Беззвучный режим

— Каждый ребёнок по-своему учит меня принятию, — негромко произнесла И Чжили. — Один, оставив письмо-отписку, уведомил свою матушку, что направляется в Хотан, второй сбежал ночью бесследно, а в кроватке уже лежала… дочка. Дочка, Илян, дочка… Знаешь, что сказали моему дяде, когда у него родилась дочка? — Чжили, успокойся, — набросил Ван Илян плед на плечи подруги — у той зуб на зуб не попадал. — Ему сказали: «Сожалеем, у вас девочка». Знаешь, что с той девочкой сделали? Повитуха опустила её голову под воду и держала так, пока девочка не умерла. Словно котёнка из помёта утопили. Я видела это… Я помню это.       Это ещё по-человечески.       Ван Илян знал, что новорожденных девочек когда опускают головой в золу, когда в чан с уриной, когда забивают им носы и рты тряпицами, вымоченными в уксусе или имбире, а бывает, что и просто колотят палками насмерть и выбрасывают тельца на помойку, где их обгладывают дикие собаки и кабаны.       Так было всегда. Ещё Хань Фэй, который в юности постигал науки вместе с Тем человеком и остался на страницах истории его жертвой, писал: «Если родился сын, родители поздравляют друг друга, если родилась дочь, они её убивают. Несмотря на то что и сын, и дочь — дети одних родителей, мальчиков славят, а девочек уничтожают», а в эпоху Троецарствия поэма Фу Сюань начиналась горькими словами: «Как грустно быть женщиной! Ничего на свете не бывает так дёшево». — Ци-шиди мечтал о дочке, он грезил ей, — напомнил Ван Илян бездумно кивающей И Чжили, которая будто его не слышала, но оказалось, что нет: — Я помню. На него все смотрели как на полоумного, а он говорил, что достаточно ему в жизни мальчишек-сорванцов, мало сыновей — так ученики ещё хлеще! Я его не понимала, пока сама на Байчжань преподавать не начала. Кодла настоящая, шайка малолетних разбойников-балбесов — их же воспитывать всех надо, учить!       Ван Илян, равно как и все иные горные лорды, с чистой душой признавал, что Ци Июн — лучший наставник школы Цанцюншань, и не только потому, что ему удавалось из вчерашних драчливых мартышек воспитывать благородных воинов, верных своему долгу и не чуждых чести, но и действительно преподавать так, чтобы одновременно давать знания и быть любимым учениками.       Усмехнувшись воспоминаниям об А-Ци — которая в малолетстве, несмотря на хилое здоровье, тех мартышек негласно возглавляла, пока на пик не явился сбежавший от любящей руки отца пятый молодой господин Лю, — Ван Илян впервые за этот вечер почувствовал тепло в груди. — Она была такой боевой, но такой слабенькой! — подтвердила его мысли И Чжили, хотя её явно тревожило то, что они начали обсуждать. — Мы даже заниматься с ней начали позже, а Июн вовсе представить себе не мог, что на тренировках будет избивать своего котёныша. Он никогда на неё за всё детство голос не повысил, руку ни разу не поднял! Пока она не пришла на Байчжань как абитуриентка.       Качая головой, словно не веря себе самой, она твердила: — Восемь раз, Илян… Восемь раз. Он ведь… он ведь даже несильно бил, не сильно по сравнению с тем, как ломал через колено иных мальчишек, но ведь она такая слабенькая была! Иные мальчишки, что приходили, после этого бы ещё вокруг пика пробежали, а она пошевелиться не могла, куда ей на Байчжань?! Маленькая, упрямая, у Июна сердце разрывалось каждый раз, когда она приходила, а потом удар — и его котёныш на Цяньцао!       По сей день не понимая главного, он спросил, раз уж зашла тема: — Почему ты так не хотела, чтобы она стала бессмертной красавицей? Зачем в детстве настаивала на том, чтобы учить каноническому заклинательству, почему именно начало ян? У Ци Цинци даже сегодня оно чётко прослеживается, энергия тёплая, словно озеро, согретое летним солнцем. — Начало ян бы подошло ей куда как больше, — легко ответила И Чжили. — Это раз. А два… Два. Я не хотела для неё такой жизни, какая была у меня. Я даже согласилась на предложенную Саният миссию в Запретный город, думала, она там ума наберётся, а эта дурочка!       И махнула рукой. — Нашла же тоже, кого в свою постель пустить. Яоси! Тоже мне «удалённая радость»!       И здесь Ван Илян был с ней частично согласен.       Чжу Югуи — третий сын Чжу Вэня, зачатый обозной девкой на войне, — родился, когда отца не было рядом, но, узнав о появлении на свет сына, Чжу Вэнь послал любовнице дары и прозвал новорожденного Яоси — «удалённая радость». И пускай тот, как и все двенадцать родных и приёмных сыновей Чжу Вэня, носил имя с иероглифом «Ю», никто так его не звал.       Ван Иляна этот шельмец интересовал не столько из-за скандальной истории рождения и не менее скандальной жизни, сколько потому, что именно Яоси сегодня владел монополией на соль, которой прежде ведал клан Хэ, и словно этого было мало — монополией на железо. Именно в его руках крутилось две трети денег всей Поднебесной.       А-Ци была не глупа, когда выбирала своего первого мужчину, ведь информации вытянуть из Яоси ей удалось столько, что сяо Лэ была слегка потрясена, а Ван Илян оказался признателен ей, когда Ци Цинци, связавшись с любовником, поспособствовала освобождению генерал-губернатора Хэ из тюрьмы и его возвращению на пост, о чём Хэ Син ещё не знал.       Что не отменяло её сношений с мужчиной до брака, о которых, что плохо, было известно. — Именно потому, что она бессмертная красавица, ей простят потерю целомудрия до брака. Тебе не простили, потому что и положение у тебя было иным, и времена — иными. Тебя было за что отвергать. Было за что презирать, А-Ци подобное не грозит, пусть даже она не невинна, — легко парировал Ван Илян, которому было в красках известно жизнеописание И Чжили во всех его неприглядных подробностях, но у той было своё мнение: — Илян, мне, как и ей, было четырнадцать!       Всплеснув руками, она начала: — Я ещё не была совершеннолетней, но уже стала девицей на выданье! Мне подобрали жениха, а я была по уши влюблена в парня с нашей улицы! Я разрешила ему прийти в свою спальню, а через стражу ко мне зашла тётушка, а ещё через стражу на моей судьбе был поставлен крест, ибо не соблюла себя. На моей, — а парень, который мне судьбу сломал, через год женился, и всё у него было хорошо, а знаешь почему? — Чжили… — попытался было он успокоить подругу, но та прошипела, едва не ткнув ему пальцем в глаз: — Потому что понятия «блуд» и «верность» весьма конкретны для женщины и весьма приблизительны для мужчины.       И с того случая, когда И Чжили по дурости не сохранила свою чистоту и целомудрие до брака, началось её падение, что привело к возвышению. — Ты ведь уже не маленькой девочкой была, тебе четырнадцать стукнуло. — Конечно! — всплеснула И Чжили руками. — Это ведь возраст принятия самых осознанных решений! Сколько в государстве таких дур, как я, у которых грудь отросла, а мозгов как ни бывало?! Тысячи, я тебе скажу!       И, выдохнув, откинулась на спинку дивана. — И толку кому-то что-то доказывать? Благо у меня не было сестёр, чтобы мой грех перекинулся на них и не позволил им выйти замуж, благо отец достаточно любил меня, чтобы в тот же день не засечь до смерти и не отдать труп на съедение диким кабанам. Палками забили только мою личную служанку, что не уследила за мной, а мне самой было суждено до конца своих дней жить во внутренних покоях, не смея со стыда показывать лица за ворота. — Ты могла стать наложницей, если бы за тебя дали хорошее приданое, — парировал Ван Илян, знавший из книг, что в эпоху Суй, которую он не застал, действовали те же правила, что и при ранней Тан, когда он уже был на свободе, но не учёл: — Отец расписывал посуду глазурью, я говорила, у него не было настолько хорошего приданого, чтобы женить потерявшую невинность до брака дочь, — пробурчала И Чжили, родившаяся в сословии ремесленников. — Меня пытались отдать в семью жениха наложницей. Безуспешно. Сваха, которая прежде договаривалась о моём браке, посчитала своим долгом растрезвонить не только по нашему городку, но и по всему уезду о том, что я себя не сохранила.       Ван Илян знал, что изначально любивший свою дочку отец И Чжили желал, чтобы та осталась в их доме до старости лет, но в том же году началась война и гончара забрали в ополчение, где он сложил голову в первом же бою.       После его смерти матери И Чжили было не под силу прокормить пятерых сыновей, и она, скрепя сердце, продала пятнадцатилетнюю порченную дочь в дом заклинателю. Тот обучил сметливую служаночку грамоте и поведал о стезе самосовершенствования. Он же первым и сказал И Чжили, что в ней обилие энергии инь и, пускай она смертная женщина, будучи юной и неопытной девой, вполне способна питать чужую духовную систему и дарить вечную молодость, если взойдёт на ложе и позволит доставить себе удовольствие.       Тогда И Чжили ещё не знала, что это значит — быть человеческим котлом для чужого совершенствования.       Пользование одной и той же женщиной вредно, и через пару лет чахнущая на глазах И Чжили перестала быть интересна, но смысл происходящего с ней в спальне бессмертного мастера уяснила и принцип запомнила.       Мать чуть не с дракой вытребовала умирающую дочку обратно и за тридцать серебряных перепродала её в дом к знатному и пожилому помощнику тысяцкого, который служил в судебно-уголовной управе на должности помощника надзирателя.       И Чжили отзывалась о своей смертной юности кратко, ёмко и горько:       Женщиной лучше не родись,       В чужих руках судьба и жизнь.       В доме нового хозяина её обучали вышивке, музыке и пению. Там оправившаяся от неведомой хвори И Чжили обрела навык подводить брови и ресницы, пудриться и румяниться, делать высокую прическу и носить платья, не дающие простора воображению.       Зная, что терять служаночке уже нечего, с первого дня заглядывающийся на её изогнутые полумесяцем брови и аппетитные формы старый надзиратель как-то раз увлёк её в закуток и насладился ею. С тех пор И Чжили прислуживала в его покоях. И всё же радовать нового хозяина своим обликом и умениями ей пришлось недолго.       Сумрачно глядя в сад, она глухо произнесла: — Вскоре мне стукнуло двадцать.       Для женщины это звучало как приговор.       Девический брачный возраст ограничивался рамками с четырнадцати до двадцати лет, после наступления заканчивался предел долготерпения предков и на старую деву уже никто не смотрел. Для любовницы-служанки это значило, что её из услужения в личных покоях переведут на кухню или скотный двор. И потому в день после своего дня рождения И Чжили попросилась на рынок за фруктами да так и не вернулась.       И медяка не взяла, ни одной шпильки не украла — проблем с законом не хотела. Погони за служанкой и не было: ушла и ушла, чай, не рабыня, не сбежала.       Ван Илян знал это со слов её самой, и оснований не верить в их правдивость не было. Дальнейшее же её жизнеописание было Ван Иляну известно, ведь он являлся его свидетелем.       Их первая встреча произошла в военном обозе триста лет назад, в далёкие годы кровавой зари династии Тан.       Ван Иляну было ровно девятьсот лет, он меньше месяца назад вырвался из восьмисотлетнего заключения в Хотане и на свой юбилей чуть не свёл выблядка Бай Ци в могилу — хотя лучше бы свёл! — и решал, что делать со своей жизнью дальше.       Решал. А ещё вдыхал полной грудью свежий воздух Поднебесной вместо иссушающего горло пустынного жара, кожей ощущал дыхание свежести, а не палящего дневного зноя иль ночного мороза. Как же хорошо… Дышать, просто дышать, касаться пальцами сочной травы, видеть почти истёршиеся из памяти пейзажи!..       И чувствовать себя выпавшим из времени. Вокруг иные наряды, иной говор, иные нравы.       Восемьсот лет…       Он вообще сумеет стать частью общества? Он!       Потирая гладкую кожу на правой щеке, где века назад стояло клеймо каторжника, Ван Илян подумывал вернуться на Цинцзин, но не представлял, как это получится сделать. Ему даже сегодня не верилось, что Мастер-основатель Цинцзин в своё время взял его на пик. Ван Илян помнил как пришёл в колдовские горы, где ворожили и чаровали первые заклинатели, пришёл — тощий, обстриженный, клеймёный, весь в шрамах от батогов и плетей, стрел, мечей и боевых копий. В свои тридцать лет — нищий сын земледельцев, солдат-дезертир, ветеран не одной сотни сражений, повстанец с пятнадцатилетним стажем, трижды военнопленный и каторжник, беглец с вековой стройки!       Мастер-основатель Цинцзин тогда бросил на него взгляд, махнул рукой и сказал единственное: «Ты шёл слишком долго. Отныне следуй за мной».       И он пошёл, как зачарованный.       Ступил на стезю совершенствования тела и духа.       Дальнейшие тридцать лет его жизни прошли в обучении в секте Цанцюн на нелегальной основе, с переменным успехом решались проблемы с законом — когда их у него не было? — пять лет он провёл в услужении у легковерного сопляка и полном бессилии перед Тем человеком, три года в ожесточённой борьбе с Ним и в итоге — восемьсот лет в заключении с условно-досрочным освобождением.       В общей разности выходило пятнадцать лет законопослушной жизни.       Его девиз обязан был звучать: «Мой дом — тюрьма» — не иначе!       С натяжкой представляя, что случится, если в миру станет известно его полное и настоящее жизнеописание, да что там! С натяжкой представляя, как жить дальше, Ван Илян запрокинул голову, вливая в лужёную глотку алкоголь и, выбросив зараз опустевшую бутылку под колёса, забрался в обоз, откуда начали раздаваться весёлые выкрики и смех. Хоть с людьми побудет.       Вокруг котла расположились незнакомые заклинатели, которые родились в последние эпохи и не знали правды о нём, а возле одного из бессмертных мастеров, который в пьяном угаре не затыкался ни на миг, крутилась пышнотелая девица-хохотушка осьмнадцати вёсен от роду. С шутками да прибаутками она вытягивала из заклинателей, как же именно в фехтовании нужно делать закрытие после выпада, ах, покажите этой дурочке, она же со слов ничегошеньки не понимает!       Смех у девицы был заливистый, словно колокольчики, высокая полная грудь снизу подтянута лентой туго и полуоткрыта, на ножках расшитые туфли без носочков — картина настолько развратная, что не привыкший к подобному Ван Илян только диву давался, будучи даже не в состоянии испытать к обозной девке отвращение или презрение от подобной распущенности.       Он поразился ещё больше, когда охмелевшая компания поддалась уговорам и согласилась показать нужный приём владения мечом. Вышедший вместе со всеми, чтобы подышать свежим воздухом, — ну и повеселиться, будем честны, — Ван Илян обнаружил, что девица та мечом владеет неплохо.       Очень неплохо, он бы сказал.       Было заметно, что основы ей не преподавали, да и сама техника хромала на обе ноги, и в бою против заклинателя или демонического лана она не выстоит, но солдата или низшего демона вполне была способна зарубить.       Когда занятная девица ушла в палатку в обнимку с одним из самых обеспеченных заклинателей, который смотрел на неё словно на лучшее в мире угощение, Ван Илян поинтересовался у оставшихся, кто это такая, и узнал весьма интригующие подробности.       Оказалось, что звать девку И Чжили, но все её в шутку кличут Бессмертной Красавицей, потому как красавица, подобная пиону и лотосу, — бесспорно! А «бессмертная», потому что выглядит на восемнадцать, а на деле ровно в два раза старше.       Всё это не могло не заинтриговать не знающего, чем заняться, Ван Иляна, и он решил с тем обозом остаться. Понаблюдать.       Уже значительно позже, когда их с И Чжили отношения вполне подходили под определение дружеских, он понял причину подобного образа жизни: единственные женщины, которые были вольны в своих действиях и могли не оглядываться на нормы нравственности и ритуалов, — публичные женщины. Благонравных дев из почтенных семей на войну не брали, обращаться с мечом, пусть даже забавы ради, не учили, а подобраться к бессмертным мастерам иначе, чем через постель, было невозможно. Либо ты прячешь лицо со стыда после того, как тебя снасильничали, и уходишь в монастырь, либо плюёшь на мнение толпы и наслаждаешься жизнью, как можешь. И Чжили выбрала второй вариант.       Поднебесная тогда только начала выходить из состояния междуцарствия и перманентной внутренней войны, втянувшись во внешнюю войну с Тибетом, благодаря чему И Чжили слонялась вместе то с тем, то с этим обозом уже второе десятилетие, успев накопить немаленькую сумму денег на дальнейшую жизнь, выучиться письму и счёту, географии и даже основам военной тактики да стратегии. От заклинателей она выведала о началах инь и ян, о культивации, медитациях и демонах.       Демонах, которые энергии инь, свойственной женщинам, не ощущали.       Тогда же о её первых выводах Ван Илян понятия не имел и просто наблюдал со стороны. Бессмертная Красавица оказалась женщиной мало того что редкостно соблазнительной, так ещё и удивительно смешливой, кокетливой и лёгкой, — за что её любили мужчины, — вспыльчивой, но отходчивой. Она умела развлечь вояк игрой на варварской пипе и пением южных романсов, шутками и всяческими играми, а главное — была сообразительной и с таким полётом фантазии, что уследить за тем казалось невозможным.       Не способный понять, как простая смертная способна сохранять молодость и выглядеть столь юно, Ван Илян притворился заинтересованным в Бессмертной Красавице, как и многие до него.       «В шутку» принялся учить новую знакомую наукам и искусствам, рассказывал подробней о заклинательстве и демонах, видя горящий взгляд, замечая, с какой скоростью и жадностью она учится. Получив возможность, он проверил меридианы Бессмертной Красавицы, обнаружив в них необычно сильную концентрацию энергии инь и заподозрив её в практиковании Тёмного пути.       О, как же он ошибался! То был не Тёмный путь, а нечто куда как более захватывающее и новаторское.       Гениальное.       Внук Бай Ци был забыт.       Ничто не могло идти в сравнение с представшим его глазам чудом природы: девушкой-культиватором, что совершенствованием духа никогда не занималась, в заклинательской школе наставлений не получала, но сумела сконденсировать ци в нижнем даньтяне, поднявшись на первую ступень создания золотого ядра.       Пока ещё не сформированного, хрупкого-хрупкого и крошечного, словно птенчик в скорлупке, но зачатка золотого ядра.       Как? Откуда?!       Не желая выпускать чудо природы из поля зрения, в попытках разгадать секрет потрясённый Ван Илян занялся ей всерьёз.       С И Чжили было легко и приятно общаться. Она свободно вела себя рядом с ним, балагурила и любила поболтать, послушать его истории и при этом никогда не мешала. Она не тряслась ни от страха, ни от восхищения, не пресмыкалась и не лебезила. Более того — могла позволить себе повысить на него голос!       Она владела основами игры на цине, живописи и каллиграфии, так что закрепить и развить её навыки было не столь сложно, не любила стихосложение сама, но с удовольствием читала современные творения и слушала те, что слагал Ван Илян, смущённо смеясь, когда тот посвящал стихи и поэмы ей. Лишь с фехтованием пришлось попотеть: всё же переучивать в разы сложнее, чем учить, а у И Чжили была неверно поставлена техника, и, чтобы не ломать её через колено, приходилось разрабатывать для занимавшей его ум «личной ученицы» индивидуальную технику владения мечом, которую они закрепляли в реальных боях и на ночных охотах.       К третьему году их знакомства Бессмертная Красавица шутливо звала его своим единственным настоящим другом. Тепло улыбалась и смотрела открыто.       Ван Илян, кропотливо изучавший её снаружи и изнутри, подводил к завершению серию опытов и был в шаге от разгадки единственно терзавшего его помыслы секрета.       По его наблюдениям, раз в месяц, всегда в один день, Бессмертная Красавица восходила на ложе со смертным мужчиной, обычно из числа молодых и горячих воинов. При этом денег ей хватало с лихвой, чтобы начать новую жизнь, удовольствия от соития она явно не получала, в отличие от её партнёров, у которых ноги подкашивались по выходу из её палатки, а в глазах сладострастная пелена стояла. Медитациями она не занималась. Её золотое ядро продолжало крайне медленно, но формироваться.       Истина открылась, когда Ван Илян провёл эксперимент на себе.       Уже в постели, после того как позволил довести себя до пика наслаждения, на ушко спросил у омертвевшей под ним Бессмертной Красавицы: кто же надоумил её поглощать ян-ци из мужчин в ночь пика собственных духовных сил? Или она сама догадалась?       Умная девочка…       Её неистовые попытки вырваться иль закричать рассмешили его до колик в боку! В назидание доведя заклинательницу-инь до последнего предела несколько раз так, что мечущаяся по простыням Бессмертная Красавица в конце концов потеряла сознание, сжалившийся Ван Илян не забрал у неё ни толики энергии. Пусть он и знал её всего-ничего — каких-то жалких три года — И Чжили уже не была для него чужачкой, да и времени потрачено сколько было, сил в её учёбу вложено, да и подарок без владельца останется. Пусть живёт.       Если бы он знал, что взял силой будущую коллегу — будто доведения иного своего будущего коллеги до искажения ци мало было, — он был бы нежнее. Если бы знал, что Бессмертная Красавица — жена его будущего друга, и в сторону её не смотрел бы. Если бы знал, что И Чжили сама станет для него другом…       В общем, неудобно получилось.       Тогда же, не зная всего этого и не видя более смысла задерживаться на одном месте, сполна удовлетворивший своё любопытство Ван Илян покинул лагерь на рассвете, оставив возле измятого ложа несколько полезных книг, которые утомлённо спящая И Чжили вполне могла освоить в ближайшие годы и использовать для развития своих идей, и духовный меч.       Первый клинок будущего лорда Ваньцзянь, выкованный с помощью слепка души И Чжили, но под мужскую руку — непозволительно оставить его без владельца.       Сложно было предугадать, как будут развиваться события дальше.       Жёлтому императору потребовалась тысяча двести дев, чтобы обрести бессмертие путём поглощения их духовной энергии. Однако Жёлтый император — мужчина. Его энергия возрастала по мере взросления, достигала пика в молодости и, чем ближе к старости, тем сильнее угасала, он легко мог восходить на ложе с теми девами в течение пары-тройки лет в любую ночь — а Бессмертная Красавица была женщиной. Ей чужая энергия шла впрок лишь в единственный день лунного цикла.       И Чжили должно было вот-вот стукнуть сорок лет, а её духовная система была не приспособлена для культивации энергии ян, и либо ей суждено умереть — от старости ли, от искажения ци, от неверно пошедшего развития духа — либо годам к ста двадцати обрести бессмертие, подобно Жёлтому императору, каждую свою полную луну поглощая ян-ци.       И Ван Иляну страстно хотелось знать, каким будет результат, но для этого эксперимент должен был развиваться самостоятельно и в естественных условиях.       Впрочем, жизнь вне места заключения оказалась столь увлекательна, что из памяти те дни с обозом поистёрлись.       Когда ему довелось встретиться уже с Ушаньской девой, тот случай аукнулся. Видевший за свою жизнь мириады человеческих лиц, знавшийся с миллионами, Ван Илян вспомнил, кто перед ним, когда не стирающая злые слёзы заклинательница напала и он чётко узнал свой стиль в её атаке. И не то чтобы он надеялся на тёплые приветственные речи, но, как оказалось, все эти годы поминаемый давней знакомой и ученицей самыми добрыми словами, Ван Илян был обозван «психом, моральным уродом и ублюдком, каких поискать», получив на долгую память символично три года не заживавшую язву в полтела. Это было первое его поражение за долгие века, бывшее ещё более сокрушительным от того, что И Чжили не стала его добивать, а вместо этого, прооравшись и ногами побив его, лежачего, ушла, оставив медленно умирать, — но вернулась той же ночью и с солдафонской руганью оттащила разлагающееся заживо тело в пещеры ближайшей священной горы, где удалось уйти в исцеляющую медитацию.       Больше об И Чжили Ван Илян забыть не мог.       Пришлось в долгом уединении зализывать раны, исцелять тело и про себя искренне восхищаться, как И Чжили, не желавшая даже голоса его слышать, умудрилась вывернуть самосовершенствование наизнанку и целиком, вдуматься только, перестроить заклинательство на свой — женский — лад!       Удивительно. Потрясающе. Уникально!       Поистине гениально.       Ко дню его выхода из уединённой медитации — когда залетевшая И Чжили бросила ему в лицо комом чистую и целую одежду, чтобы тотчас выбежать вон, — бразды правления в Поднебесной в свои руки взяла женщина, что вошла в историю как У Цзэтянь.       Она самовольно приняла титул «Небесная императрица» и стала именовать себя вместе со своим мужем-императором «двумя государями», основала институт для составления свода биографий знаменитых женщин, а через год намекнула старейшине Вану, вхожему во дворец, решить вопрос бессмертных красавиц и позволить их непризнанному союзу наконец официально стать заклинательской школой.       Тех слов хватило, и бессмертные красавицы спустя годы бесплотных попыток полноправно сумели стать частью мира совершенствующихся.       Стояла их школа на Колдовской горе Ушань — той самой, где происходили сладострастные свидания чуского Сян-вана с феей, что придумала любовные забавы и ночами спускалась на ложе к околдованному страстью к ней Сян-вану, проливаясь дождём, а утром воспаряла тучкой.       Из легенды о них и появилась аллегория «забавы тучки и дождика».       Столь бесстыдный выбор имел свои причины: гора Ушань стояла посреди Янцзы, образуя под водами знаменитые Три ущелья, кои являлись идеальным местом для культивации энергии инь. Более того, расположение на самой бурной и полноводной реке Поднебесной обеспечивало девам Сяньшу естественную защиту, и, когда настали тяжёлые времена, они ограждали свою школу множеством водоворотов и водных смерчей, что не позволяло смертным приблизиться к их оплоту и обеспечивало оборону. Однако до тех времён был ещё целый век.       В годы же узурпации власти У Цзэтянь именно со школой Сяньшу императорский двор тогда заключал наибольше число контрактов на уничтожение демонов, именно их адепткам даровали высочайшее право облачаться в царственный пурпур, именно Госпоже-основательнице Сяньшу покровительствовала Небесная императрица, что позволило школе Сяньшу не только в кратчайшие сроки разбогатеть, но и дало мирянам и мужчинам-заклинателям возможность взглянуть на бессмертных красавиц не только как на падших женщин или человеческие котлы для совершенствования, но и как на уникальных специалистов, равным которым не сумеет стать ни один заклинатель-ян.       Шли годы, власть У Цзэтянь росла, и настал день, когда она провозгласила себя не вдовствующей императрицей, не регентом или соправительницей, а императором — событие, не имевшее прецедентов в истории Поднебесной!       Женщина! Взошла на престол Дракона!!!       Казалось, наступило солнечное затмение и мир канул во тьму, но именно тогда слава И Чжили вспыхнула ярчайшим фейерверком на небосводе!       Она ослепила и оглушила всех, приковала к себе всеобщие взгляды и помыслы, но так и не сумела обратиться звёздами в небесах. Нет… И Чжили не стала холодной и недосягаемой звездой — так и осталась красочно искрящимся в кромешной ночи фейерверком.       Праздничным, ошеломляющим, неподражаемым!..       И скоротечным.       Прежде «женщина», заклеймённая традиционными ценностями как слабая, робкая, алчущая соития, политически некомпетентная, развращённая и низменная, с покорным смирением ковыляла сквозь своё существование, но что теперь?!       С полноправным восшествием на престол У Цзэтянь самоуверенные и властные женщины увлеклись верховой ездой, игрой в поло, охотой, стрельбой из лука. Началась повсеместная женская вольница, мужья служили при жёнах украшением. Женщины получили право свободно и открыто общаться с мужчинами, заводить с ними знакомства и дружбу, стали собираться в политические и культурные кружки, получили право обучаться, сдавать чиновничьи экзамены и заседать на собраниях, становились секретарями, командирами войск и даже военными советниками! На свет вышли женщины-историки и поэтессы, учёные и чиновницы!       Их величавые манеры и грациозную мужественность воспели лучшие поэты эпохи! Статные и крепкие, полнокровные и пышущие здоровьем красавицы стали идеалом, потеснив канонически воздушных, хрупких и почти бесплотных дев прошлых эпох.       На смену вуалям-мили, что скрывали женское тело до пят, оставляя лишь вертикальную прорезь, дабы не смущать разумы добродетельных мужей, пришли жуцюни из газа и полупрозрачных шелков, пришли обнажённые плечи и руки, глубокие вырезы, оголяющие ложбинку груди.       Пришли штаны. Женщины надели штаны!       Пресловутые добродетельные мужи обливались горючими слезами и рвали волосы на головах, носились повсюду с криками, что скоро куры запоют петухами, что небеса поменялись с землёй местами и их всех ждёт крах!!!       Началась массовая мужская истерия.       У Цзэтянь же, не будь глупа, опиралась не на недовольное ей априори чиновничество, а на религию и армию. И если со стороны первого это проявилось в невиданном доселе возвышении буддизма, то вот со вторым она шла проторенной дорогой войны, ступавший по коей Ван Илян повстречал его.       Молодому воину было девятнадцать, и он — вчера завершивший обучение в стенах школы Байчжань с отличием — был взят на службу императорскому двору с пожалованием должности командира отряда дворцовой стражи.       Ветеран четырёх войн в свои юные годы, он на свою беду участвовал в проигрышной военной кампании против Когурё, когда из трёхсот пятидесяти тысяч воинов домой не вернулось и трёх тысяч. Командир Ци хотел хоть ненадолго смыть с рук кровь, заглушить терзающую боль, заставить память покрыться слоем пыли времени и отдохнуть душой, оставшись на предложенной дворцовой службе, но вместо этого душу потерял:       Она — самая желанная и прекрасная женщина в глазах мужей Поднебесной, всеобщая мечта и несбыточная грёза, полная любовного томления, сладострастная фея! — пышно и весело отмечала вековой юбилей в императорском дворце на торжестве в свою честь, сидя на почётном месте.       Иные собравшиеся расселись по чину и положению. Пируя среди самых именитых гостей, бессмертный мастер Ван держал в руке серебряную чарку в форме цветка лотоса и, поднося ту к губам, наблюдал за действом. Ван Илян понимал, что влюбляло мужчин в И Чжили. При взгляде на неё в центре торжества в его разуме сами собой рождались стихи:       Так душисты ланиты её, будто слив лепестки,       Так нежны её пальчики, словно бамбука ростки,       Так изогнуты брови — как дымчатой ивы листки.       От фонарей в пышно украшенном саду было светло как днём. Повсюду стояли парчовые ширмы, шатры с газовыми занавесями, инкрустированные перламутром низкие столы с серебряными кубками, кои наполняли наряженные в шелка рабыни.       Как весеннего моря волна её блещут глаза,       Черней воронова крыла оплетает причёску коса.       Курился благовонный аромат в треножниках, повсюду стояли слуги с опахалами из бананового листа или пера павлина. Вся утварь — сплошь из серебра и хрусталя. На чеканных блюдах яства — дракона запечённая печень и рядом феникса жареные потроха. На подносах грудами разложены финики и груши, нежное благоухание вина струилось из кувшинов, лилось полноводной рекой, играло яшмою текучей. Густой аромат плыл над столами, кружил голову, пьянил!..       Что ни глоток — то медяков десяток тысяч, что ни укус — то слиток серебра!       Дворцовые девушки музыкой и пением услаждали слух пировавших, приглашённые актёры и циркачи радовали их взоры, в воздух то и дело возносились заздравные тосты!       Черепаховый серпик луны служит шпилькою ей,       Нежной кожи отливы предутренней зорьки алей,       В целом мире не сыщешь красы для поклонников злей.       Многие смотрели на И Чжили, смотрели восхищённо, влюблённо, жаждуще и алчуще, но были те, кто вовсе не отводил глаз от красавицы, — заклинатель в златотканых одеждах, что восседал подле Ван Иляна, с тяжёлой челюстью и тяжёлым взглядом из-под фениксовых бровей.       Глава Цветочного дворца — школы, возникшей и стремительно возвысившейся в быстротечную эпоху Суй, что была до Тан, — скользил взглядом по изгибам скрытого тончайшими пурпурными шелками совершенного тела. Ведь малейшее движение — вздымается юбка и птахи в глициниях, расшитые пером павлина, порхают.       О, пусть в горах Ушань свиданье с феей длится вечно!..       Сама мечта о том волнует бесконечно. — Хороша? — не сумел удержаться от вопроса Ван Илян, на что Глава Цветочного дворца виновато развёл руками и признался: — Бессмертная Красавица — само очарованье, Бессильно здесь любое описанье.       И, указав чаркой в её сторону, усмехнулся, закончив импровизированный стих: — Вздыхает по повесе молодом, Чтоб с ним развлечься за полночь тайком.       И верно: радующаяся, словно дитя, виновница торжества игриво перешёптывалась со счастливцем, которого она собиралась увлечь к себе сегодня ночью в покои, словно на террасу Янтай.       Бьют вечернюю стражу — тайной встречи намечен срок.       И запел в золотом терему серебристый рожок.       И Чжили в голову не приходило повернуть голову, чтобы посмотреть на молодого командира стражи с седыми висками, всё празднество не сводившего с неё распахнутых глаз.       А тот взирал на неё, пунцовея щеками, словно на ожившую фею горы Ушань.       Лишь один раз наградила она его взглядом: когда за полдень выскользнула за дверь, поманила пальчиком дежурящего неподалёку командира Ци: «Ах, какой вы серьёзный, ну, не глядите на меня так укоряюще. Люблю военных, но у вас уж больно взгляд строгий», — и попросила его как-нибудь незаметно увести своего любовника. В благодарность за тихое согласие прижалась к плечу своим пышно мягким телом, чмокнула в щёчку устами, что благоухали орхидеями, и иволгой упорхнула обратно в свои покои, чтобы отдохнуть после ночи утех. Да.       Перекрестья подушек — жарких ласк кружева.       Не уйти никому от её колдовства.       Когда солнце уже к горизонту клониться начало, устроили леопардовую охоту, и там сопровождавший двор командир не мог оторвать взора от девы, что держалась в седле как влитая и загоняла дичь с мастерством матёрой хищницы.       С тех пор командиру Ци фея горы Ушань являлась словно чускому Сян-вану — да всё во снах.       Через два года службы во дворцовой страже он отправился на начавшуюся войну.       Победоносная, она позволила империи вернуть многие прежде утраченные территории Тибета, но командир Ци, возглавлявший пехотные войска, вернулся оттуда с заметной проседью. Впервые подошедшая к нему на празднике И Чжили поманила его за собой, чтобы переплести волосы.       Получивший повышение до командира конницы, он вскоре вновь ушёл на войну — на сей раз с тюркютами и киданями на север, но затем конфликт с Тибетом обострился и его с войском перекинули в западные горы. Ван Илян когда открыто, когда тайно участвовал в некоторых из этих битв и уже с привычным равнодушием смотрел, как катапульты размазывали людей по земле, превращая тех в лужи мяса и крови, как от ударов мечей из людских животов валились сизые внутренности, с глухим стуком оземь падали отрубленные ноги и руки, кровь заливала траву и на жаре смердела. В лагере после битвы неизменно жужжали мухи, пахло гноем и в воздухе стояло стенание. Дымились погребальные костры, где сжигали погибших, однако командира Ци Небеса хранили.       Он был «истинным полководцем», впитавшим в себя дух «Шести секретных учений».       Зимой не носил меховых одежд, летом не обмахивался веером, а в дождь не устанавливал над собой балдахина. Знал холод и жару, в которых пребывали его солдаты. Когда отряд продвигался по ущельям и препятствиям или перед ним была болотистая местность, сам делал первый шаг. Ложился спать только после того, как все его люди расположились в лагере, зная их усталость; садился есть со всеми только после того, как повара приготовили пищу на весь отряд.        И потому, когда солдаты из отряда командира Ци слышали звуки барабана, зовущего их в бой, они были счастливы, а если слышали звуки гонга, ознаменовавшие отступление, — недовольны. Когда они атаковали высокие стены или переходили глубокое озеро под градом камней и стрел, соперничали, чтобы первыми взобраться на стену. Когда ударяли обнажённые клинки, они соперничали за право идти первыми. Это было не потому, что подчинённые любили смерть или находили удовольствие в том, чтобы быть ранеными, но потому, что возглавлявший их командир Ци знал их жару и холод, голод и сытость, труды и лишения.       Его редкие, но всегда триумфальные возвращения из военных кампаний ко двору пышно отмечались, и Ван Илян постоянно был в числе приглашённых. С каждой пережитой войной на командира Ци было всё тяжелее смотреть.       Обладающий всеми важнейшими достоинствами полководца — мужеством, мудростью, надёжностью, человечностью и преданностью — он бы никогда не возглавил армию и не стал полководцем, не поднялся выше своего чина, потому что обладал единственным недостатком, недозволительным воину:       Командир Ци был человечным, но не способным разрушать.       В двадцать семь его в шутку прозвали «Буланым» за собранные в конский хвост чёрные волосы, которые от корней росли седыми. Война, бывшая всей его жизнью, была и его нескончаемым Диюем.       И Чжили, не пропускавшая ни единого дня, когда он ненадолго задерживался во дворце, остававшаяся там до самого его ухода и бывшая подле командира Ци сама не своя, беседовала с ним о чём угодно, только не о битвах, приглашала на императорские охоты и увлекала с собой на охоты за демонами, а он молча соглашался, смотрел на неё влюблённо, с безумной надеждой на взаимность, чтобы утром её полной луны увидеть, как из заветных покоев уходит очередной восторженный любовник.       Годы спустя он рассказывал, что с войны возвращался к ней.       К той, что была его миром — в обоих смыслах этого слова.       Возвращался, чтобы видеть её с другими, всегда с другими и, постучав костяшками по косяку, просить по традиции заплести ему причёску на день, так что И Чжили не могла отказать и звала к себе, отказывая лишь после той самой ночи.       К тому времени Ван Иляну, возглавлявшему миротворческое посольство, удалось заключить мир с тюркютами, преподнеся им многочисленные дары от императорского двора, и тюркюты уже сами сосредоточили внимание на киданях, благодаря чему позволили Поднебесной избежать заключения перемирия ещё и с ними. На Тибете ни с того ни с сего вспыхнули внутренние междоусобицы, и на границах всё стихло.       Командир Ци, пусть и не смог сохранить ни единого чёрного волоса, сумел оставить за собой главное — жизнь.       При встрече командир Ци задал бессмертному мастеру Вану, знающемуся с И Чжили, два вопроса. Первым стал: «Как добиться Госпожи-основательницы Сяньшу?» — на что беззлобно рассмеявшийся Ван Илян посоветовал найти женщину более доступную. Этой добиваются слишком многие, а она не желает быть ничьей. Второй вопрос: «Во сколько лет вы начали развивать дух?» Услышав ответ, командир Ци произнёс, что ему сейчас столько же. Так может ли он стать бессмертным? Ответ прозвучал утвердительно.       Да, ему удалось развить золотое ядро чуть меньше чем за век, и пускай Ван Иляну в своё время удалось сделать это втрое быстрее, подобный результат мог считаться успешным.       Но он в очередной раз напоминал, почему в школах обучают детей, которые достигают цели за какой-то десяток лет, а некоторые, при наличии подходящих условий, и вовсе за год.       Тогда же задавшийся новой целью командир Ци с почётом покинул службу в имперских войсках, забрезжив первыми яркими лучами выходящего из затмения солнца.       К тому времени фактически правившая страной пятьдесят лет У Цзэтянь на восемьдесят первом году жизни под давлением двора отреклась от престола, позиции школы Сяньшу пошатнулись, пусть всё ещё были крепки.       Луна по-прежнему скрывала солнце, бросая тень на Поднебесную и обращая день — ночью.       За Троном Дракона находилась тогда сначала невестка бывшей женщины-императора — жена возведённого на престол императора, который был столь безволен, что и слова против неё сказать не мог, — следом их дочь, а затем дочь самой У Цзэтянь!       С восторгом наблюдающий за творящимся безумием Ван Илян именно тогда начал восстанавливать отношения с И Чжили, чьё слово при дворе значило едва ли не больше его собственного. Начал задумываться о большем. Он симпатизировал ей, уважал и восхищался её умом, но его чувства были исключительно прагматичными, пускай сознание посещали мысли связать свою жизнь с этой женщиной. Однако её норов порой доводил до красной пелены перед глазами и трясучки — а трижды преклонять колени, чтобы потом жить как кошка с собакой…       Не всякая симпатия и даже дружба непременно должна заканчиваться облачением в красные одежды.       Порой лучше просто общаться.       Именно поэтому в те годы Ван Илян, как и прежде, предпочитал порою скрашивать ночи в устланной ароматными травами и парчовыми коврами пещере Мэйинь.       Пусть та и была демоницей-соблазнительницей, но её обходительность и обворожительность вкупе не с покладистостью, но гибкостью сперва не дали ему добить её на ночной охоте, а позже привлекли интерес, равно как и её качества собеседницы и неисчерпаемого источника сведений о царстве Демонов.       Даже И Чжили, имеющая возможность без последствий проникать на земли врага, не была способна получить информацию из глубин пещер цзюней.       Зато эта женщина была способна одновременно управлять школой, несмотря на все те палки в колёса, которые ей вставляли праведные мужи-заклинатели. Эта женщина — самая желанная гостья при дворе правящих регентш, императриц и принцесс, что в действительности руководили Поднебесной при муже-сыне-брате.       Однако солнечное затмение не вечно: на престол взошёл решительный молодой император, в государстве появилось единое Небо, и на том череда женщин-правителей пресеклась.       Тот самый император, на старости лет которого разразилось кровавое восстание Ань Лушаня, при котором клан Лю лишился Янчжоу и княжеского титула, тот самый, к которому Ван Илян ворвался с оголённым мечом, при котором было заключено два Договора мира и родства, стороной в одном из которых выступала княжна Йаглакар Саният!..       В молодости глубоко образованный и целеустремлённый, император стремился утихомирить волнения в стране, восстанавливал её после долгих лет войн, провёл ряд успешных реформ, ограничил расходы своего двора, что позволило в каждом селе открыть школу, при нём в обороте появились первые бумажные деньги, был завершён Свод законов!       Его фатальная ошибка заключалась лишь в одном — был учреждён пост генерал-губернаторов.       Тех самых, из которых происходил Ань Лушань.       Тех самых, что ныне раздирали империю Тан на части.       Тогда он лишь вступил на путь своего неоднозначного, долгого, почти полувекового правления, но начало его, безусловно, ознаменовывалось славой государя и благоденствием народа. Диск дневного светила вновь показывался из тени затмения, солнце вновь залило землю дневным светом.       Луна Сяньшу таяла в Небесах.       И Чжили было всё тяжелее нести на себе бремя управления школой, пропажи дев участились в семь раз, и оттого их наставница потеряла сон и покой, но Ван Илян видел, что дни её школы сочтены.       Сяньшу — закономерный продукт своей эпохи и исторический феномен, что не мог возникнуть ни до, ни после. И её существование в исконном виде являлось невозможным, как бы И Чжили того ни желала, ведомая сутью творца.       Только избавившихся от патриархального гнёта девушек загнали обратно во внутренние дворы, словно скотину после выпаса, улицы запрудили достопочтенные отцы семейств, обвинявшие потаскуху в развращении своих сестёр и дочерей. Иных бессмертных красавиц хватали прямо посреди дня и силой волокли в судейскую управу, чтобы там узнать, чья она, и вернуть в родные стены.       Одновременно с этим число абитуриенток в девы Сяньшу возросло, как никогда. В этом не было ничего удивительного, ведь, если прежде женщины практически век были вольны и в мирской жизни, теперь они могли сохранить свою самостоятельность либо в обличие монахинь, либо бессмертных красавиц.       И Чжили не справлялась.       Её порицали, её стыдили и поносили, без страха гнали, как шлюху, из приличных заведений, над ней насмехались, на неё клеветали и обвиняли даже в том, к чему она не имела ни малейшего отношения. На ночных охотах пропадали лучшие девы, а новые ученицы требовали множества сил. Своих ей не хватало, а извне никто не стремился помочь. Столько лет плывя против течения общественного мнения и догматов, И Чжили начала захлёбываться и идти ко дну.       Тогда, отчаявшаяся, она впервые пришла на Цинцзин за помощью.       Ван Илян, заседавший на собраниях с высшими советниками и императором в числе бессмертных мастеров, входил в комиссию по составлению нового законодательства. Выслушав едва заставляющую себя говорить Госпожу-основательницу Сяньшу, что мяла в руках нагрудную ленту, бессмертный мастер Ван помог ей: продвинул законопроект, запрещающий препятствовать лично-свободным людям в становлении на стезю заклинательства.       Идея была единогласно одобрена Союзом бессмертных, и подпавшие под действие нового закона девы Сяньшу вернули себе возможность безбоязненно выходить на улицу и набирать на обучение девочек, а иных дев частично удалось уберечь протекцией Цанцюншань, на которую он с трудом уговорил Главу школы. Хотя тот, как Ван Иляну прежде казалось, был весьма заинтересован в бессмертных красавицах.       Возможно, то было лишь заблуждением. Как знать.       Ясным днём медленно восходящее солнце достигло своего зенита — школу Байчжань возглавил Главный мастер Ци.       Долгая агония школы Сяньшу, растянувшаяся не на один десяток лет, завершилась в тот полдень похищением её основательницы, пришедшим к ней спасением в лице будущего мужа и ходатайством лорда Цинцзин о её присоединении к пикам Цанцюншань.       Долгожданное избавление от гнезда разврата в глазах патриархального общества и закостенелых бессмертных мастеров.       Безутешное и неизбывное горе для Госпожи-основательницы Сяньшу.       Закономерный итог в глазах Ван Иляна.       Для него, наблюдающего за ходом истории с высоты прожитых столетий, происходящее было ожидаемым, однако относиться столь спокойно он мог не ко всему:       Дряхлеющий император на шестом десятке лет до беспамятства увлёкся красавицей Ян-гуйфэй, которую потомки причислили к сонму Четырёх великих красавиц. Празднества во дворце стали устраивать всё чаще и чаще, и они становились непомерно роскошными. Отныне душа престарелого императора в большей степени проявляла заботу о том, чтобы развлечь и каким-то образом изумить юную возлюбленную, чем о том, как управлять империей.

С красавицами горе — они полны коварства:

И рушат города, и покоряют царства!

      Потомки воспели в веках их историю любви.       Современники поносили худшими словами за уничтожение страны. За реки крови и гибель половины подданных.       И, как это всегда в истории бывает, место имело и то, и это. Факт: была юная красавица, был немолодых лет император, и между ними вспыхнул такой пожар, в огне которого запылала целая империя…       Всё закончилось известно чем: возлюбленные бежали из дворца, началось безвластие. Ян-гуйфэй обвиняли в тёмном колдовстве, будто она приворожила императора, свела с ума, а неописуемую красоту свою поддерживала с помощью снадобья из человеческой крови. Ярость толпы доходила до того, что они хватали на улицах ту или иную бессмертную красавицу, уличая её в том, что она и есть скрывающаяся Ян-гуйфэй. Безумие едва не доходило до самосуда.       Восстание, пронёсшееся по Поднебесной губительным моровым поветрием, утихло, когда скрывающемуся императору было уже семьдесят два года, и он был вынужден отдать свою возлюбленную в жертву разъярённым воинам. В глазах Ван Иляна сей момент лишал их историю романтической образности, но главное — Ян-гуйфэй была задушена в деревенской кумирне, её голова насажена на пику и выставлена на обозрение ликующей звероподобной толпе, а в Поднебесной настало спокойствие.       Солнце империи Тан начало свой долгий, но неизменный путь к закату.       И сейчас поколение «И» наблюдало за последними его отблесками, что кровью павших в минувшей войне стекали к линии горизонта.       Отведя взгляд от угасающего неба, И Чжили спросила у задумчивого Ван Иляна: — Помнишь, ты говорил, что истории свойственна многофакторность, а людям — желание всё упрощать?       Лорд Цинцзин, множество раз за свою жизнь убедившийся в истинности этой фразы, кивнул. — Я бы перефразировала: развитию человеческой личности и судьбы свойственна многофакторность, но люди вокруг цепляются за отдельные факты и судят тебя по ним. — Люди любят судить, — с неприязнью изрёк Ван Илян. — Считают себя правыми на это. — А ещё люди любят давать оценку и мерить категориями «хорошо» и «плохо», — добавила И Чжили, болезненно растянув губы.       Усмехнулась. — Взять меня. Меня могут оправдывать, говорить, что я в свои четырнадцать была юна и влюблена, моей наивностью воспользовались и сломали мне судьбу. Что я ничего не могла сделать ни одному из своих господ в услужении. Что я пошла за обозами, потому что мне некуда было податься. Братья — кто сгинули на войне, кто не желал видеть меня на пороге дома, а мне, никому не нужной без медяка в кармане, без покровительства семьи и шанса выйти замуж самостоятельно, было некуда податься в мире, где женщина либо благонравная жена, либо падшая женщина.       Когда дрова ты рубишь себе —       Ты рубишь их топором.       И если жену изберёшь себе —       Без свах не возьмёшь её в дом.        Не просто стихи — закон, закреплённый в канонах. А какая может быть сваха у попользованной хозяевами служанки, от которой отвернулась семья? Кто эту сваху позовёт, кто ей заплатит за услуги?       И, несколько раз глубоко вдохнув, чтобы успокоиться, продолжила: — Я не была настоящей совершенствующейся, я не могла перестать спать с мужчинами и поглощать их ци, потому что едва бы та ушла из моих меридианов, я начала бы стареть, а когда мне было больше шестидесяти, я могла умереть. Я потратила слишком много лет на то, чтобы изобрести медитации с энергией инь, способ, как развивать золотое ядро без соитий, что требовались мне для достижения бессмертия.       И, сгорбившись, просипела: — Я шла по иному пути и не могла сойти с него.       Жаждущей продолжить жить, к тому моменту уже создавшей самодостаточный способ культивации инь, не зависящий от энергии ян, Госпоже-основательнице Сяньшу так и не довелось испробовать его на себе, ведь в том возрасте культивация была для неё невозможна.       Нельзя совершенствовать тело и дух, что уже должны быть мертвы.       Поглощая чужую ян-ци и сумев прожить дольше века, что отведён смертному, но так и не обретя бессмертия, она застыла на опаснейшей грани уничтожения души. — Я не принудила и не убила ни одного из своих мужчин, даже не травмировала их духовную систему, но сама подала похотливому старику идею с развитием золотого ядра посредством парного совершенствования. Сама…       Как Жёлтый император обрёл бессмертие, познав тысячу двести дев, так И Чжили добилась цели, взойдя на ложе. В её объятиях побывал: — Тысяча двести один мужчина. — Почему «один»? — запнулся Ван Илян. — Должно быть ровное число.       Сбившаяся с минорной ноты И Чжили подняла на него непонимающий взгляд. Изогнула бровь. Дёрнула уголком губ и, закатив глаза, со вздохом пояснила: — Потому что ты умудрился довести меня до последнего предела, сбил счёт, и мне для достижения бессмертия понадобилось на одного мужчину больше.       Откашлявшийся Ван Илян разумно молчал.       Всё же их мимолётную близость нельзя было назвать прелюбодеянием, ведь она приключилась за век до рождения что сяо Лэ, что Ци-шиди, в те далёкие времена, когда И Чжили и Ван Иляну супружество казалось очень-очень смешной!.. Но дурной шуткой. Впоследствии, многие десятилетия, даже века спустя, они сошлись на том, что между ними ничего не было, а если что-то и было, то давно и неправда.       Ван Илян точно знал, что сяо Лэ не знала мужчин, кроме него, и… Это упрощало задачу.       В чисто мужских разговорах за вином и креветками он всегда советовал Ци-шиди не падать духом и вообще не падать, если осознаёшь, что не можешь. Его советы исходили исключительно из логических соображений:       Сложно удовлетворить в постели женщину, у которой до тебя был тысяча двести один мужчина и, как случайно выяснилось, один пик наслаждения. При том, что старались все!       Ван Илян на собственном опыте знал, что заветная цель вполне реальна, но в силу объективных фактов не мог поведать лучшему другу источник своей осведомлённости, поэтому на словах уверял Ци-шиди: пускай его любимой наслаждение доставить сложно!..       Но можно.       Поверь.       Он догадывался, что их жёны наверняка обсуждают смежные темы, но вот И Чжили точно знала о том, что раз в пару месяцев лорды Цинцзин и Байчжань пропадают с пиков Тяньгун и искать их нужно в винных лавках на Кривой аллее, за которой сразу начинался квартал Ветра и луны с его ивовыми беседками, возле которых поросли цветы из дыма. Информированность шимэй доказывали случаи, когда отдыхающих лордов от её лица звали переодетые адепты. Сяо Лэ о своей осведомлённости никогда и никак не намекала.       Если же так случалось и отдых требовалось прервать, лорды отсылали адепта обратно, досматривали представление ровно до того момента, как танцовщицы первый раз приспускали полупрозрачные накидки с плечиков или оголяли ножку до середины бедра, допивали вино, вставали с мест и расплачивались, чтобы улететь к жёнам.       Сама носящая повседневную одежду едва ли не более открытую, чем те танцовщицы, И Чжили продолжила и, точно вся переменившись, сделала тон ядовитым и презрительным: — А можно сказать иначе. Сказать, что я малолетняя дура, которая повелась на уговоры повесы и сама виновата, что я опозорила родителей и никому была не нужна в роли жены, что я веками считала слияние тел чем-то неважным, простым перепихом, способом расслабиться и напиться чужих сил, что я старуха, жаждущая за счёт юнцов продлить молодость! Что я испортила жизнь старшему сыну, не состоялась как мать и пыталась оправдаться в своих глазах, а потому пожелала второго ребёнка, который на самом деле был никому не нужен. Что и ему я сломала жизнь! Что я ломала его ради якобы любви, а на самом деле под любовью и балованием скрывала личные травмы.       И, качая головой в такт словам, завершила: — Люди судят. Люди оценивают.       И люди говорят:       Она — народная героиня, добившаяся для женщин всей Поднебесной возможности жить свободней, чем прежде, прав, о которых они прежде никогда не мечтали.       Течная сука и потаскуха, которую все кому ни лень валяли по простыням.       Основательница школы, чьи адептки имеют те же права, что и мужчины.       Мать-уродка, лишившая родных детей детства и «из любви» калечащая их.       Гениальная создательница отрасли заклинательства, спасшей бессчётное количество жизней.       В отличие от Ван Иляна, что кропотливо вымарывал страницы своей истории и скрывал истину о себе, от сяо Лэ, чьи бурные воды нрава были закованы подо льдом манер и ритуалов, и уж тем более от своего мужа, которому нечего было скрывать, И Чжили искренне и исступлённо кричала в лицо строгому мирозданию: — Судите! Хулите, хвалите и проклинайте! Я не жалею ни об едином прожитом дне! Я не отрекаюсь ни от чего, что со мной было! Не отрекаюсь, иначе я не была бы собой!!!       Так что же Ван Илян упустил? Что проглядел, на что закрыл глаза? И в какой момент? Быть может, когда сам влюбился? Нет, обезумел…       В глазах Ван Иляна И Чжили всегда Женщина с большой буквы. Женщина, живущая своим делом. Идущая наперекор обществу. Отстаивающая свои идеалы, свою свободу, своё равенство с мужчинами. Женщина — своенравная, пробивная и волевая. Возглавляющая пик вольнодумных и свободолюбивых заклинательниц-воительниц, что находились буквально на грани истребления.       Она оказалась сломлена и разбита — никто не спешил ей помочь.       Ван Илян столько лет был свято уверен, что её последующий жизненный путь в школе Цанцюншань избран по своей воле, но, увлечённый до беспамятства предметом собственного вожделения, отвернулся от доброй подруги, что в те годы спасла его от величайшей ошибки и помогла наладить отношения с сяо Лэ, когда сама не могла разобраться с собственной жизнью.       После похищения и спасения она сблизилась с лордом Ци, проводила с ним всё свободное время, делила подушку, но менять ничего не хотела. Просто хотела быть рядом с ним. Чтобы он был рядом с ней.       Она любила его. Считала себя недостойной его, иначе не было бы тех сорока лет до их свадьбы, не было бы их счастья с отчётливой нотой печали сейчас. Но в своём стремлении уберечь его распалила лишь больше.       Лорд Байчжань — глава школы и пика, чьим фундаментом являлось конфуцианство, — с младых ногтей был закалён и искалечен множеством войн, сотню раз он вышел победителем из сотни битв, он командовал сотнями подчинённых, он не знал ни поражений, ни возражений, был заклинателем и, как любой заклинатель, являлся охотником.       Ван Илян знал это. Считал забавным то, как друг привносил свои военные замашки в личную жизнь. Он помнил их обсуждения, помнил стратагему «атакующего» номер шестнадцать, помнил речи о том, что нужно преследовать цель, не давая ей передышки, когда же, в конце концов, окажется, что свобода недостижима, а силы уже иссякнут, её боевой дух будет сломлен.       Он добился заветной цели.       Спустя век со дня их знакомства, год в год, он стал мужем и отцом, обрёл мечту.       Он добился. Чего?       Не сумевшая боле сопротивляться патриархальному обществу, отвергаемая и презираемая, И Чжили стала женой и матерью, но, достигнув рук ликующего триумфатора, из яркого пламени фейерверка, в которое он без памяти влюбился, обернулась остывшим пеплом.       Жаждал? Получай.       Ван Илян всегда был уверен: учить легче, чем переучивать; строить легче, чем перестраивать.       Волею И Чжили он сам возводил свои отношения и брак с сяо Лэ по камушку, медленно, но так, что спустя век, когда они вступили в брак, их связь пусть и продолжала развиваться, но была надёжна, подобно закалённой стали, — в то время как у их друзей в день бракосочетания и рождения первенца отношения рухнули.       Потребовались долгие годы и многие силы, взаимное желание, чтобы разобрать завалы, очистить место от щебня, песка и пыли, выравнять землю, пережить иные беды, чтобы уже в новом доме завести младшего сына и дочь — желанных и любимых, — но не найти места старшему ребёнку.       Ребёнку, перечеркнувшему прежнюю жизнь матери. Ставшему олицетворением краха её надежд, клеткой, от которой она столь долго бежала, не разбирая дороги, причиной невольного ухода с пика Сяньшу, бывшего её любимым созданием. Её детищем.       Глядя вслед неспешно уходящей домой И Чжили, Ван Илян желал верить в то, что сегодня она всё же достаточно счастлива. Она преподавала на обоих пиках, постоянно бывала на ночных охотах, была вольна в том, что делать, куда идти и в чём. Она была столь же прекрасна, как и в юности, и для своего мужа она была единственной любовью.       Возможно, в общей судьбе И Чжили и Ци Июна всё могло случиться иначе.       Они любили друг друга.       Они хотели быть вместе, жили душа в душу.       Защищали друг друга, как могли и считали нужным.       Но над ними обоими довлели нормы морали и мнение общества.       И потому иначе быть не могло. Не было выбора, не было возможности избежать грязи и пересудов, решить проблему так, чтобы это устроило всех и целиком! Вместе или раздельно, супругами или любовниками — они бы заплатили цену за любое своё решение. Жертвы были неизбежны.       Один расстался со своей репутацией, вторая — со свободой, но, оклемавшись от прошедшей над их головой бури, они безоблачно любили друг друга, были поглощены своим делом, и оба искренне считали, что отделались малой ценой.       А настоящей жертвой стал ребёнок.