Беззвучный режим

— Ты действительно хочешь заняться накоплением ян-ци? — тотчас недоверчиво уточнил Юэ Цинъюань.       Заклинатель-инь изогнул аккуратную бровь. — Удивлён?       И, чуть сжимая руки в кулаки, неспешно изрёк: — Путём проб и ошибок я пришёл к выводу, что без ян-ци протяну ноги раньше, чем стану горным лордом.       Юэ Ци слушал его и лишь кивал.       Путём проб и ошибок… что без этого… Протяну ноги…       Так непривычно много слов. Лишних слов. Витиеватостей.       Раньше сяо Цзю сказал бы одно слово: «Надо», — а теперь вон… И слушать его легче. Голос всё такой же негромкий и ровный, шипяще-шелестящий, но прежняя омертвелость сменилась… вкрадчивостью? Невольно тревожащей, но заворачивающей бестелесностью, что имела эфемерную форму, но не содержание.       Не зная, как бы ответить, Юэ Цинъюань насколько возможно внятно напомнил: — Для медитаций нужно разрешение горного лорда. — Разве это правило создано не только для учеников? — удивился Шэнь Цинцю, вынудив покачать головой. — Нет. Оно распространяется на несовершеннолетних. Ты адепт, но тебе ещё нет двадцати.       Скривив губы, сяо Цзю непривычно неловко, словно деревянными пальцами, достал из рукава-цянькунь свиток и едва не выронил. Да что с ним? Не решаясь задавать этот вопрос, Юэ Ци пристально вгляделся в неловкие руки глухого.       С самого раннего детства сяо Цзю трясся над ними, его руки казались певучими, он разговаривал с их помощью! Таких воздушных жестов, исполненных изящества, как у глухого названного брата, Юэ Ци больше не видел ни у кого. И мало удивительной подвижности, но даже в рабстве сяо Цзю старался беречь кожу, не допустить, чтобы она обветрилась или появилось обморожение, ведь осязание в немалой доле компенсировало ему отсутствие слуха — а сейчас так и вовсе казалось, что лишь стоит щелкнуть иль подуть на бело-розовую ладонь, и кожа тотчас лопнет, брызнет кровь!       Так в чём дело?!       Что стряслось с его руками?       Словно заметив его удивление, Шэнь Цзю положил свиток на стол и убрал руки под длинные рукава. — Держи. Разрешение от старейшины Вана. А я-то был уверен, ты мне не откажешь…       И обиженно поджал дрогнувшие губы, отвёл взгляд. — Даже ты от меня отвернулся, ты первым от меня отвернулся.       Сцепив зубы, он умолк. Глаза у него повлажнели, и заметивший это сяо Цзю зло и остервенело затёр их предплечьями, не позволяя показаться слезам.       Юэ Ци до безумия хотелось закричать: «Не откажу! Ни в чём не откажу, не расстраивайся только, не расстраивайся из-за меня!» — но вместо этого он отложил свиток в сторону и уже так спросил: — Почему ты не зовёшь Ван Иляна «учитель»? — на что получил хлёсткий ответ: — Потому что он мой мучитель.       Хорошая шутка.       Обойдя стол, Юэ Ци произнёс: — Идём. Я провожу тебя в нужные пещеры.       Однако сяо Цзю не сдвинулся с места. И, словно не он только что требовал забыть об их прошлом, прошипел: — Тебе память отбило?       Не осознавший, о чём он, Юэ Ци слушал: — Кто из нас двоих притворялся сирым и убогим, кто самозабвенно рыдал на улицах, выпрашивая у сердобольных прохожих жалкие медяки? Больше ведь редко давали.       Рывком встав и подойдя вплотную, выплюнул прямо в лицо: — Мои слёзы дёшево стоят, шисюн Юэ. Тебе стоит знать. И это не забывать.       Что на это ответить, Юэ Цинъюань не знал, а Шэнь Цинцю схватил со стола принесённый им свиток и, вдарив им в грудь, потребовал дать ответ: — Ты ко всем бумагам, которые тебе приносят, так относишься? Если да, я откажусь от поста по собственной воле, если ты делаешь исключение для меня — мне не позволят занять пост по причине несвоевременной гибели. — Что не так?.. — всё никак не понимал Юэ Ци. — Разверни, — холодно и издевательски приказал Шэнь Цинцю. — И читай.       Свиток оказался пустым.       Поднимать взгляд с него на Шэнь Цинцю не хотелось, а тот лишь впадал в раж: — Поэтому я и говорю, если ты ко всем бумагам так безалаберно относишься и подписываешь что ни попадя, так я за тобой дерьмо разгребать не собираюсь. — Нет! — Ещё хуже, — отрезал сяо Цзю. — Тебе известно, за что Глава школы меня не выносит. За то, что я имею на тебя влияние. Мне перережут глотку к третьему разу, как ты такую же глупость, как сейчас, сотворишь.       И бросил в грудь иной свиток.       Покорно развернув тот, Юэ Цинъюань прочитал небрежно написанное:

«Пусть делает, что хочет».

      Снизу шёл узнаваемый оттиск пальца Ван-шибо.       И интерпретируй, как хочешь. Глубоко вдохнув, Юэ Цинъюань свернул свиток и выдавил из себя: — Я не могу одобрить… Данное прошение. — Ты отказываешь мне? — уточнил недобро сощурившийся Шэнь Цинцю.       Нет, нет… Нет! — Да. Я отказываю вам, шиди Цинцю.       Покивав самому себе, человек, которому он не хотел бы отказывать ни в чём и никогда, произнёс лишь: — Хорошо. Очень хорошо, — когда Ци-гэ спросил: — Зачем тебе это? — Жить хочу. Представляешь? — скривил он губы в ядовитой улыбке. — Я на плохом счету у Главы школы из-за тебя, но я сам рассорился с Му Цинфаном и Лю Цингэ, из-за чего по школе пошли слухи. Если ты будешь мне столь открыто покровительствовать, лишь навредишь. Поэтому ставь оттиск о том, что ты отказываешь мне, и я наконец пойду отсюда. Медитации были лишь предлогом — они мне без надобности.       Вместо того чтобы опустить палец в сухую красную тушь и оттиском заверить отказ в разрешении на медитации в пещерах Единства душ, Юэ Цинъюань потянулся за личной печатью. Мороки с ней было куда как больше, вечно стоял страх забыть, но иначе никак.       Иначе крах всем его замыслам.       Всему плану — грандиозному, дерзкому и смертельно опасному, — который Юэ Ци кропотливо приводил в жизнь со дня победы над Тяньлан-цзюнем.       Подметивший его действия Шэнь Цинцю подутих, не мог скрыть слегка заинтересованное лицо за веером и спросил прямо, зная, что получит ответ: — Почему личная печать, а не оттиск пальцем?       Свернув свиток, Юэ Цинъюань ответил, глядя в сосредоточенные глаза человека — единственного человека на всём белом свете, который мог его понять! — и на языке жестов, чтобы один лишь сяо Цзю понял, показал:

Я никогда не ставлю оттиск пальца. Никогда.

      Чуть изогнув бровь, сяо Цзю поднял было руки, но неуклюжие пальцы дрогнули. Опустив их, он в попытке говорить вполголоса невнятно уточнил: — То-ои бума-а-и…       Понявший его Ци-гэ ответил всё так же одними жестами:

Их нет.

      Прищурившийся сяо Цзю мельком глянул на дверь. Окинул Наследника главы школы внимательным взглядом и уже нормально произнёс: — Мудришь. — Жить хочу. Как и ты.       А с его Учителем иначе никак. Иначе бы Юэ Ци места старшего адепта не занял и не сохранял по сей день, будучи в последнем шаге от заветной цели.       В шаге размером с пропасть жизни Главы школы.       Осознав, что сяо Цзю вроде как успокоился, Ци-гэ предложил: — Я провожу тебя. — Нет нужды, — бесстрастно ответил Шэнь Цинцю и направился к дверям, — я знаю дорогу.       Не оборачиваясь и не давая Юэ Ци сказать ещё хоть что-нибудь, он бросил, уже открыв дверь на выход: — Лорд Ван ждёт вас в Небесном гроте, хотя едва ли что ему, что тебе суждено попасть в рай, — и, ещё не зная, о каком месте говорит с подобной лёгкостью, бросил последнее: — Поторопитесь.       Стоило лишь ему покинуть Лотосовый флигель, как Юэ Цинъюань спросил у подошедшего прислужника: — Что за история о ссоре Шэнь Цинцю с Му Цинфаном и Лю Цингэ? И что ты можешь сказать о репутации Шэнь Цинцю сегодня в школе?       Явно собираясь молчать об этом столь долго, сколь можно, прислужник пересказал: — Прежде у Шэнь Цзю были хорошие отношения с Му Цинфаном и Лю Цингэ, однако сразу же после его становления старшим адептом Цинцзин те резко испортились. Причины точно неизвестны. Ходят слухи, что Шэнь Цинцю возгордился после своего стремительного повышения и зазнался. Его репутация серьёзно подмочена. Ещё хуже то, что он, как поговаривают, начал часто посещать певичек, хотя прежде за ним подобного не замечали. Это доподлинно неизвестно, свидетелей нет, но трое болтунов могут одолеть и тигра.       Задумчиво покивав, Юэ Ци ответил: — Хорошо… Я тебя услышал. — И ещё, — решил важным дополнить прислужник, — он ни разу не посещал собраний горных лордов. — Разве причина не очевидна? — глянул на него теребящий край свитка с отвергнутым прощением Юэ Цинъюань.       Замявшийся прислужник ответил: — Натянутые отношения между лордами Цинцзин и Цяньцао всем известны, но это не накладывает никаких ограничений на их старших адептов. Шэнь Цинцю стоило являться на собрания, как прежде на них присутствовал Му Цинфан, когда собрания посещал Ван-шишу. — Ты же понимаешь, поступи он так, отношения Шэнь Цинцю и Ван Иляна испортились бы. — Так-то оно так… Однако в результате Глава школы публично высказал ему своё порицание.       Сев ровно, Юэ Ци потребовал: — Что ты имеешь в виду?       Выдохнув и беззвучно шевельнув губами, прислужник негромко поведал: — Вчера утром Шэнь Цинцю, стоя на коленях, прилюдно принёс свои извинения перед горными лордами за свою непочтительность. Ему было приказано продолжить стоять на коленях, пока он полностью не перепишет «Дао дэ цзин». Это должно было напомнить ему о добродетели, а также перед всеми желающими засвидетельствовать его мастерство каллиграфии, достойное будущего наставника для младших учеников.       Не так плохо: сяо Цзю это не должно доставить лишних мучений, кроме разве что нравственных, кроме!..       Руки.       А он сейчас вообще писать способен? Нужно будет узнать, что стряслось! — Неизвестно почему, но лорд Цяньцао просил для него снисхождения, — неожиданно продолжил прислужник, вынуждая Юэ Ци не срываться тотчас на Цяньцао, а дослушать, — и раз уж причиной неявки старшего адепта на собрания стал он, позволения самому назначить наказание. — И? — нетерпеливо уточнил он, на что прислужник понятливо сократил повествование до сути: — И лорд Байчжань поддержал его прошение. Шэнь Цинцю, как достаточно авторитетного демонолога, направили на территорию бывшего северного лагеря. Там возникла проблема с кладбищенскими травами на местах битв и захоронений заклинателей. Травы напились тёмной и демонической энергий, поросли повсюду, в том числе вдоль реки, из которой набирают воду для питья, и в лагере распространилась неясная зараза. Согласно донесению, поданному Шэнь Цинцю перед вашим посещением, эта проблема уже решена.       Закрыв лицо ладонями и протерев то, Юэ Цинъюань глубоко задумался. — Ясно. Я подумаю, что ещё можно сделать в сложившейся ситуации. Где сейчас Му Цинфан и Лю Цингэ? Они в школе? На своих пиках? — Должны быть, да. Вы хотите их позвать к себе? — Ни в коем случае, — покачал вставший со своего места Юэ Цинъюань головой и с этими словами направился к двери. — Однако я хочу узнать, что послужило причиной ссор. Это серьёзный вопрос.       У сяо Цзю были действительно хорошие отношения с ними обоими, замечательные даже!       С ними обязательно потребуется поговорить, а пока — его ждал даосский рай.       Попытка Юэ Ци отвертеться от посещения Небесного грота и сказать, что ему всё ещё нехорошо, закончилась тем, что Ван Илян пообещал табуретку и таз — если станет совсем уж нехорошо.       То, что настроение у лорда Цинцзин отвратительное, несмотря на возвращение в школу его воспитанника, стало кристально ясно ещё на осклизлых ступенях подземелья пика Небесного купола, поэтому тяжело дышащий и с трудом спускающийся Юэ Цинъюань, которого не прекращало знобить в мёрзлой темнице, предпочёл не спорить и, кутаясь в дасюшэн из мериносовой шерсти, спустился за лордом Цинцзин, который со дня своего назначения горным лордом отвечал за допросы, в том числе под пытками.       Допрашивать в Небесном гроте — темнице и пыточной школы Цанцюншань, в насмешку названной раем, — Юэ Цинъюань не любил.       Находиться здесь вместе с Ван Иляном мог только под палкой.       Он знал, что в молодости Ван Илян был назначен истязателем при дворе второго императора династии Цинь и впоследствии имел обширный опыт, поэтому взять на себя обязанность выбивать показания в Цанцюн для него не составило труда.       Не осознавай Юэ Ци, что истязаемые — живые люди, мог бы любоваться на бесстрастные и отточенные движения, лишённые сострадания или сомнений. Однако он слышал вопли и рыдания, хрипы, мольбы, видел текущие ручьями слёзы и кровавую пену на губах, разорванные в клочья тела, которые лишь из прихоти могущественного заклинателя не покидали измученные души.       Юэ Ци ненавидел наблюдать, как Ван Илян бьёт по больным точкам, как ломает людей — физически и морально — словно кукол.       Играючи. Равнодушно. Словно кукол.       Точно жизнь человеческая для него не значит ничего вовсе, и Юэ Ци казалось, — нет, он был уверен, — что его самого Ван Илян сломал бы с лёгкостью. Сжёг шелка, кислотой стёр бы лак и глазурь, разломал фарфоровую маску Юэ Цинъюаня — и обнажил тело Юэ Ци. Тело, слепленное из грубо обожжённой глины и болотной тины, с руками, пропахшими рыбьими потрохами, облепленными клейкой чешуёй, которую он часами соскабливал, когда был малым ребёнком и мама ещё была жива.       В этот раз не участвуя в допросе, но просто наблюдая за ним, считающий миги до возможности сбежать Юэ Цинъюань краем уха слушал всё, что, захлёбываясь словами, слюной и кровью, говорит пойманный шпион. Адепт Цюндин с равнодушным лицом сидел в углу за столом и записывал показания. Юэ Ци смотрел на иных — тех, кто был пойман в день Середины Осени и которых Ван Илян с лёгкостью сломал здесь же в пыточной, разбросав изломанные тела по углам.       Словно кукол.       Как же смешно…       Юэ Ци знал подлинную историю Ван Иляна — Глава школы его посвятил.       Юэ Ци знал, что Ван Илян в чистом виде легизм терпеть не мог, но вместе с тем, когда участвовал в составлении Уголовных установлений Тан, согласился внести в тот многие идеи ненавистного учения, и с ним никто не спорил. Иные предлагали то же самое.       Легизм, его идеологи и в особенности Ли Сы, который претворил жестокое учение в жизнь, распространив на всю Поднебесную, на словах презирались по сей день. И вместе с тем о них не забывали никогда.       Учение Ли Сы и его самого осуждали, но постулаты использовали.       На него плевались в высокопарных речах, но не чурались, когда доходило до дела.       Его поносили, мешали с грязью! Но негласно применяли в законодательстве и быту вот уже двенадцать веков.       И Юэ Ци считал, что нет идеологии лучше для управления.       В отличие от прославленных в веках героев вроде Лю Бана или Цзин Кэ, чьи биографии сияли белизной, подобно одеждам Байчжань, или, напротив, евнуха Чжао, считавшегося злодеем имперского масштаба, Ли Сы остался на страницах истории как одна из самых неоднозначных личностей древности.       Единого мнения относительно него так и не сложилось.       Конфуцианцы, которых Ли Сы в своих сочинениях открыто называл «безмозглыми» и «древними развалинами», в отместку описывали его как обладателя грязной и гнилой натуры — наихудшего из всех существовавших людей, чьи стремления крутились вокруг того, чтобы всячески услаждать свою омерзительную суть, и ещё более мощного по силе желания погубить как можно больше талантливых учёных мужей как своей, так и прочих школ — всех, кто мог с ним соперничать.       Иные, напротив, слепо почитали его за несчастного мученика, оболганного и брошенного всеми, сетовали о настигших его пытках и страшной смерти и утверждали, что заслуги Ли Сы можно поставить в один ряд с самыми почитаемыми фигурами древности.       Обе эти крайности — рисовавшие либо Злодея, либо Жертву — казались карикатурными и оттого неправдоподобными.       И, как это часто бывало, нашлись учёные, которые в своих текстах не давали столь однозначных оценок, но признавали Ли Сы как прославленного учёного и политика, почитаемого за глубину познаний и возвышенность натуры. Будучи простолюдином, с юности он жил и учился среди аристократов — и Юэ Ци прекрасно мог понять, насколько чудовищно в подобных случаях моральное давление как со стороны, так и изнутри, когда ты осознаёшь, что окружающим неровня. Однако Ли Сы не устрашился и не опустил головы, но, прибыв на службу в княжество Цинь и использовав свои незаурядные способности, стал помогать князю. Это завершилось созданием империи, где нашедший себя на распутице судьбы Ли Сы принял должности трёх высочайших сановников, став Главным советником империи. Он добился большого почёта и нашёл себе достойное применение.       В результате столь многих спорных мнений и регулярного перекрашивания имени Ли Сы то в белый, то в чёрный понять, что за личность на деле скрывалась подо всеми слоями исторических оценок, было едва ли возможно.       Кем был этот человек?       Человек, за давностью лет и чужими суждениями ставший исторической фигурой и книжным персонажем.       Глядя на каменный пол перед собой, пол, озарённый багряным заревом печи, по которому бежали неверные огненные тени, закрывший глаза Юэ Цинъюань ноющей спиной прислонился к неровной стене, от которой шёл холод, и коснулся её. Подушечки пальцев ощущали щербатые камни, немного склизкие и местами поросшие мягким мхом. В подземелье было жарко, дурно и сыро.       Как понять это?.. Людям кажется, что они вечные, но даже у бессмертных есть отмеренный срок. Ведь пройдут годы и каждый из окружающих его людей, как и он сам, потеряется на безликих и сухих страницах книг, оставшись лишь именем и двумя датами. Скучной для потомков записью в летописи, начертанной кровью того, у кого её не осталось ни капли.       Юэ Цинъюань, изучавший биографии величайших личностей былых времён и пытавшийся понять, кто скрывается за ними, как можно учиться на их ошибках и не допускать аналогичных собственных, решил для себя, что Ли Сы являлся недостижимым и непостижимым, а потому до конца непонятым ни современниками, ни потомками человеком величайших талантов и необузданных страстей; хитроумным и расчётливым учёным, думавшим и о судьбах империи, и о себе самом.       Однако, не сумев укротить свой тяжёлый нрав, открыто бунтуя против вековых устоев и догматов, игнорируя обращённую на него ярую злобу власть предержащих и в итоге обретя могущественного врага, он закономерно нашёл свою погибель.       И Юэ Цинъюаню оставалось лишь истерически смеяться над превратностями судьбы и тем, сколь многое Ван Илян перенял от ненавистнейшего из недругов, которого бы подверг тягчайшим пыткам, самой мучительной смерти и неприкаянному посмертию, встреться с ним сегодня. Впрочем… едва ли долголетием мог быть благословлён человек, чьё имя звучало как «умереть в страданиях и муках».       Спустя столько веков Ван Илян карал, словно был убеждённым легистом, — жестокость его наказаний была немногим мягче, чем во времена правления империи Цинь. И если бы Юэ Цинъюань не был посвящён в тонкости биографии бессмертного мастера Вана, решил бы, что тот ярый поклонник учения Ли Сы.       Во время первого и второго допроса Юэ Ци рвало. Перед третьим он не ел — было ещё хуже. Ван Илян тогда небрежно бросил ему невыносимо острую на вкус капсулу. Тошнота прошла, но прежде знакомые лица с гримасами боли и ужаса, а позже пустотой во взгляде и пеной на губах никуда не ушли.       Ван Илян пояснял: — Кто-то из горных лордов должен быть ответственным за дознание. Из всего поколения «Цин» вам, Юэ-шичжи, с вашим нравом, эта роль подходит больше всего, поэтому смотрите и учитесь. И не тревожьтесь так, скоро привыкнете.       А Юэ Ци не желал привыкать.       Впервые ему было обидно за то, что он в чём-то лучше других. Умом он понимал: Лю Цингэ не согласится на подобную работу; старшим адептам Аньдин, Цяньцао, Цзуйсянь и Кусин заниматься подобным вовсе не должно, это никак не связано с иной их компетенцией и областью доступной им информации. Вэй Цинвэй? Однозначно нет. Ци Цинци? Возможно: у неё крепкая психика, а воспитание княжны Саният дало щедрые плоды, но её собственное по-байчжановски гипертрофированное чувство справедливости и чести могло помешать.       Этим мог бы заниматься сяо Цзю.       Наверное… Он всегда был равнодушен к чужой боли, когда-то даже любил её доставлять, да и он будущий лорд Цинцзин.       Хочешь сбросить на брата грязную работу?       Собственные руки — белые, чистые, будешь стоять рядом, и ни одна капля крови не долетит до твоих одежд. Не въестся под ногти бурой коркой. Ты и ни при чём вовсе — не твоими же руками здесь будут пытать и убивать тех, кого прежде звали шиди и шимэй.       Ты будешь невиновен, Юэ Цинъюань…       Безгрешен.       Всё другие, всё не он, его душа и совесть чисты, а кто-то другой — сяо Цзю? — кто-то другой с головы до ног в крови после исполнения твоего приказа.       Или нет: ответственность теряется между отдающим команду и исполнителем… Да. Так ещё лучше звучит.       Никто не виноват.       Всё само…       Нет, нельзя! Нельзя… Кто-то должен нести личную ответственность, иначе она падёт на всех.       В висках стучало. Зуб на зуб не попадал, и казалось, Юэ Ци сейчас откусит себе язык. Розовая вода стекала с холёных рук Ван Иляна. На лице остались брызги крови. Слыша, как тот негромко напевает себе под нос «Странствование с небожителями», Юэ Ци не выдержал. Отвёл взгляд от растерзанных тел с тлеющими в них измученными душами, сглотнул, прохрипел: — Они заговорили почти сразу. Почему вы продолжили их пытать? — Потому что после этого они заговорили ещё лучше, — легко ответил дознаватель и взял щётку, начав невозмутимо вычищать из-под острых ногтей кровь и плоть, стараясь не задеть только начавшую затягиваться тонкой розовой кожицей ладонь. Знать бы, кто его так травмировал… Возможность спросить прямо отметалась сразу: в багровеющем свете печи, где калились орудия пыток, его словно нарисованное сажей и огнём спокойное лицо устрашало больше, чем обычно. — Вы… не умеете останавливаться. Я заметил, — прошептал Юэ Ци, теребя ссохшимися от яда пальцами шерстяную ткань. — Вы караете так, словно до сих пор живёте в Цинь.       Слова сорвались с растрескавшихся губ сами. Совершенно лишние. Опасные.       Раздался сухой смешок. — Юэ Ци, ты меня удивляешь, — неторопливо протянул Ван Илян, весьма характерно обратившись к нему на "ты" и по родному имени, и тон его не предвещал ничего хорошего. — Мне известно, что ты являешься сторонником концепции легизма, хотя по сей день умело выдаёшь себя за сподвижника школы Добродетельного правления. Позволь напомнить изречение из «Ханьфэй-цзы»: «Если ты говоришь слишком резко и прямо, собеседник подумает, что ты неотёсан, и удалит тебя от себя. Если будешь говорить с ним о том, что он ненавидит, он подумает, что ты хочешь испытать его терпение». Ответь. Ты хочешь показаться глупцом, или ты действительно испытываешь моё терпение?       Тут же склонившись в поклоне, едва дышащий от накатившего волнения Юэ Ци покаялся, потому как иного выбора не было: — П-простите. Я сказал не подумав. Всего лишь. — Впредь думай, что говоришь, — с прохладой посоветовал Ван Илян. — Думай всегда, во всех ситуациях и со всеми, взвешивай каждое своё слово. И взвешивай своё молчание, потому как оно тоже бывает говорящим. Не мне тебя учить этому.       И всё же, умыв лицо от крови и аккуратно промокнув руки, Ван Илян набросил на изувеченную кисть заклинание Отвода глаз и с толикой жалости взглянул на дышащего через рот Юэ Ци, чтобы ответить на его изначальные слова: — Мне и правда бывает сложно остановить себя — ты прав. Но, знаешь, как человек, что ответственен за допросы под пытками и истязания вот уже три века, я дам тебе наставление, которое лучше не применять в остальной жизни: ломай, пока есть что ломать. И когда тебе покажется, что ломать уже нечего, — продолжай.       Мысль, которая естественней смотрелась бы из уст демона…       Надев лежащий рядом и прежде аккуратно сложенный дасюшэн горного лорда, он кивнул и легко попрощался, вновь вернувшись к официальному уважительному обращению: — Позвольте покинуть вас, Юэ-шичжи. Напоминаю, что вскоре начнётся собрание горных лордов, думаю, вам стоит там показаться. Шэнь Цинцю присутствовать не будет, после утреннего недоразумения этот лорд лично просил Главу школы о праве для него отсутствовать. Меня же заждались ученики для занятий, а мне ещё по пути нужно успеть мысленно переключиться, чтобы не начать использовать на них те же методы, что и здесь, — и, гулко усмехнувшись, сумрачной тенью пропал во тьме.       Вслед за ним помещение покинул адепт-писарь. Оставшись один, Юэ Ци бессильно поплёлся наверх, прочь из подземелья, то и дело прислоняясь к каменной стене. От той шёл холод, в казематах было влажно, но полыхавший в горниле огонь делал воздух жарким и пёк взмокшую спину. Смердело кровью. Ступени казались бесконечными, склизкими, хотя их постоянно мыли, непокоримыми. Факелы крутились колесом… Как же здесь дурно…       Уйти бы и никогда не возвращаться, читать отчёты в мягком кресле удобного кабинета и воспринимать истязаемых здесь как не более чем иероглифы имени.       Так легче в разы — обезличить.       Да, поначалу совесть может мешать спать, но Юэ Цинъюань ещё в малолетстве выработал навык с лёгкостью игнорировать все неудобные для себя факты.       Он знал, среди владык пиков всегда находился козёл отпущения, избавление от которого очищало имя школы Цанцюншань. В поколении «И» эту роль на себя примерило трое: сначала Бай Ижэнь, позже — Ван Илян, но они оба обладали слишком весомым авторитетом и силой, поэтому полноценно данная роль была отведена Госпоже-основательнице Сяньшу.       Потаскуха, побывавшая у всех в постелях и не по разу, совращающая благородных мужей своими деяниями, обликом и развратными одеяниями, — в своё время Глава школы позволил школе Сяньшу присоединиться к Цанцюншань лишь потому, что задолго до этого в его разуме родился план, стоявший на двух столпах:       Он достаточно тесно общался с Лао Гунчжу — это раз.       И он лично принимал участие в похищениях дев Сяньшу — это два.       Это был поделённый между ними двумя «рынок», равно как и иные зоны влияния, однако с годами Глава Цанцюншань пожелал больше — намного. Он хотел не просто того, чтобы адепты Цанцюншань занимались парным совершенствованием с бессмертными красавицами, он стремился и добился того, о чём мечтали все и не решался сделать никто!!!       Спровоцировав увеличение количества нападений со стороны Цветочного дворца и на время уйдя в тень, он, знающий о близких отношениях Ван Иляна и И Чжили, милостиво согласился на нижайшую просьбу первого и дозволил школе Сяньшу войти в число пиков Цанцюншань и, словно этого было мало, под видом платы за присоединение и защиту обязал каждую бессмертную красавицу восходить на ложе и добровольно предаваться уже совместному совершенствованию!       Неудивительно, что с того момента уровень духовных сил многих адептов Цанцюн стремительно вырос, позволив школе, входившей тогда в десятку лучших, начать свой путь к возвышению.       Юэ Цинъюань знал обо всём этом и многом ином лишь благодаря своему посту Наследника главы школы, но до подавляющей части информации ему пришлось скрупулёзно доискиваться, причём осторожно и опасливо, чтобы не привлечь ничьего внимания и не навлечь на себя ни малейшего подозрения своего Учителя.       Ему было известно: с тех самых пор и по сей день между главами школ Цанцюн и Цветочным дворцом существовала чёткая договорённость о том, сколько дев может пропадать в течение полугода, скольких из них найдут и будет ли охотник за яшмой и нежным ароматом привлечён к ответственности. Он не знал, сколько всего человек вовлечено в это, ведая лишь о нескольких именах старейшин и адептов Цанцюншань, что сегодня участвовали в охотах на своих шицзе и шимэй с пика Сяньшу.       В те же далёкие годы, осознавая всю глубину чувств Главного мастера Байчжань к Госпоже-основательнице Сяньшу, — которую требовалось в ближайшие десятилетия заменить послушной марионеткой на посту госпожи пика, — Глава школы Цанцюншань продолжил реализовывать свой многоэпизодный план и принял беспрецедентное решение расширять число пиков и дальше. Не прошло и десяти лет, как в их перечень вошла школа Байчжань. Да, воинам предоставили множество льгот, огромное количество поблажек, позволили сохранить прежние устои, но главное! Главное!!!       Две из сильнейших школ Поднебесной вошли в число пиков Цанцюншань, и слава её взлетела до Девятых небес!       И слава её была запятнана.       Блуд.       Развратные сношения вне брака между двумя главами пиков! Уголовное преступление, караемое годами каторги, позор и бесчестье!!!       И ведь сколько бы лорду Байчжань ни пеняли на безвозвратную потерю доброго имени, на то, что дурная баба вертит им, как хочет, что над ним все вокруг насмехаются, что он просто не способен сказать своё твёрдое слово, грохнуть кулаком и сделать всё как надо, по-своему, что он просто позволил сесть себе на шею, лорд Ци не желал ломать любимой колени, чтобы вынудить трижды поклониться Небу, предкам и ему.       Юэ Ци представлял, каково это: знать, что твою женщину до тебя брали сотни мужчин, хватали, хрюкали ей в лицо, сопели над ней и слюнявили тело, которое ты ночью прижимаешь к себе.       Однако вода камень точит, и к началу четвёртого десятилетия сношений лорд Байчжань не выдержал. Он не мог продолжать так жить, мучить себя и терпеть оскорбления и решил проверить то, насколько госпожа И вообще желает создать семью с ним.       Да или нет.       Нет — значит конец всему.       Да — значит будет ребёнок и свадьба в этот же год.       Волшебный цветок Материнского сердца — вино из которого никогда не позволило бы зачать нежеланного ребёнка, но приводило к зарождению новой жизни, если женщина к тому явно или тайно стремилась, — оно помогало даже бесплодным, но лорд Байчжань и подумать не мог, что то подменят на обычное.       Госпожа-основательница Сяньшу все эти годы принимала кровотворящие снадобья из мускуса, шафрана и красной астры, которые использовались как противозачаточное средство, — это было известно.       И однажды, когда лорд Байчжань вернулся с особенно длительной ночной охоты и его любовница готовилась к ночи с ним, подбирая масла для кожи да гребни в тяжёлые и блестящие локоны, сверху был отдан приказ подменить противозачаточное снадобье. Долго мешкавшая ученица Сяньшу — засланница Главы школы ещё с дней поступления — подала снадобье-пустышку уже на пороге, где нетерпеливо его ожидающая фея Ушань выпила до дна, чтобы дождичком пролиться и достигнуть ложа своего возлюбленного чуского Сян-вана.       Начала инь и ян всегда приводят к созиданию, и, если не перенаправить свои стремления к самосовершенствованию, обязательно произойдёт зачатие. У госпожи Сяньшу и лорда Байчжань эти начала были столь сильны, что в нужном результате не было сомнений.       Звёзды сошлись.       Беременность подтвердилась почти сразу.       Самой И Чжили об этом не говорили сколь можно долго, отвлекая ворохом внутришкольных дел: выпускать её на ночные охоты не следовало, чтобы не случился выкидыш. Едва лишь Госпожа-основательница Сяньшу узнала о том, что ждёт ребёнка, как об этом донесли и лорду Байчжань. Тот, отныне уверенный, что дитя желанно матерью, был столь счастлив, что, казалось, ступал по облакам!       Весть о беременности сообщили всем в восьми сторонах света! Полились поздравления-поздравления-поздравления, классические речи, которые легко можно было себе представить: «Ах, счастье-то какое!», «Беременность — это прекрасно», «Поздравляем с чудесным и важным событием в жизни. Это самая прекрасная новость!».       Ни о каких ночных охотах речи по-прежнему не шло, для Госпожи-основательницы тут же нашлась работа, да что там! Горы работы, параллельно её всеми правдами и неправдами вынуждали сохранить беременность. Предательница-ученица, которая и подменила противозачаточное, спешно вышла замуж за старейшину Цюндин и сбежала с Сяньшу, но никто не обратил на это внимание. Когда перестала идти речь об аборте её наставницы, а день свадьбы был назначен, во главе угла встала побочная, но неожиданно острая проблема.       За И Чжили наблюдали.       Ежедневно. Постоянно. Дотошно.       Прежде бессмертные красавицы не рожали и в народе даже начали распространяться слухи, что они вовсе бесплодны, а всем известно, что человека могут настигнуть три тяжелейших несчастья: когда умирает ребёнок, когда умирают родители и когда детей нет вовсе. При этом третье было самым ужасным.       Первейшей целью жизни человека и брака, в который обязан вступить каждый, было обеспечение физического и духовного воспроизводства семьи, которое достигалось рождением мужского потомства, чтобы человек — как было записано в «Книге ритуалов» — был в состоянии правильно служить усопшим предкам и иметь возможность продолжать свой род. Отсутствие потомства — проявление сыновней непочтительности, наиболее тяжкое из других видов непочтения к родителям.       Школе Цанцюншань это было невыгодно.       Мало того что среди них жили столь безнравственные создания, готовые ради потакания собственным низменным желаниям пожертвовать покоем предков, так ещё и девы Сяньшу были слишком ценным ресурсом. Воительниц среди них при этом было слишком мало, а иные девы, прежде занятые обеспечением школы Сяньшу, стали ненужными в рамках Цанцюн при всём их глубоком образовании, внешности и типе энергии.       Многие из них желали усидеть на двух стульях: сохранить за собой силы и при этом обрести семейное счастье, — однако рисковать собой желающих не нашлось. Такова человеческая натура. Никто не хочет подставляться под удар, нарочно ставить себя в ситуацию, опасную для жизни, с исходом, который предугадать невозможно.       И потому Главе школы даже не пришлось выкручиваться с тем, чтобы И Чжили не приняла плодогонных средств: её собственные ученицы уничтожили все, что были на их пике.       Беременность и роды первой Бессмертной Красавицы ответили на многие прежние вопросы, целители сумели доподлинно узнать, как они влияют на тело и духовную систему девы Сяньшу, изгнав из сердец иных бессмертных красавиц главный страх.       Наблюдавший за И Чжили Му Цинфан, будучи одним из самых уважаемых старейшин Цанцюн, был сугубо необходим школе, и его уход ввиду оскорбления или даже дальнейшая нелояльность к политике школы могли быть чреваты. Однако он и в голову не взял, что происходит нечто странное, искренне порадовавшись за молодых родителей, — а вот когда стало ясно, что Ван Илян ничего не заметил, у Главы школы окончательно отлегло от сердца. Страх перед ним был более чем обоснован.       Мало того что не оглядываться на лорда Цинцзин было невозможно в принципе, так ещё и в реальности именно он занимался проблемами защиты пика Сяньшу, ему принадлежала инициатива присоединения этой школы! Знакомый с И Чжили не один век, долгое время бывший с ней на ножах и по сей день регулярно встревающий в жаркие споры, он, несмотря ни на что, тесно дружил с Госпожой-основательницей Сяньшу и считал близким человеком, а, как всем было известно, ради своих близких Ван Илян был готов не практически — абсолютно на всё.       А когда абсолютно на всё готов такой человек…       Так что главное — изощрённый обман его друзей и поставленный прямо под носом эксперимент над ними оставался для Ван Иляна по сей день неизвестен, ведь иначе, заподозри он что, начни он копать, начни искать концы нитей, выйди на весь свершившийся грандиозный и беспринципный план, реализованный за его спиной!..       И по пику Цюндин потекли бы кровавые реки.       Однако — к счастью! — бессмертный мастер Ван, несмотря ни на что, был и оставался человеком.       Он не мог знать и предусмотреть всё — однако Юэ Цинъюань даже представлять боялся, насколько «зол» был бы Ван Илян, узнай он об этом, раскрой роль Главы школы в происходящем и пойми, что именно по вине Чжанмэн-шисюна пострадала его близкая подруга и его любимый воспитанник, чьи именно действия спровоцировали потерю его лучшим другом руки и нескончаемые печали боготворимой им сяо Лэ о пропадающих девах, — но Юэ Цинъюань ясно осознавал, что, случись подобное, Ван Илян обернулся бы самим Яньло-ваном — Богом Смерти и повелителем ада!       И всё же, Ван Илян по сей день ничего не узнал и уже едва ли узнает, а в те годы происходящее наконец-то позволило под благовидным и весомым предлогом сместить И Чжили с места главы пика Сяньшу и тем самым «очистить» имя Цанцюншань — ведь новой госпожой стала Саният Илэ, жена Ван Иляна, ставшая за годы попыток бегства подобной призрачной тени, что покорно следует за своим хозяином, и живущая лишь для услады своего мужа и господина.       Глава школы всё это учитывал, когда утверждал её кандидатуру, и осознавал — проблем в данном вопросе лорд Цинцзин не доставит. Так и случилось.       Уже под началом молчаливой и незаметной Саният Илэ стали заключаться браки между её адептками и высокопоставленными лицами, что привело не только к возвышению школы, невиданному росту её бюджета за счёт свадебных даров и целой сети полезнейших связей, но и к притоку информации.       Лишь после суда над княжной Саният, снявшей с себя маску, стало ясно, что основной массив той информации оседал у неё, и лишь крохи шли в отчёты для Главы школы, а ученицы, которых она в массе своей набирала среди сироток и нищенок, были преданы не школе, а лично ей.       Глава школы не ведал об истинном нраве этой женщины, которая оказалась под стать мужу, но даже так одна из многих целей была достигнута: многоуважаемая Госпожа-основательница Сяньшу более не числилась среди владык пиков и имела весьма ограниченное влияние, а уже не школа, но пик Сяньшу обрёл новую госпожу в лице подчёркнуто высоконравственной и благопристойной, учтивой и почтительной Саният Илэ, что, несмотря на дурную кровь, являла собой идеал женщины в глазах общества, — благо инцидент с судом остался известным узкому кругу лиц, которому было невыгодно, чтобы о том дне узнали.       Смена власти позволила привлечь на пик Сяньшу дочерей знатных и высокопоставленных семей, древних фамилий, что значительно улучшило репутацию бессмертных красавиц, а заодно и школы Сяньшу.       При этом в целом Саният Илэ удалось сохранить своё место и не пострадать, ещё прежде найдя хрупкий, но устойчивый баланс: она привнесла благонравность в обучение дев и регулярно выдавала их замуж за знатных лиц, чем безусловно угождала Главе школы; оставила исконное направление деятельности школы Сяньшу и не вмешивалась в него, отдавая на откуп своей наставнице, что безмерно ценила И Чжили; при этом создала самостоятельную сеть разведки и шпионажа вне пика Цюндин, помогая своему мужу — политику и стратегу.       Как ей удавалось удерживаться на сей тончайшей паутинке, на которой иной бы давным-давно оступился, лишившись головы!..       Как ей удавалось ступать по ней походкой плавной и величавой, подобно осенней волне, оставалось для восхищённого Юэ Ци непостижимой тайной, равно как и то, каким образом в её холодном и остром, словно лёд, разуме родилась та ошеломляющая цепочка из пяти использованных ею стратагем, что была применена на суде.       Словно небожительница среди дев, что живут в земных покоях, Саният Илэ являла возвышенный образ недостижимого идеала, перед коим нельзя не склониться. Ведая об этом, Юэ Цинъюань осознавал, за что бессмертный мастер Ван ценит свою супругу и смотрит на неё с благоговением и обожанием.       Так или иначе вся прежняя грязь была вытерта об уже перепачканное имя И Чжили и только с ней ассоциировалась, даже если к ней вовсе никакого отношения не имела, — никто не заметил парочки лишних грехов в длинном послужном списке. Глава школы считал это безусловным успехом и напоминал своему наследнику, что у власти всегда должно находиться достаточно высокопоставленное лицо — не Юэ Цинъюань, — на которое впоследствии можно скинуть все грехи валом. В конце концов, дважды казнить невозможно, а оставлять неразрешённые проблемы, когда их есть кому присунуть до кучи, не стоит.       И сяо Цзю на роль козла отпущения подходил идеально.       Он ведь и не заметит ничего. Он и сейчас, как донесли, не замечал ничего. Ни косых взглядов, ни перешёптываний что за спиной, что в лицо.       Сяо Цзю всегда таким был.       Не от мира сего.       Типаж его личности совершенно не подходил для роли горного лорда. Да, он завоевал повсеместное уважение, но лишь потому, что соответствовал общепризнанному идеалу. Известно, лишь один тип личности вызывает чужое восхищение — человек, который привык преодолевать любые трудности, который надрывается ради достижения поставленных целей.       Однако этого мало. Идеальный «я» должен быть общительным, более того — коммуникабельным, доминирующим и уверенно себя чувствующим в центре внимания.       Юэ Цинъюань знал правила жизни и поведения толпы, знал, что мир ориентирован на людей, которые наслаждаются совместной работой и легко поддаются воздействию стимулов, знал: чтобы продвигаться по служебной лестнице, требуется бесцеремонно выдвигать себя при любом удобном случае.       Так он добился своего поста.       Однако сяо Цзю был сдержанным и скупым на слова человеком в шумном мире. Мире кипучем и оживлённом.       Известный холодностью и безучастностью своей натуры, талантливый и одарённый, да что там! Поистине гениальный, он всего за несколько лет прославился на весь мир. Уже сегодня среди ровесников немногие рискнули бы открыто высказать неуважение Шэнь Цинцю.       На горе своё замкнутый и упрямый, циничный, невротичный и мнительный, не уверенный в собственной ценности, с трудом завязывающий новые отношения и довольствующийся узким кругом знакомств, при всём этом сяо Цзю от природы был до невозможного импульсивен и взбалмошен. У него был дурной нрав.       Сяо Цзю сколько угодно мог стараться казаться хладнокровным и бесстрастным, но из-за этого свойственные ему от природы качества лишь усугублялись. Он мог подолгу держать всё в себе, копить, подавлять, но в итоге всё приводило к эмоциональным вспышкам — ярости или отчаяния, не важно! — а в худших случаях оканчивалось нервными срывами, а то и оглушительными скандалами.       Юэ Цинъюань уже сейчас понимал — Шэнь Цинцю сгубит сам себя.       Юэ Цинъюань с самого начала находил своё имя в быту удивительно ироничным и считал, что «Чистый горный родник» — насмешка судьбы над ним и его манерой устранять недругов. Однако имя сяо Цзю оказалось ещё более говорящим.       Зачем он, отвергнув фамилию, что значила «скрываться», заменил её на «расплатиться сполна»?       Зачем Ван Илян добавил к иероглифу поколения Цин «осень», вольно или невольно создавая созвучие с горестной идиомой «конец близок и дни сочтены»? Разве мало в имени Шэнь Цинцю было «печалей чистого разума»?       Зябкая поздняя осень…       Многие слышали в имени старшего адепта Цинцзин лишь её, не замечая тихо притаившейся за его плечом гибели. Не слышал её и сам сяо Цзю, заставляя бояться, что он навлечёт сначала проблемы, а потом и погибель на свою голову, если за его выходками и публичным образом не следить, — и какое счастье, что сегодня этим занимался Ван Илян.       И то, стоит вспомнить, как Юэ Цинъюаню доносили: то история о его ссорах с иными старшими адептами, то о возможных посещениях сяо Цзю борделя. Он совершенно не заботился о своём имидже, в отличие от Юэ Цинъюаня, о чьих посещениях мира ветра и цветов не знал никто, включая тех дев, с которыми он под чужим именем и личиной проводил ночи, — зато сплетни о том, что меч Сюя порою спит среди цветов и ночует под ивами, не слышал только ленивый.       Подобный недостойный образ жизни должного быть праведным даоса мог позволить шисюну Юэ с молчаливым укором смотреть на своего сластолюбивого шиди и горестно качать головой.       Нельзя же так, нельзя! Не с ним! Не с единственным оставшимся членом семьи.       Не мог Юэ Ци так поступить.       Сяо Цзю бы самого защитить… Защитить, укрыть от невзгод, позволить спокойно жить и дать возможность творить — да хоть не мешать! Не раздражать. Начать с мелочей и хотя бы научиться звать его «шиди Цинцю».       Столько сил… Какая возможность пропадает втуне!       Нельзя.       Не с тем, кто мог успокоиться во сне, лишь если Ци-гэ прижимался к нему со спины и обнимал крепко-крепко! Не с тем, кого качал на собственных худых коленках после очередной лихорадки, когда сяо Цзю кашлял кровью или травился кореньями или гнилыми объедками, потому что недоглядел, не с тем, кого учил каждому слову, не с тем, кто собирал ему первые ягоды в лесу и упрямо отдавал все, потому что «ы о-о-о» и руками показывает, какой Ци-гэ большой, «а я у-у-у» и двумя пальчиками, какой он сам маленький, а значит, и еды ему ни капельки не надо. Они потом те ягоды делили по одной, чтобы поровну было, а сяо Юэ пытался поймать вечно бегающий взгляд глухого ребёнка и объяснить ему, что кушать надо, чтобы расти большим, а кушать пусть на их языке будет два раза похлопать себя по животу…       Нельзя так.       Не с тем, кого бросил.       Не с тем, кого однажды уже предал.       Которого предавал все три года рабства и первые три года учёбы.       Прежде Юэ Ци уверял себя, что для того, чтобы спасти сяо Цзю, нужно выделить время, найти окошко среди иных важных — более важных! — дел, придумать, что делать дальше, что делать с документами, куда везти его потом, и вообще, он сейчас не может, может потом, позже получится, да, наверняка…       Однако даже после того, как сяо Цзю был здесь, рядом, в школе, Юэ Ци не мог заставить себя помочь ему, побыть рядом, хоть что-то хоть как-то сделать, хоть на глаза показаться! Он ведь знал, что сяо Цзю практически всё время проводит в поместье Акации, он мог без особого труда найти время и навестить его, но!..       Даже сейчас, когда сяо Цзю оказался на расстоянии вытянутой руки, Юэ Ци её не протягивал.       Юэ Ци впервые после их давнишней ссоры зашёл к сяо Цзю после формирования золотого ядра, хотел поздравить, а!.. А вместо этого увидел едва живого, с трудом дышащего полубессознательного сяо Цзю в постели.       Увидел его тело — Му Цинфан делал перевязку.       Такие тела бывают у кукол.       Смотришь на таких издалека — изящных, в шёлковых нарядах, с блестящими локонами! Красивых-красивых! Таких дорогих! Кисти рук и лицо, шея и верх груди у них фарфоровые, потому что платьем не скрыты. Но сними то платье — и увидишь набитое очёсками туловище, обтянутое грубой конопляной тканью.       Кому какое дело, что у куклы под нарядом, если это никто не видит? Зачем тратить дорогой фарфор на всё тело, зачем исцелять каждый из многочисленных шрамов, зачем тратить на это время и силы — ведь можно одеть пышное платье! И даже ворот сделать под горло, рукава до запястья и подол в пол. Можно на кукольном лице нарисовать белилами да румянами, словно глазурью и лаком, подходящую маску — Юэ Цинъюань так каждое утро делал.       И оставалось лишь сидеть подле кровати так привычно беспокойно спящего сяо Цзю, смотреть на его худую спину, где были видны позвонки и даже рёбра. Спину, исполосованную плетью, изрисованную поверх росчерками лопнувшей от батогов кожи, кометами ожогов, звёздами от ударов стрел и созвездиями от ран демонов.       Узнавать шрамы, что остались из детства: вот он упал с мостков в воду и располосовал себе бок. А вот на плече тонкие, короткие и частые линии — щебёнка распорола кожу, когда он бежал со всех ног и упал. Это от стекла битого. А это — на заборе повис.       Смотреть, узнавать и постыдно радоваться, не зная, что именно оставило незнакомую половину шрамов.