — Не тревожься, шимэй. Ни один из виновных… не останется безнаказанным.       Поднимающийся следом за ним по винтовой полутёмной лестнице, но желающий немедленно спуститься вниз и набить рожи всем тем, кто только что средь бела дня залез в штаны и под юбки всем, кому только можно, споткнувшийся и едва не навернувшийся Лю Цингэ задал А-Ци животрепещущий вопрос: — И ты у меня спрашиваешь, почему я не люблю ходить на все эти сборища?       Наслушаешься такого — позавидуешь Шэнь Цзю с его глухотой. — Братец Юэ! — раздалось сверху девчачье, звонкое и требовательное.       Юэ Цинъюань содрогнулся. Смутно знакомая ровесница А-Ци — вся замотанная в розовое и увешанная золотыми украшениями, топала ногами, стоя подле Главы школы Цанцюншань и Лао Гунчжу, которые прежде добродушно беседовали, но умолкли, заметив приход трёх старших адептов. — Братец Юэ, я хочу, чтобы ты поиграл со мной! — заявила девчонка, метнувшись к едва не отшатнувшемуся Юэ Цинъюаню. — Да, поиграй с ней, братец Юэ, — ехидно поддакнула стоящая за его спиной А-Ци, но, обойдя его и увидев страдальчески исказившееся лицо, фыркнула и умолкла. — Она похожа на свою мать в юности, — с грустью вспомнил свою почившую младшую сестру Глава школы, наблюдающий за так и липнущей к тоскливо и криво улыбающемуся Юэ Цинъюаню племянницей.       Не столь давно овдовевший Лао Гунчжу с горечью в голосе подтвердил: — Такая же непоседа.       Большинство горных лордов предпочли притвориться оглохшими. Лю Цингэ не мог судить: Госпожа Цветочного дворца, бывшая молодая госпожа Цанцюншань почила ещё во младенчестве Сяо Гунчжу, когда он сам ещё не поступил в школу.       Зато он видел, что Учитель сидел на своём троне, точно окаменевший, со вздувшимися на шее венами, не оборачивался, глубоко дышал и невольно потирал пустующее плечо. Нахождение в обществе того, кто оставил его без руки и спровоцировал годы непрекращающихся битв за сохранение титула лорда Байчжань, причиняло ему почти физическую муку.       Хорошо ещё, что шиму здесь нет, — она бы не сдержалась, не сумела вытерпеть обязанности вести праздные беседы со своим кровным врагом. С тем, кто веками рушил её школу, способствовал её собственному похищению и публичному унижению, кто искалечил её мужа.       С трудом отвертевшись от Сяо Гунчжу, обязанность развлекать которую вменили тяжело вздохнувшей княжне Саният, как единственной женщине среди собравшихся, кусающий себе губы от волнения Юэ Цинъюань опустился на широкий диван подле сосредоточенно начавшей обводить трибуну взглядом Ци Цинци, а следующим сидящий Лю Цингэ и сам поддался всеобщему чувству лёгкой тревоги, азарта и любопытства.       На плато, пока не началось выступление, бесчисленных присутствующих развлекали ученицы Сяньшу, что исполняли традиционную для дня Середины Осени «Арию радужной мантии и юбки, украшенной перьями».       Ван-шибо стоял около края трибуны и наблюдал за переполненным амфитеатром, словно за своими угодьями, то глядя на учениц, то переводя взор на зрителей. — Где Му Цинфан? — задал негромкий вопрос спустившийся к нему Учитель, что не мог сидеть на месте. — Я был уверен, что он первым место займёт. — Поверь, этот вопрос волнует не только тебя. Я бы и сам хотел знать на него ответ, а это не он?       На лестнице как раз мелькнул песочный дасюшэн.       Ну наконец-то! — Лорд Цяньцао, — мягким тоном первой поприветствовала княжна Саният Бай Ижэня, при виде которого Лю Цингэ ощутил неясную обиду. — С возвращением.       Своим обращением она выдержала идеальное равновесие: не доставила неудовольствия отчего-то пожелавшему прийти Бай Ижэню, который не любил, когда его звали по фамилии, но и не назвала его шисюном или «Ижэнь-эром», что могло выразить её явную симпатию и вызвать неприязнь со стороны Ван Иляна.       Своим нейтральным обращением она вышла в ноль.       С едва заметной доброжелательной улыбкой, неплохо относящийся к жене врага лорд Цяньцао поприветствовал её аналогичным образом: — Госпожа-княжна, рад видеть вас в здравии.       С лёгким раздражением взглянув на пришедшего, Ван Илян несколько удивлённо и недовольно бросил: — Ты же только через два месяца должен был покинуть пещеры Линси?       На что скривившийся Бай Ижэнь сощурился и негромко, но веско парировал: — А ты должен был на двести лет позже покинуть Хотан, но я ведь не жалуюсь.       Губы сбежавшего из вековой тюрьмы заключённого скривились. С них сорвалось: — В буйство не впади. — И тебе того желаю.       Воздух искрился. Слыша этот дикий диалог и вспоминая, как ему рассказывали о начале знакомства Ван Иляна и Бай Ижэня, Лю Цингэ испытывал желание никогда даже близко не находиться к месту, где они одновременно находятся.       В это время старший адепт Цзуйсянь покивал головой и удовлетворенно отметил: — В кои-то веки они поговорили спокойно. — Это называется спокойно? — спросил Лю Цингэ и обернулся. — О, поверь, это даже близко не стоит с их прежними словесными баталиями. Ещё лет пятьдесят назад при их встречах кровь хлестала во все стороны, ошмётки мяса летели по всей округе! А что было сто пятьдесят лет назад — я и вовсе молчу. Тогда они одновременно в школе находиться вместе не могли, да и сейчас, не будь здесь великого мастера Учэня, всё было бы уже ядом залито.       Лю Цингэ с сомнением перевёл взгляд на пожилого монаха, подле которого и опустился лорд Цяньцао, начав что-то увлечённо и тихо рассказывать, чуть ли не захлёбываясь неразборчивыми словами от спешки, пока мастер Учэнь похлопывал его по ладони, твердя: — Ну-ну, не торопись, говори спокойно, всё успеешь. Рассказывай подробней, мне же тоже интересно. Где она хоть живёт? — В Кантоне вместе с сыном. Му Цинфан как ни придёт, всё о ней рассказывает, таким счастливым выглядит, в жизни его таким не видел, а чуть речь о её сыне зайдёт, так замолкает сразу. Говорит только, что сложный ребёнок…       Куда как больше желая узнать не детали личной жизни Му Цинфана, а где он сам ходит, Лю Цингэ услышал внезапные, произнесённые для всех слова лорда Цяньцао: — Му Цинфана, кстати, не ждите! Сказать забыл: он не придёт.       Слегка сведя брови, Ван Илян нехотя уточнил: — Он занят? — Что тебя так удивляет? — щуря глаза, ответил лорд Цяньцао. — Люди делятся на тех, кто болен хронически, и тех, кто болен остро. Один из последних сейчас как раз задерживает цяньбэя. — …Пропустить подобное немыслимо, — услышал неясно отчего расстроившийся Лю Цингэ речь Лао Гунчжу, которого словно бы что-то тревожило или раздражало, даже злило. — Молодой мастер Шэнь проявил себя во всех возможных талантах, уверен, несмотря ни на что, на цине он сумеет сыграть на достойном уровне. — Пусть хоть как-нибудь сыграет. Поведайте нам хоть, что именно будет исполнено, лорд Ван? — прозвучал гулкий и откровенно раздражённый голос Главы школы.       Хмурый, он явно был раздосадован происходящим и до последнего рассчитывал, что до этого не дойдёт.       Ван-шибо обернулся и, сложив руки перед собой под насыщенно-зелёными рукавами, умиротворённо ответил: — «Непостижимое путешествие в восемь стран света», оно же «Странствование с небожителями».       Брови Юэ Цинъюаня поползли вверх. — Что это за композиция? — вполголоса спросил Лю Цингэ у тихо присвистнувшей А-Ци.       Под неодобрительным взглядом своей наставницы, которая явно уже устала от капризов Сяо Гунчжу, подруга всё же наклонилась поближе к нему и заговорила на самое ухо, так что тёплое дыхание коснулось края челюсти: — «Странствование с небожителями» — это не каноническая, а очень современная мелодия, написанная Лю Чуньяном. Для подобного экзамена её можно назвать необычным выбором. Даже излишним, я бы сказала, — но я не удивлена. — Почему? — Это Шэнь Цзю, — пожала Ци Цинци плечами и села ровно, устремив взгляд на плато, где виднелись лишь столики для гуциня и нот. — От него никогда не знаешь, чего ожидать.       Глава школы, которому выбор композиции казался даже не излишним, а вовсе скандальным, не преминул это отметить: — Лорд Ван, отчего ваш выбор пал именно на эту композицию? Я предполагал, что вы научите его играть классическую «Мелодию мемориальных камней — сокровенную орхидею», или «Белый снег» Ши Куана, или хотя бы «Расстающихся журавлей», которым посвящено бесчисленное множество поэм.       И процедил: — Откуда подобная жажда эпатажа? Не ожидал подобного.       Неожиданно негромко рассмеявшись и тем привлекая к себе внимание всех сидящих в ложе, Ван Илян начал издалека: — Чжанмэн-шисюн излишне категоричен в своих выводах. «Непостижимое путешествие в восемь стран света» — чудесная композиция, посвящённая императору Хуан-ди. Достаточно услышать лишь её эпиграф, гласящий: «Дух, вольный и безмятежный, возносясь выше небес, преодолевает самые отдалённые уголки Вселенной. Несётся, словно волшебная колесница, запряжённая быстрыми скакунами и гонимая ветром. Путешествует по мирозданию свободный от оков».       И, точно в сих словах был скрыт некий сакральный смысл, чуть прикрыл веки перед тем, как произнести не менее потрясающее воображение: — Шэнь Цзю сам выбрал эту композицию. Предложенные мной варианты он категорично отверг.       Глубоко вздохнув, Глава школы замер, свёл брови и в итоге ограничился сухим: — Что ж. Сам так сам. Послушаем, как он её сыграет и сколько раз ошибётся.       Поднявшийся с почётного места гостя Лао Гунчжу извинился: — Этот старик покинет вас ненадолго, раз выступление не начинается, — но никуда уйти он не успел.       Гул затих: меч Сюя появился на плато.