Беззвучный режим

      Кровать скрипела-скрипела-скрипела, немилосердно прогибаясь под весом двух тел и вызывая ноющую боль в пояснице. Хрипящий от усердия клиент жарко дышал в лицо перегаром и запахом лука. — Тебе нравится? Нравится, как я целую? Чувствуешь приятное волнение?       Скотина ты болтливая… Дай хоть поспать нормально, ночь на дворе! — Да-а-а!!! Не останавливайтесь, нет! Нет! А-а-а!..       Изгибаясь под боровом, довольным своими любовными умениями, она экзальтированно закатывала глаза, издавая звуки страсти. Всё было настолько же привычным, что задумываться стоило не больше, чем о передвижении ног при ходьбе.       Старушка-кровать, видавшая на своём веку и не такое, продолжала возмущённо скрипеть, жалуясь на происходящий беспредел. Ужас какой-то, надо будет потом стыки смазать. Или не надо? Хоть заснуть не получится.       Снизу фальшиво тренькала пипа и цимбалы, под которые тонкими и высокими голосами пели оперу «Влюблённый Чжан ночью тайно посещает Инъин», за стенкой звучали чужие нарочитые стоны и выкрики. Паршивая звукоизоляция — хоть вату в уши вставляй.       Так, что-то она расслабилась.       Начавший захлебываться и хрипеть клиент поднатужился, точно сидел на ночном горшке, и, зажмурившись, задвигался быстрее, окончательно сбившись с ритма.       Подходила к концу стража весенних забав. Если получится и он протянет ещё немного, можно будет содрать денег и за вторую стражу. — Ща!.. Щас!.. — хрипел урод, закатывая глаза к потолку, покрытому разводами. А ведь говорили хозяйке сколько раз, что нужно в этих покоях потолок побелить, но нет! Клиенты же его не видят! Клиенты вообще ничего, кроме них, видеть не должны.       Раздался хрип. Да когда ж ты кончишь, ублюдок?! Достал уже!!!       Ещё немного — и огонь добудешь! — А если!.. — чуть не залил ей грудь слюной этот увечный, но смачно сглотнул, вызывая дрожь отвращения, которую пришлось прятать, стонать и начать мотать голову из стороны в сторону. Длинные волосы прилипли к потному лицу, вызывая желание сплюнуть, но было нельзя. Хотя хотелось.       Выгнувшись и приподняв бёдра, она только запустила руки в растрепавшуюся шевелюру так, чтобы пышная грудь выгодно приподнялась. Нависающий сверху боров сглотнул и заработал ещё усердней. Подбородки колыхались в такт рваным усталым движениям.        Вот теперь можно мысленно пересчитать деньги за две стражи, несмотря на то что вскоре раздалось типичное: — Да!!! — исторг клиент из себя рык альфа-самца!       Наконец-то! Натёр там в хлам всё! Придурок. — А-А-А!.. — застонала Нефритовая Луна, имитируя бурный оргазм.       Нужно будет самой потолок побелить, раз хозяйке дела нет.       Или сяо Цзю с его заклинательством попросить: он не откажет. Чудо, а не ребёнок.       Сползя с неё и грохнувшись на тоскливо скрипнувшую постель рядом, этот шмат живого сала, провонявший пóтом и луком, спросил: — Ну, как? Довольна?       Чем? Тем, что ты из живота чуть ужин не выдавил? — Ещё ни один!.. — застонала Нефритовая Луна, нависая над самодовольной свиной рожей и смотря из тени ресниц, — ни один мужчина не мог так, так долго держать меня на самой грани! — А то! — похлопал клиент её по щеке и, с грязным умилением потрепав, отпустил.       Теперь синяк будет. Говорила же — придурок. — Вам принести вина? Настойки? Воды? — строго по инструкции спросила певичка, не выходя из роли заботливой старшей сестрички. — Наливочки лучше, — решил боров, закинув руки за голову и выставляя на всеобщее обозрение мужественно волосатые подмышки.       Попросив у дежурящей в коридоре девочки бутыль крепкой наливки из гаоляна, Нефритовая Луна вернулась в свою комнату на пост жрицы любви — заканчивать жертвоприношение богу на час. Вскоре ей бросили на столик плату за молебен, установленную ценниками храма любви, и удалились. Интересно, в краях, западней гор Куньлунь, откуда прибывали книжки о тех жрицах, всё так же проходило?.. Хотя какая разница!       Стоило только двери захлопнуться, как Юй прямо на голое тело набросила халат и бросилась открывать окно! Створки распахнулись! Она глубоко вдохнула тёплый воздух южной ночи и выдохнула… Как хорошо…       Как же хорошо. Аж жить снова хочется!       Стрекотали цикады, вторя шелесту сухой листвы. Рассвет цвета мякоти сочного персика медленно сменял сливовую синеву ночи.       Грохнула дверь. — Капец, тут вонища! — без стеснения прокомментировал новенький мальчик-служка из числа младших братьев Горной Орхидеи, вразвалочку, «по-взрослому» заходя в комнату. — Ты с кем трахалась? С погонщиком верблюдов? — Скорее с лукозаводчиком, — искренне ответила Нефритовая Луна и повернулась лицом к малолетке.       Тощий пацан в старом и драном ханьфу, который не доставал и до середины икр, с отвращением стаскивал с раскуроченной постели перепачканные простыни и комом пихал их в уже битком набитый тюк. При каждом рывке его острые рёбра, выпиравшие наружу, точно полозья стиральной доски, натягивали белую, обгоревшую до пузырей кожу. В движениях чувствовалась усталость: попробуй-ка сначала грузчиком поработать, баулы с себя весом потаскать, а после этого ещё тащиться в квартал Ветра и луны и шабашить здесь, пока руки не отнимутся.       Впрочем, мальцу и так повезло: у него хоть какая-то работа была. В нынешние годы это роскошь.       Вытащив из-под кровати ларь с чистым постельным бельём, Нефритовая Луна начала устало заправлять кровать. Под скомканным одеялом нашёлся рабочий нагрудник, на котором, равно как и на большинстве предметов, её окружавших: жбанах и блюдцах, зеркальцах и настенных свитках — было запечатлено сношение в особо пикантной позе. Таких нагрудников у Нефритовой Луны, равно как и у любой другой опытной шлюхи, был целый сундук. Хорошо приданое!       Бросив его в тюк служки, чтоб постирали, она открыла рот лишь для того, чтобы заполнить усталую тишину: — Как там твоя мама? Отошла после вчерашних родов? Девочка не капризничает?       Малец легкомысленно махнул рукой и просто ответил: — Всё в порядке. Мелкая сдохла с утра, мать её в нужник и выбросила. Папаня сказал, что и славно, авось в следующий раз пацан родится. Так что мать уже к вечеру всё отдраит. — Ясно, — коротко ответила Нефритовая Луна, ничуть не удивлённая произошедшим. Лёгкое смущение вызывало лишь то, что она никак не могла вспомнить, которая это была по счёту сестра Нин-эр: восьмая или девятая? Или она с братьями путает?       Уже собираясь начать готовиться ко сну, она увидела взгляд, которым стоящий в проёме малец пожирал лежащие на столе монеты.       Длинные жилистые руки прижимали к груди ненавистный тюк, жадные, ненасытные до роскоши глаза нищего впивались в лёгкие деньги, которыми он мог в любой момент завладеть, только один раз ударив старую шлюху по голове.       Что его остановит? Да ничто. — Иди, скоро уже утро, — равнодушно поторопила Юй отмершего мальчишку, старясь скрыть дрожь в голосе. — А если хочешь, я посоветую тебя хозяйке Персикового сада, она уже давно ищет хорошеньких мальчиков для особой категории клиентов.       Вспыхнувший от ярости и стыда мальчишка поалел так, как это умеют делать только люди с той самой молочно-белой кожей: ярко, прямо по шею. — Я тебе шею сверну, если только попробуешь что-то вякнуть, Юй-цзе! Я, как ты, ноги за серебрушку в час раздвигать не собираюсь. — Думаешь, оскорбил? — с лёгкой усмешкой спросила певичка у разъярившегося мальчишки. — Делай что хочешь, только помни. Все люди в этом мире — шлюхи. И женщины, и мужчины, и дети. Мы все продаём своё тело или ум тому, кто больше заплатит. Швея, пастух, строитель. Каждый готов батрачить и день, и ночь, если ему только пообещают побольше денег, каждый пашет, получая деньги поденно, каждому либо трахают мозги, либо он так работает языком или руками, что потом ими и пошевелить не может. Гордый! — всплеснула она руками, наступая на пятящегося к двери мальчишку. — Ишь, тоже мне! Работать иди! Не примешь правду, кончишь жизнь на плахе! Вон!       Стрелой выскочивший из комнаты шельмец хлопнул дверью. Нефритовая Луна устало выдохнула и, выжатая очередной бурной ночью и очередной ссорой с этим непутёвым, спустилась в полуподвал, где можно было ополоснуться. Намывшись до скрипа, так что кожа чуть не слезла, а жёсткие и прямые волосы чуть не вылезли, она узкими, как кишки, потайными коридорами, о которых клиенты и не ведали, направилась по последнему за ночь важному делу.       Сегодня своего первого клиента принимала новенькая, купленная вместо Горной Орхидеи.       Ей повезло: молодой и ладный чиновник, которому Нефритовая Луна посоветовала очаровательный цветок, чей аромат до него не вдыхал никто, был достаточно терпелив, чтобы провести с красавицей ночь, не коснувшись её, и оставить сладкое на рассвет.       Юй — чей первый раз прошёл настолько ужасно, что по сей день воспоминания вызывали дрожь, — старалась, чтобы иных новеньких девочек не показывали на глаза старым оплешивевшим буйволам, и несчастные по возможности получали удовольствие от первых своих забав. Главное, чтобы не получали травм.       Точно так же в своё время она посоветовала Горную Орхидею молодому заклинателю Шэню. Он был её первым мужчиной, на деле ставшим последним в борделе. И перед её выкупом больше всего Нефритовую Луну опасали рассказы Нин-эр о том, что «сяо Цзю», как она по глупости недопустимо тепло звала клиента, не увлекается забавами тучки и дождика, прося лишь о простом массаже и короткой беседе. Не для того ходят мужчины в публичные дома. Не того ищут в объятиях певичек. Однако сяо Цзю, которого иначе звать не получалось, словно котёнок, искал крох тепла.       После ухода Горной Орхидеи, его начала принимать Нефритовая Луна и уверилась в истинности чудных слов. Сяо Цзю, приходящего вечно недовольным и взъерошенным, хотелось завернуть в тёплое покрывало, как Юй и делала, прежде всучая в чужие руки чарку с пряной масалой вместо вина. Она сама настаивала чайные листья, кипятила молоко, приправляя кардамоном и корицей, имбирём и гвоздикой. Цедя горячий и ароматный напиток, сяо Цзю постепенно успокаивался, переставал недовольно ерошиться, бурчать и разрешал себя увлечь беседой или настольной игрой, — но сегодня, с порога заметившая его проблемы со всегда подвижными руками Юй предложила, чтобы девочки станцевали перед ним, а сама разминала чужие руки, так что через стражу, когда у неё самой уже отнимались пальцы, сяо Цзю мог взять чарку с освежающим ласси из фруктового пюре, молока и льдяной крошки.       Выпить тот не довелось: густой напиток расползся по дасюшэну, который перед уходом пришлось быстро менять на её собственный, и тахте, когда чарку выбил из рук малолетний праведник с Байчжань, осчастлививший весь дом Услады сердца знатным погромом. Чего он искал в борделе — было неясно.       Первый клиент новенькой искал того же, что и иные мужчины.       В комнате, где молоденькие певички впервые принимали клиентов, был закуток — там Нефритовая Луна или иные опытные певички, по её наущению, следили за тем, чтобы всё прошло гладко.       Без извращений, избиений и скандалов.       Вот и сейчас, скользнув через потайную дверцу в соседнем помещении и ступив в тот закуток, Нефритовая Луна, успокоенная тем, что первый раз у новенькой прошёл гладко, быстренько проверила работу в нижнем зале, где для веселящейся публики начали разыгрывать фривольную постановку «Лиса карается за блуд», незаметно подошла к девочке на расчётной стойке и, удостоверившись, что всё идёт своим чередом и ночь прошла без происшествий, вернулась в свою рабочую, успевшую проветриться комнату, где устало рухнула на чистую кровать ничком.       Дверь тихо отворилась. Кого принесла нелёгкая?       В проёме повисло пятно взлохмаченной мальчишеской макушки. Попрощаться, что ли, зашёл? Раздался хриплый шёпот: — Юй-цзе… Ты знаешь, сколько за неделю получила? — Нет, — коротко и хрипло ответила она, желающая просто поспать, сколько ей позволят, чтобы днём поработать со счетами и закупками, — завтра узнаю.       Хотя на деле какая разница, если все деньги, заработанные её трудом, уходят казне? Казённая невольница, она не увидит ни единой медной монетки, помимо той "доплаты", что некоторые клиенты отдавали ей прямо в руки. — Тридцатку, — сглотнув, прохрипел малец. — Я узнал, у тебя двадцать восемь клиентов было, и дважды ты с молодым мастером Шэнем языком чесала. — И что с того? — равнодушно спросила певичка, не понимая, к чему клонят. — На эти деньжищи можно купить говядины, прямо с тебя весом. — И что с того?       Юй уже начала раздражаться. Озлобленный зверёныш ощерился и прошипел: — Я бы выбрал говядину: она свежее.       Дверь захлопнулась. Сна не было ни в одном глазу. Засранец паскудный.       Рывком сев на скрипящей кровати, на которой за сегодня только удовлетворила пятерых, Нефритовая Луна подошла к заваленному столу. Цитрусовые корки и фруктовые косточки. Бокал из-под вина, жбан наливки, панцири от креветок, а вокруг лужи разлитого алкоголя, в которых плавали грязные деньги. Собрав их дрожащими руками, Нефритовая Луна спешно промыла их в чаше с водой для утреннего умывания и подошла к окну.       В закоулке, куда выходили окна её рабочей комнаты, началась неистовая драка, форменная свара, доступная для всеобщего обозрения. В детстве, ютясь в норе-полуземлянке с кровными родственниками и работая вместе с иными малолетними невольниками на толчении риса для муки, Юй ещё мало что понимала, но, когда ей стукнуло семь и она перестала быть ребёнком, её перевели на настоящую работу. Там, ночуя в загонах для казённых невольников, она, впервые услыхав подобный визг, подумала, что сцепились собаки, и была отчасти права:       В звериной клоке сцепились человечьи суки.       Под утро «дырки» из халуп, что располагались в самом конце квартала Ветра и луны, удовлетворив по двадцать-тридцать чернорабочих за пару медяков да более-менее приличную еду, уже поддатые доползали до приличных улиц и провоцировали драки, становящиеся отличным развлечением для пьяной публики. Окна домов, выходящие на ту улицу, облепили восторженные зрители, слышались удары, оглушительный визг и такая отборная ругань, что казалось, будто бы в лицо летели кухонные отбросы.       Какой-то умник исступлённо бренчал на пипе и голосом, похожим на разбитый гонг, пел: — Тут красоты и купля, и продажа. Красотку сторговал — не забывай-ка, Что у красотки есть ещё хозяйка! Плати и ей. Она любовь отмерит И не продешевит, А в долг не верит!       Мужской гогот был настолько жутким, что Юй с треском захлопнула окна!       Звуки стали глуше. Хорошо…       Рука сжимала занавесь окна. Вторую горячую ладонь холодили влажные монеты — плата за её тело и ум. До сих пор липкие и замызганные, они не отмывались никакой водой. Есть грязь, которую не отмыть никогда.

***

      Любуясь луной в отражении лотосового пруда, Юэ Цинъюань с сожалением наблюдал, как та, нахмурив подвижные брови-месяцы, фыркнула при виде него, так что по глади пруда прошла рябь, и скрылась за облаком, словно задёрнула занавесь.       Пускай отдыхает.       Ненадолго закрыв глаза, Юэ Цинъюань вернулся к делам. Сгорбленно сидя в озарённом светом свечей Лотосовом флигеле за заваленным столом, мечтающий вернуться в кровать, он помассировал ноющие виски.       В правом углу стола стояло шесть коробов со свитками о зарплатных задолженностях.       В левом — с прошениями генерал-губернаторов подконтрольных провинций о снижении налога на заклинательство.       В сумме выходило не двенадцать, а «можно я уволюсь по собственному желанию», — ибо, что делать в сложившейся ситуации, Юэ Цинъюань даже не представлял.       Честно — хотелось всё сжечь.       Или снова отравиться, чтобы нагрузку свалили на кого другого. Ещё хотелось уподобиться демоническому цзюню, надавать всем по бошкам и, утвердив свою позицию в глазах подчинённых, послать их всех работать без зарплаты, сна и еды — иначе зачем ещё им нужно золотое ядро?       В двери, как назло, гулко постучали. — Войдите, — кисло протянул Наследник школы, а при виде двух нагруженных скопищами бумаг адептов едва не застонал. Как знал, что стоит ему покинуть кровать и делам не будет конца. — Личные дела на днях подавших прошения внешних адептов в количестве восьмидесяти с рекомендациями об их распределении, — доложили ему прошедшие мимо пруда и мимо высоких столбов вокруг него адепты, чтобы подойти к массивному столу. — Решить вопрос нужно было ещё вчера, но…       Да у него треть дома завалена вопросами, где крайний срок — «вчера»! И ещё треть — «неделю назад»!!!       Тоскливо окинув кипы бумаг, он хотел было указать, куда именно складывать, но палец плыл по заваленному столу, освещённому свечами. Так и не найдя свободного места, обессиленно вздохнувший Юэ Ци, которому предстояло работать до рассвета, махнул рукой. — Кладите куда-нибудь.       Взяв первый документ, он начал отдавать распоряжения: — Пусть подготовят типовые контракты и листы для отказов, я разберусь со всем этим к утру. Да, к утру. — Дашисюн, вы только сегодня пошли на поправку, чем осчастливили всех в школе. Не будет ли лучше вам поберечь своё здоровье? — аккуратно уточнили переглянувшиеся адепты, наивно рассчитывавшие на то, что сейчас принесут бумаги и отправятся на заслуженный отдых, но тому было не суждено случиться, ибо привыкший впахивать по ночам Юэ Цинъюань не собирался ни дальше копить дела, ни позволять спать другим, когда он сам работает. Уже готовясь завуалированно уведомить своих подчинённых об этом, он услышал донесение о происшествии. — Что, конфликт пика Аньдин с пиком Байчжань? — удивился он, оторвав взгляд от столбцов. — Сейчас претензий нет? — бросив в первый свиток последний взгляд и взяв второе личное дело да начав его просматривать по диагонали, знающий, где содержится важная информация и привычно выцепляющий её Юэ Цинъюань выслушал причины произошедшего и ответил: — Я побеседую с лордом Аньдин относительно поставок продовольствия. Занесите это в мой график на завтра на вторую половину дня.       Уходивший по его указанию за письмами адепт-прислужник, который на постоянной основе помогал ему с кабинетными делами, кивнул, дав понять, что услышал распоряжение. Несмотря на то, что адепты уже ушли, он продолжал молчать, словно особого приглашения ждал, так что Юэ Цинъюань, подавляя в груди раздражение, терпеливо произнёс: — Я не поверю, что ты вернулся с пустыми руками. — Когда такое было, — подтвердил прислужник и с поклоном протянул несколько свитков и конвертов. — Это речь для предстоящего Совета Союза бессмертных, Глава школы надеется, вы к тому дню окрепнете достаточно, чтобы присутствовать и выступить перед публикой. Также четыре письма от глав соседствующих школ, одно письмо от генерал-губернатора провинции и одно от Ян Синми из княжества У, а также, самое главное — послание из императорского дворца и письмо от Четвёртого молодого господина Чжу.       Ну наконец-то! Главное, чтобы там значилось нечто большее, нежели пустые пожелания скорейшего выздоровления.       Отложив долгожданное письмо от Дичу, как почтительно звали единственного сына Чжу Вэня от законной жены, не желающий даже смотреть в сторону подготовленной речи, которую ещё нужно успеть выучить к сроку, Юэ Цинъюань в первую очередь взял дворцовое послание в праздничном красном конверте, устало потёр лоб и уточнил: — Глава школы ещё на Цюндин? — Нет. Он покинул стены школы сразу, как узнал о вашем выздоровлении, и повелел держать его в курсе событий относительно вас, — предвосхищая следующий вопрос, прислужник ответил прежде, чем помрачневший Юэ Цинъюань его озвучил: — Он у госпожи Шестой.       У своей пятой наложницы, значит… Великолепно. А ты, Юэ Ци, копайся в документации, разбирайся в одиночку с проблемами школы, с зарплатами, с налогами, с новыми госграницами и княжеством У, бывшем ещё пару недель назад провинцией Янчжоу, ищи баланс и не забудь зорко следить, чтобы в жизненно важный орган не прилетел удар от Лао Гунчжу, который, по донесениям, по сей день рвал и метал.       Разбирайся со всем этим, давай! Кому какое дело до того, что в твоей крови ещё гуляет яд?       Ладно. Отставить нытьё. Сам того добивался.       Развернув красный конверт из императорского дворца и поднеся бумагу ближе к свече, вчитавшийся во вьющиеся паутинкой столбцы Наследник школы вскоре свернул её и отложил в сторону. — Пусть горных лордов и старших адептов уведомят о готовящемся торжестве в честь нового императора, — и, наугад вытащив второе письмо, оказавшееся донесением генерал-губернатора провинции, после второго же предложения уточнил немаловажное: — Что за проблема с лагерями для беженцев? Наша школа согласилась помочь жертвам войны, так в чём дело?       Замявшийся адепт отвёл было взгляд и, выдохнув, признался: — Лагеря есть. Однако… — Что? — На их работу потребовалось больше средств, чем закладывалось изначально. Закупка и доставка продовольствия, медикаментов, пошив одежды и самих палаток… — Насколько больше средств? — спокойно уточнил он. — Почти… в полтора раза. — Мгм, — кивнул Юэ Цинъюань и отложил письмо с благодарностями, перемежающимися некоторыми разочарованными высказываниями, в сторону. — Напомни, кто был назначен ответственным?       Услышав имена двух адептов Цюндин и Аньдин, он уточнил: — Какую награду им обещали и какой у них оклад за должности адептов?       Услышав требуемое, он сдвинул в сторону свитки личных дел и раскатал на освободившемся пространстве пустой свиток. Прижал концы и, обмакнув кисть в тушь, начал озвучивать записываемое под внимательным взглядом распоряжение: — Награду уменьшить вдвое и лишить их обоих оклада на год, но оставить процент с ночных охот. Это покроет расходы, понесённые ими на сегодняшний день, сверх меры. — Но, Наследник, лагеря работают! Если сократить награду ответственных, может начаться кража средств, выделенных на беженцев! — встрепенулся прислужник, умолкнувший сразу, как только Юэ Цинъюань поднял руку. — Пусть только попробуют, — не согласился Юэ Цинъюань и, обмакнув кисть в тушь, быстро дописал распоряжение. С ним требовалось разобраться немедля. — Это вопрос престижа школы Цанцюншань. Дело поставить на особый контроль. Докладывать мне каждый второй день, я позже навещу лагерь лично. Сейчас сделать запрос о помощи буддийским монастырям, у них, конечно, своих переселенцев достаточно, но всё же. Контролировать, чтобы норма питания и выдаваемых вещей была не меньше утверждённой, пусть мне к утру доставят все сметы с нынешними бюджетами пиков, резервами и книги баланса. Также пусть подойдёт адепт, ответственный за денежный приказ школы.       Иначе он сам в этих цифрах утонет — нужен специалист.       Нужно внести в перечень вопросов на обсуждении Совета Союза бессмертных проблему налогообложения в нынешнее время, столько всего нужно… — Будут недовольства!       Подняв взгляд на говорящего, Юэ Цинъюань парировал: — Отнюдь. Прежде чем прийти ко мне, эта парочка трезвонила на всех пиках, якобы: «Всякий, кто подвергает сомнению наш план, делает это из зависти». Прослышав эти речи, многие испугались приходить со своими идеями, побоявшись, что я не стану слушать их мнения, а те, кто пришли, из опасения впасть в немилость, действительно не стали отзываться плохо о том плане. Уже излагая его, они просили едва ли не меньше всех, и в том числе потому им было дано согласие, а иным в том отказано. Однако теперь ты говоришь, что средств понадобилось в полтора раза больше, и в дальнейшем это продолжится. Поправь меня, если я неправ, но они поступили нечестно. Тот, кто не честен до конца, виновен, и, даже если затеянное им дело увенчалось успехом, он не должен получить награду. — Вы хотите, чтобы их дело послужило уроком остальным?       Обмакнув личную печать в тушь и прижав к бумаге, он начал сворачивать свиток со словами: — В том числе. В следующий раз никто не посмеет приукрашивать свои слова, чтобы ввести меня в заблуждение, и, напомню, я всё ещё жду типовые контракты по внешним адептам, а этот вопрос закрыт.       Принявший письменное распоряжение прислужник не уходил.       Подняв на него взгляд и изогнув бровь, уже вернувшийся было к личным делам и порядком за вечер задравшийся Юэ Цинъюань поинтересовался: — Что-то ещё?       Кивнувший адепт, зная, что Юэ Цинъюань не любит, когда мямлят, начал с сути, но чересчур быстро: — Дашисюн Юэ, вы перенесли тяжкую хворь и наконец встали на ноги. Многие боялись за вас. Глава школы желает устроить небольшое празднество, — неужели? Как заботливо с его стороны, — и интересуется, что бы вы хотели увидеть на выступлении?       Обмакнув кисть в тушь, потерявший интерес к теме Юэ Ци апатично ответил: — Зачем он спрашивает, если в итоге мне не позволят исполнить желаемое?       Не хуже него зная, чем всё закончится, прислужник, что лично ему принёс клятву верности, протянул: — Едва ли Глава школы не способен хоть что-либо… — Хочу клоунаду. — Наследник!       Согласен, её обычно и так в школе хватало. — Хорошо, пускай пригласят трюкачей и акробатов, — снизил планку бескультурья Юэ Ци, но услышал: — Нельзя!       Ну вот — что он и говорил! — Тогда постановку. Театр кукол или теней. — У-у-у…       Глаза против воли закатились.       Приняв наконец-то принесённые типовые договоры и начав заполнять единственный столбец в первых семи — подтверждая три разрешения на поступление и отказывая в том четверым, — уже откровенно издевающийся Юэ Ци предложил: — Тогда оперу. Я слышал, недавно были поставлены «Пьяная наложница» и «Старый император тайком подглядывает за омовением Ян-гуйфэй». — Вы заладили, как до войны! — всплеснул руками прислужник и едва не затопал ногами. — Глава школы так надеялся, что за это время вы поумнеете и!..       Юэ Цинъюань отбросил кисть.       Прислужник заткнулся моментально.       Мрачно глянув на него, Юэ Цинъюань вновь взял кисть в руки, не обращая внимания на пятна туши, что остались на столешнице, и, начертав в тишине всего пару иероглифов, сдержанно спросил: — Что же ты замолк? Продолжай. Я хочу послушать, что ты ещё скажешь. Если ты пытаешься уклониться, храня молчание, ты должен быть в ответе за то, что ничего не сказал. В конце концов, тебе придётся отвечать в равной мере и за свои речи, и за своё молчание.       Нервно сглотнув, прекрасно знающий его нрав адепт, уже аккуратней подбирая слова, заговорил: — Я недостоин давать вам советы, и всё же… Всё, что вы перечисляете — это низкие жанры искусства. Вы не можете просить о них, вам следует обратить ваш взор на более высокие жанры. — Музыка? — Только не романсы! — застонал прислужник. — Вы так любите слушать их, а ведь такое только певички распевают да этот шут с Цинцзин! — Ты о Хэ Сине? — уточнил Юэ Цинъюань, зная о пристрастии юноши к музыке всех возможных жанров и слыша бурчание: — О ком же ещё.       Вздохнув и выпрямившись, Юэ Цинъюань свернул все готовые свитки и, перекатив их в сторону да взявшись за восьмое личное дело, голосом, исполненным мягкости и доброжелательности, изрёк: — В таком случае, разумеется, этот Юэ будет рад внимать благородным мелодиям циня и сэ.       Раз уж его простолюдинские замашки оскорбляют чужой благородный вкус.       Он не был вправе жаловаться. Юэ Ци сам закрыл дверцу своей золотой клетки изнутри и выбросил ключ прочь, когда принял имя Юэ Цинъюаня и пост Наследника главы школы. Он читал надлежащие его статусу и посту книги, внимал надлежащим мелодиям и смотрел на надлежащие вещи. Это был лишь его выбор.       Прислужник никак не уходил.       Уронив голову на грудь, вскоре её поднявший Юэ Цинъюань на последних крохах терпения процедил: — Ещё. Что-то. Есть?       Чувствуя его настроение, прислужник грохнулся на колени и подобострастно поведал: — Великий мастер Учэнь вас навещал.       Раздражение как ветром сдуло. — Великий мастер Учэнь? — удивился обошедший стол Юэ Цинъюань, никак подобного не ожидавший. — Зачем? Разве он не знал, что я нездоров?       Поднявшись с колен, прислужник, осознавший, что гром прогремел да мелким дождиком покрапал, ответил: — Он навещал вас именно по причине болезни. Му Цинфан просил о том, — и, замявшись, пояснил: — У вас… у вас было волнение ци, вызванное ядом, пострадало золотое ядро и… п-после пребывания в пещерах Единства душ вы тяжело переносите… — Ближе к делу. — Именно великому мастеру Учэню удалось вывести вас из кризисного состояния.       О-о. Его стоило поблагодарить за то. За многое — Юэ Ци многим был обязан великому мастеру Учэню. — Он сказал что-нибудь мне передать?       Видя его искреннее волнение и нервно поведя плечами, прислужник признался: — В сущности ничего. Вот только что! — встрепенулся он и, увидев внимательный взгляд, взглянул себе за спину, где застыли в неподвижности воды, пояснил: — Его очень расстроил пруд с лотосами.       Странно. — Стоило сказать, что это моя прихоть — не более чем. — Ещё он спрашивал о Сюаньсу, — не пойми с чего вспомнил прислужник, вынуждая помрачневшего Юэ Ци уточнить: — Ты это к чему? Что за перескок мыслей? — Да я просто всё думал, что же он просил, и вспомнил. Точно. Он спрашивал, как протекает ваше овладение Сюаньсу. — Вон. — Понял.       Больше не говоря ни слова, этот урод, пятясь спиной вплоть до дверей во двор, свалил восвояси.       Нехотя, со внутренним страхом, что пробирал до костей, Юэ Ци потянулся и положил зачехлённый Сюаньсу себе на колени.       Дрожащие пальцы погладили ножны, чёрные, как самая тёмная ночь. Как самая глубокая топь.       Говорят, будто бы человек выбирает меч — но истина в том, что именно меч выбирает человека. Тот, кто не одарён никакими талантами, но продолжает упорно гнуть своё, выискивая подходящую технику, подобен грязи, в которую бросают цветок; дать такому меч — всё равно что выдать красавицу замуж за урода. Каким бы сильным ни было желание обладать, меч может отказаться.       Позор заклинателю, что схватился за меч, не слыша его зова.       Позор заклинателю, что не может совладать с собственным духовным оружием. Если обнажить клинок, что в этом страшного? Лезвие показалось на три цуня.       Из ножен на колени потекла вода.       Что страшного?.. Ещё цунь. Один цунь — поток воды усилился, ткань одеяния промокла до кожи, вода потекла по полу, начала образовывать лужи, вода погрязнела, словно наполнилась тиной, на глади пруда качнулись лотосы. В ушах шумело…       Песни.       Песни-песни-песни, они звучали отовсюду, веяло болотной гнилью…       Песни царства Чу.       Не скрыться, не сбежать, не спрятаться! Он загнанным зверем несётся сквозь болота, ветки хлещут лицо! Средний даньтянь горит, пот заливает глаза, солёный, руки дрожат, мокрые, скользят по рукояти меча, вода всё выше, она уже достигает щиколоток… Ноги в воде! В тине и жиже, он несётся всё дальше! Дальше от войска Лю Бана, дальше, всё глубже и глубже в гнилые топи! Рука, лежащая на рукояти, тянула клинок из ножен столь же тяжело, сколь сложно вытащить попавшего в трясину, он тянул её за собой, не обращая внимания, как на каждом шаге подворачиваются непривыкшие женские ноги!       Вода достигает колен, льётся из ножен, не прекращая, ци опаляет тело изнутри, он не может пошевелиться. Некогда дорогие шелка все в грязи, сгущаются сумерки. Голоса! Погоня близко! Он издохнет прямо здесь, Лю Бан жаждет, чтобы эти топи послужили его могилой!!!       Нет ни мгновенья, чтоб отдохнуть!       Воды достигли горла. Ещё немного, и он погрузится в их толщи с головой, — краткая передышка, сырая ночь, промозглая погода. Он трясущимися руками пытается выправить хрупкую лодыжку, понимая, что всё тщетно, их срок жизни сокращается с каждым мигом, ещё цунь, всего лишь!.. Он захлёбывается! Вода попадает в горло и нос, греби — не греби, его тащит ко дну! Нужно совладать с собой, нужно совладать с клинком, нужно…       Воды больше нет. Он удивлённо моргнул.       На руки из ножен потекла кровь. — А-А-А!!!       Проклятый меч улетел в стену!!!       Задыхаясь, хватая воздух ртом, взмокший за считанные миги Юэ Ци с грохотом рухнул со стула! Сердце колотилось прям в горле! Он зажмурил глаза…       За окном пробили четвёртую стражу: крыса уползла в нору и бык принялся за жвачку. Колеблющееся пламя свечей проникало под смеженные веки, тихо плескались воды лотосового пруда. Трясущийся так, словно только что правда вылез из воды, Юэ Цинъюань вперился взглядом в дрожащие руки: чистые. Ни следа крови. Ему привиделось. Снова.       Сердце успокаивалось. Медленно и болезненно, но успокаивалось. На место паники приходила кипучая злость.       Тварь. Будь проклят тот день, когда он схватился за этот кусок железа. Это была не сила, а насилие.       Да и какая сила?! Какая, если он каждый раз перед полным обнажением клинка должен упиться стимуляторами и обезболивающим, что полностью лишали его сознания! Какая, если каждый раз едва не оборачивался искажением ци!       Позволивший себе сесть и откинуться на спинку палисандрового стула Юэ Цинъюань прикрыл горящие веки и неторопливо выдохнул, чувствуя, как ноет спина и его всего мелко колотит. Вытянул ноги.       Сейчас. Да. Ещё пару мгновений так посидит, восстановит дыхание и вернётся к работе. Ещё капельку… Чуть-чуть… М-м…       Так, всё, хватит отдыхать!       Когда первые пятьдесят личных дел оказались рассмотрены и документы по ним составлены, за окном царила кромешная тьма, мышцы особенно противно заныли, а перед глазами зарябило, забывшийся в делах Юэ Ци едва не на руках переполз в спальню. Тело ломило, ссохшиеся пальцы уже не гнулись, горящие глаза слипались, и он мешком рухнул на кровать, удосужившись лишь кое-как стащить сапоги, и да так и впал в беспамятство сна, прямо в одежде лёжа на нерасстеленной постели.       Когда он очнулся, в начинающем светлеть небе ещё виднелась луна — сияние её поблекло, но очертания вырисовывались вполне отчётливо.       Должно быть, сейчас в Лунном чертоге нефритовый заяц толчёт снадобье бессмертия подле Чанъэ. Право, как часто на рассвете она бывает прекраснее, чем ночью! В такие мгновения даже бесстрастное небо, отражая настроение и чувства того, кто глядит на него, может казаться одному исполненным очарования, другому — печали…       С неясной грустью улыбнувшись, Юэ Цинъюань устало сел на постели и отвернул свой взор от окна. Стражу или две он проспал. Вполне достаточно, можно вернуться к делам.       В нижнем зале царила тишина, какая бывает лишь утром. За окнами пели ранние птицы. Было ещё столь рано, что лотосы на пруду только начали раскрывать свои бутоны. Словно дрожащие жемчужинки, появлялась роса — на лотосовом листе-блюде сверкало утреннее солнце…       Отведя взгляд, он позвал клюющего носом за дверьми дежурящего ученика, и вскоре тот вернулся с лаковым подносом, начав быстро расставлять на чистом пятачке рабочего стола краплёное серебром блюдце с разваренным и душистым белым-пребелым рисом, приправленным красным лотосом, возле которого лежали тонкие ломтики варёного на сухом пару жирного гуся и блюдце с тыквой с баклажаном под сладким маринадом да чаша сладкого отвара.       Сумев впихнуть в себя немного риса с гусиным мясом, но ощутив дурноту от мягких и масляных маринованных овощей, невыносимо усталый Юэ Ци отставил блюдце с ними и невольно вспомнил сяо Цзю.       Сколько с ним мучений в детстве было: он ведь даже не помнил, ел или нет, теряя память о последних шичэнях, днях, а то и неделях после каждого припадка. Ци-гэ вечно приходилось следить за ним…       Отодвинув посуду, так и не почувствовавший желанной бодрости Юэ Ци потянулся к ящику стола. Хрустальный ларчик был практически пуст. Подцепив из него две гранулы стимуляторов вместо привычных трёх, сонливый Юэ Цинъюань, чьё золотое ядро пострадало от яда и восстановиться должно было не раньше чем к празднику Хризантем, запил их мыслью о том, где искать новую партию, поскольку Му Цинфан по пробуждении наотрез отказался ему выдавать что стимуляторы, что психотропные травы вновь, вместо этого напомнив Юэ Ци о его посаженной печени.       Прежде всегда умудряющийся так или иначе упрашивать целителя на подобные средства, в этот раз Юэ Ци напоролся на отповедь, закончившуюся криком.       Му Цинфан впервые на его памяти кричал. Орал просто.       Его заколотило на первом же слове о стимуляторах, Юэ Ци даже не понимал, как ему удалось пульс проверить, но в конце старейшина Му пообещал, что с сегодняшнего дня вся фармацевтика с Цзуйсянь ограниченного и закрытого доступа будет под усиленным контролем, и подотчётна станет каждая гранула и каждая капля, а при недостаче полетят головы. Уйдя, грохнув дверью, Му Цинфан оставил пришибленного Юэ Цинъюаня с осознанием того, что былая вольница кончилась. И с тем, что ему, как будущему Главе школы, нужно уже сейчас начинать искать точки давления на подчинённого.       Му Цинфан был не тем, кем легко управлять.       Старейшина, проживший не одну сотню лет, чьё имя было известно во всей Поднебесной, он не привык преуменьшать свои умения, осознавая их глубину и отдавая себе отчёт в том, что каждая похвала в его честь заслуженная. Му Цинфан не считал нужным лебезить и говорить о себе в уничижительной манере, как было принято, — даже говорить не «я», а «этот слуга», «этот старик» или «этот никчёмный» для него было неприемлемо. Характерная черта.       С таким человеком стоило поддерживать если не дружеские, то тёплые и уважительные отношения, но от важных вопросов держать на расстоянии, чтобы его глас не перебил стоящих выше, а слова не перевесили. Благо Му Цинфан и не был особо заинтересован в делах вне пика Цяньцао, жизнь вёл тихую, почти аскетичную и затворническую, особо ни с кем не общался, хмурился столь же редко, сколь и улыбался. Его спокойный, даже в некоей мере апатичный нрав однозначно относился к числу достоинств, что не отменяло ни внутренней стойкости и выдержки, ни редчайших эмоциональных вспышек.       На третьем попавшемся ему с утра деле он нахмурился. Призвал по мыслесвязи прислужника. И распорядился: — Узнай, правда ли этот молодой господин проходил обучение в Сычуанской школе заклинателей. Насколько мне известно, указанный им в качестве своего наставника мастер не брал учеников вот уже десять лет, а молодому господину лишь шестнадцать. Если он предоставил недостоверные сведения, пусть начнут официальное расследование и привлекут лжеца к суду Союза бессмертных. Ему пока что ни о чём не сообщай. — Слушаюсь.       От работы уже подташнивало, а это только утро. Подперев щёку ладонью и начав от безнадёжности рисовать на полях свитка цветочки-лепесточки, Юэ Ци сунул в рот карамельную конфету и продолжил впустую размышлять, ожидая, пока не подействуют стимуляторы и можно будет начать продуктивно работать, — а пока тоскливо и сонно смотрел слипающимися глазами на оставшиеся двадцать семь свитков с личными делами кандидатов во внешние адепты.       Цанцюншань — самая многочисленная заклинательская школа, общая численность которой до войны составляла около полутора тысяч, и это только старейшины с адептами! Теперь их ряды проредило, а младших учеников не набирали уже два года подряд, так что в школе осталось всего восемьсот человек, включая учеников.       Ситуацию «улучшало» только то, что из ста заклинательских школ, что прежде существовали на землях Поднебесной, ныне стояло пятьдесят семь. Минимальная численность школы, чтобы та сохраняла свою самостоятельность, составляла пятьдесят, а у двадцати из этих школ численность была ниже, что значило, они будут обязаны либо спешно набрать адептов и учеников, либо расформировать школу и подать Союзу бессмертных заявление о прекращении деятельности, либо присоединить своих людей на правах внешних адептов и учеников в более крупные школы.       В результате за последний год было принято порядка двухсот человек, а сейчас в очереди на зачисление в Цанцюншань стояло почти вдвое больше народу, который требовалось в специальном порядке распределить между пиками. Как хорошо, что тот… тот, как же его, Хуа, Шунь, нет не Шунь, Шан! Шан Хуа с Аньдин придумал такую замечательную идею с короткими сроками контрактов. Юэ Цинъюань не знал, как и благодарить его. Нужно будет подумать: ум ценен.       С этой мыслью Юэ Цинъюань тяжело вздохнул и пририсовал к цветочку листочки. Может, сбросить вопрос распределения на горных лордов, а самому заняться вопросом налогообложения? Хотя нет, ему потом этими бумажками по голове настучат… — А ты, я смотрю, занят, — раздался сухой и монотонный голос.       Юэ Ци подпрыгнул, подпрыгнула кисть!       Сделав пируэт в воздухе и заляпав всё вокруг тушью, она упала на пол и укатилась под стол, так что рефлекторно поползший её поднимать Юэ Ци втемяшился маковкой о столешницу! Подорвался!       Раздался едкий смешок. — Прячешься?       Ци-гэ несмело показал кончик носа из-под стола.       Сяо Цзю уже сидел в кресле напротив. Смотрел холодными, спокойными и чистыми глазами, словно волны на реке осенью. В изысканных шёлковых одеждах, что струились по телу и стекали на пол, обращаясь ряской пруда, с распущенными волосами, убранными с бесстрастного лица лишь ободом, с лежащими на коленях холёными руками, — а на запястье, что не было скрыто кожаными наручами, проглядывал самый краешек белёсого шрама, полученного в раннем детстве.       Никаких иных следов бывшего положения Шэнь Цинцю в его возвышенном облике не было.       Руки у него, пускай лето и отгорело, остались бледно-белыми, какие бывают у молодых господ. Такой благородный цвет сравнивают с лепестками абрикоса, увлажнёнными утренним туманом. Благоухание масел из тех абрикосов и спелых персиков и шлейф сандала, что разливались по покоям, завершало образ Шэнь Цинцю.       Поднявшись на ноги и положив кисточку на… куда-то положив собственными дрожащими руками, едва что видящий Ци-гэ пробормотал: — Я рад тебя видеть… — А я тебя — нет, — отрезал сяо Цзю, так что захотелось прижать к голове уши. — Что ты мямлишь? Лучше иных знаешь, как я это терпеть не могу. — Прости… — совсем уж невнятно пролепетал он, нервно затеребив рукав, когда слуха коснулся тяжёлый вдох.       Глядящий на влажно блестящие кусочки тыквы и баклажана, сяо Цзю медленно зеленел. Вновь глубоко вдохнул. И на выдохе потребовал: — Хочешь продолжить разговор, убери это. — Сяо… — Убери, — руки сжались на подлокотниках до побеления. — И прекрати меня так звать, сяо Цзю сдох, как и Ци-гэ. Их нет. Их трупы гниют лишь в твоей памяти, так оставь мёртвое — мёртвым.       Взгляд у него заледенел, но тонкие губы тряслись.       Желавший было ответить Ци-гэ молча вывалил овощи на блюдце к недоеденному рису и, накрыв остатки еды освободившейся посудой, убрал со стола. Глядя в светлеющее с наступающим рассветом окно, непривычно неподвижный сяо Цзю всё равно глубоко дышал и был бледен, словно это его, а не Юэ Цинъюаня отравили.       Помнящий о том, чтобы Цзю забывал поесть, Ци-гэ не мог извлечь из памяти ни одного воспоминания, чтобы тот отказывался от какой-то еды. Однако вслух он спросил лишь: — Ты не любишь баклажаны с тыквой? — Ты бы их тоже не любил, если бы тебя в четыре руки водрузили после обеда на стол и членом пропихивали в горло вот это вот, — указал он подбородком на овощи в руках потрясённо замершего Юэ Ци, начавшихся трястись от услышанного им.        Миг — Юэ Ци суматошно дёрнулся!       Не успел. Блюдце упало на ковёр, рис рассыпался, овощи распались-раскатились, перепачкав ковёр масляными пятнами. Опустившийся на корточки Юэ Ци попытался было их собрать, но всё вывалилось из трясущихся рук.       Что он только что услышал?..       Не может же быть, чтобы Сяо Цзю слова перепутал!!! — Они мертвы. Оба.       Из горла Юэ Ци вырвался истеричный смешок: это было что-то вроде хорошей новости? Счастливого конца истории?       Кое-как собрав перепачканную в ковровой шерсти и пыли еду с пола, он отложил посудину подальше и сел в своё кресло, напротив задумчиво смотрящего в пустоту сяо Цзю.       Напрягся.       Ци-гэ не любил этот взгляд. Не любил, когда сяо Цзю замирал, погружался в себя, ведь прежде за этим следовал либо припадок, либо выпадение из памяти последних часов-дней-недель, либо всё это вместе взятое. — Чем я могу тебе помочь? — спросил он, дождавшись, пока привычно заблуждавший взгляд глухого вновь не остановится на нём.       Сяо Цзю редко останавливал взгляд на чём-то одном, он никогда не позволял себе слишком сосредотачиваться, чтобы не пропустить происходящего вокруг, — особенно когда находился рядом с кем-то. Сегодняшний день исключением не был. — Мне нужно в пещеры Единства душ. Верхний ярус, — коротко и ясно пояснил Шэнь Цинцю, добавляя: — Я хочу заняться накоплением ян-ци.