Беззвучный режим

      Выйдя от Ван Иляна в полном раздрае, не знающий, куда ему теперь идти, Шэнь Цинцю оказался пойман слоняющейся в паре шагов от крыльца Цяо Мянь. — Ты ждала?       Увидев кивок старшей ученицы, он разглядел в лучах заката: «Мне необходимо проводить тебя до комнаты. Идём, поздно уже».       Пройдя по тому же пути, что и до Бамбуковой хижины, они по краплёной перламутром вечерней росы траве дошли до ученического общежития. Листья косо летели по ветру. Уже темнело и в местами распахнутых окнах зажглись светлячки-огоньки, в вечернем сумраке они бросали на траву длинные полосы жёлтого света.       Пальцы коснулись перил. Поднявшись по уличной лестнице на второй этаж, Шэнь Цинцю заметил тонкие бурые полосы на стенах от стекавшей после дождей с карниза воды. С лёгким волнением толкнув дверь и пропустив вперёд благонравно приподнявшую полы одеяний Цяо Мянь, он ступил следом. Сердце стучало чаще привычного. Освещённый бумажными фонарями широкий коридор с дверями по обе стороны радовал достаточным расстоянием между теми дверьми, под которыми виднелись полоски света. Значит, комнаты довольно большие.       Пройдя по сотканному вручную тёмно-зелёному ковру и толкнув одну из дверей в конце коридора, Цяо Мянь произнесла: «Вот твоя комната на ближайший год. И твой сосед».       В комнате перед зеркалом прихорашивался Хэ Син.       Шэнь Цзю облегчённо выдохнул. Он с трудом представлял, как будет постоянно жить с кем-то из парней в одной комнате, но Хэ Син… Может, да нет, почти наверняка они смогут ужиться: знакомы уже сколько? Три года почти — да и общаются хорошо, до этого на миссиях даже в одной палатке ночевали.        Ещё больше обрадовало то, что комната оказалась разделена экраном с деревянной рамой и шёлковым полотном в центре, на котором красовался живописный пейзаж в стиле «цветы и птицы».       У Му Цинфана в приёмном покое стояли ширмы с похожими…       Приветственно кивнув нерешительно переступившему порог Шэнь Цинцю и невнятно зашевелив губами, в которых была зажата заколка для волос, Хэ Син опустил одну из рук, что удерживали причёску, и, освободив рот, произнёс: «Привет, говорю. Я тебя ещё утром ждал, даже пол вымыл. Да отстань, Цяо-Цяо, без тебя знаю, что это наша обязанность, но раньше-то мы бы мелких к общественным работам привлекли».       То есть уборка у старших добровольно-принудительно возлагается на плечи младших? Учтём.       Указав на пустующую половину, Хэ Син пояснил: «Это твоя кровать. Твой платяной шкаф, два шкафа для книг — не смотри, что они большие, через неделю в них не будет места, — рабочий стол, стул, тумба, зеркало, столика для гуциня нет, Учитель сказал, тебе не надо. Всё остальное докупаем сами, если хотим, хотя тебе может ещё что выдадут. Постельное бельё и полотенца меняют раз в неделю, форму сдаём в стирку так же, если испачкали раньше, стираем сами». — Я знаю, — перебил его словопоток бывший ученик Аньдин.       Хэ Син умолк, а Цяо Мянь понятливо дёрнула чуть вздёрнутым носом.       Припоминая, как он три года назад плевался при виде одежд с Цинцзин, которые тележками свозили на Аньдин для большой стирки, Шэнь Цинцю ощутил уже не раздражение, а злорадство.       И, Небеса, да — мечта!       Пологи над кроватями, неужели?!       Долой комаров и москитов, долой расчёсанные летом укусы!       Муслиновые, они ниспадали вокруг обеих кроватей, держались на шнурах, которые цеплялись медными крючками, что крепились к деревянному потолку тёплого медового оттенка. Все стены были обиты той же древесиной, если только не украшены свитками и декоративными полками, которые на половине Хэ Сина были заставлены искусными фарфоровыми вазами с голубой росписью и статуэтками.       И музыкальными инструментами.       Разглядывающий их Шэнь Цзю смотрел на пространство между платяным шкафом, где была открыта одна дверца, и кроватью, и там всё было уставлено — чуть ли не завалено — двумя гуцинями разной формы, двадцатипятиструнным сэ, который вполне сошёл бы за снятую с петель дверь, жуанем, лунным цинем, варварскими и недостойными для ученика Цинцзин эрху, пипой, простонародным гучжэном!.. На книжных полках между свитков лежали несколько сяо из бамбука и нефрита, дицзы!..       Он попал в Грушевый сад?       Пройдя по однотонному зелёному ковру и опустившись на заправленную зелёным же покрывалом кровать, с трёх сторон огороженную резными перилами с растительным орнаментом, Шэнь Цзю погладил сложенные стопкой простыни, обвёл удовлетворённым взглядом просторную комнату в медово-зелёных тонах с вкраплениямии белого и спросил: — Кто жил с тобой прежде?       Экран стоял не вплотную к располагающимся напротив окна столами, так что соседа было видно. Продолжив колдовать с волосами, Хэ Син невнятно ответил, рассматривая своё лицо с разных ракурсов: «Так только …еехали же. Какие у меня ужасные синяки под глазами. Нужно купить более плотные белила. И ты не подумай ничего, я вообще не против, но я был уверен, что жить буду один, ко мне подселяться никто не хотел».       Из-за того, что трещишь без умолку? — Из-за музыки? — озвучил Шэнь Цзю, который сам никогда не был знаком с проблемой шумных соседей, но смутно помнил, как мать Шэнь Юаня регулярно устраивала разборки с соседкой, что училась в консерватории и тренировалась на пианино по ночам.       Его догадка оказалась верной.       Начав наматывать прядь на подогретый над жаровней стальной валик, Хэ Син пояснил: «Я тренируюсь вечером около стражи, помимо послеобеденных занятий в учебных залах. Раньше приходилось заниматься в беседке, потому что в спальне в меня бросались подушками».       Взглянув на фарфоровый валик в изголовье кровати музыканта, Шэнь Цзю представил, сколько травм головного мозга получал Хэ Син во имя искусства, в то время как его соседи жаждали тихого сна.       Пришла мысль, что случилось бы, кинь Лю Цингэ в кого своей подушкой, но её Шэнь Цзю судорожно отмёл прочь!       Между тем, не обращающий внимания, следят за его речью или нет, Хэ Син, которого, кроме как во время приснопамятного случая с грибами-визглянками, никогда не смущала глухота Шэнь Цзю, продолжал чесать языком, не говоря ничего особо важного, хотя раньше бы растрезвонил всё и обо всех, но сейчас рассказывал всего лишь: «Все, кто здесь преж… жили, ожидают экзамен на становление адептами. Им позволили жить в поселении адептов по трое, потому что в домах по три спальни, и они зимой будут сдаваться. На второй год сразу, без экзамена осталось двое. Они в третьей левой живут. У нас, кстати, девятая правая, легко запомнить».       И, заколов одну завившуюся прядь, начал накручивать следующую со словами: «Козырное место — около душевой, я его специально выбил».       Сгребя шкатулки и одёжки с постели Хэ Сина в сторону да высвободив себе посадочное место, уставшая стоять Цяо Мянь — которой Шэнь Цинцю, к своему стыду, не догадался предложить присесть — парировала: «…ырное, потому что этот вот занимает душ по шичэню, так что потом очередь растягивается на весь коридор. Когда внизу жили, вообще кошмар был, ему однажды дверь выломали».       Хэ Син отбросил «плойку»! Кудря упала на возмущённое лицо! «Ты … представляешь, …еня стресс …ыл. Я … волосы промыть не успел… в глазах — пена, а меня …в коридор выволокли, …кто ж так делает». — И что в итоге? — полюбопытствовал уловивший общий смысл сказанного Шэнь Цзю, на что Хэ Син вновь начал нагревать железный валик над жаровней, держась за деревянную ручку, и внаглую ответил: «Учитель сказал, кто помыться с утра хочет, вставать раньше надо, а не тянуться, или в пруд возле тренировочной ходить».       И, отпустив завившуюся прядь, что пружинкой заскакала напротив смазливого личика, по-лисьи заострившегося за прошедшие полгода, указал в сторону Шэнь Цинцю указательным пальцем и веско добавил: «Я с ним, между прочим, согласен. Не успеваете, значит, нужно с вечера голову мыть, я только на чистые волосы могу укладку сделать, у меня они крашенные — дыбом стоят, если…»       Цяо Мянь, которая явно намаялась со своим собратом за годы учёбы, с возмущением на лице зачастила: «Да ты же затемно душ занимаешь. Хоть бы убирал после себя. Вся бадья потом в твоих волосах, пол мокрый и в мыле».       Услышавший только начало фразы сидящий лицом к нему перед жаровней Хэ Син запротестовал: «Это не мои волосы». «Чьи тогда…».       Перестав следить за чужими препирательствами, Шэнь Цзю хмыкнул. Типичная общага.       На первом курсе в Шанхайском университете Шэнь Юань тоже мариновался в общежитии, пока не сбежал на съёмную квартиру к заканчивавшему свой последний курс старшему брату.       Глядя на кровать соседа, которая была завалена шкатулками, мешочками и коробами с подвесками и браслетами, дасюшэнами и ханьфу, Шэнь Цинцю уточнил: — Ты куда-то собираешься?       Хэ Син пояснил, назвав знакомое злачное место: «На Кривую аллею. И не нужно прожигать меня взглядом, Цяо-Цяо, это приличное место, там даже учитель бывает, я его видел».       Шэнь Цзю знал, где это, но всегда миновал Кривую аллею без остановок, сразу входя в квартал Ветра и луны сквозь Нефритовые ворота, в чьём названии прослеживалась чёткая и моментально узнаваемая аллегория. «Сегодня один из последних выходных дней, которые учитель дал всем после завершения войны, собираюсь отдохнуть в чайной, встретиться с приятелями, с девочками посидеть, попить, попеть…»       Когда внезапно Цяо Мянь махнула рукой. Взглянув на неё, Шэнь Цзю увидел: «Не верь ему. У этого повесы зазноба на пике Цюндин появилась, не знаем только кто, ну ладно-ладно, не зазноба, подружка. Вот и милуется с ней в тутах, поёт романсы».       Шэнь Цзю перевёл взгляд на не изменившегося в лице Хэ Сина и спросил: — А где Ся Фэй? — только сейчас словно бы поникший приятель повернулся и ответил: «У себя».       Более развёрнутый ответ дала старшая ученица: «…тром куда-то ускакала, вернулась с Учителем. Только тот ушёл — она в слёзы. Заперлась в своей комнате, не отвечает никому».       Шэнь Цинцю помнил о той тошнотворной сцене, когда лишившаяся чувств Ся Фэй лежала на руках этого похотливого старика, от воспоминаний о прикосновении пальцев которого к его собственной щеке до сих пор передёргивало.       Вновь взглянув на начавшего убирать волосы в причёску Хэ Сина, Шэнь Цинцю дал свою оценку его действиям: — Повесы нрав — уж больно прихотливый ручеёк, Подружка есть, а хворой даме сердца невдомёк.       Вместо ответа Хэ Син положил руку с заострёнными для игры ногтями-медиаторами напротив верхних рёбер, задумчиво потирая их, как при ноющей боли или воспоминании о ней, и в проёме чуть сдвинувшегося ворота Шэнь Цинцю заметил край бинтов. В комнате из-за жаровни было душно, и продолжающий молчать приятель толкнул окно, так что муслиновые занавеси затрепетали на лёгком ветру. Свет свечи, чьё пламя согнулось от ветра, преломился в графине, запрыгал зайчиками по столу.       На заострившееся со взрослением лицо Хэ Сина набежала тень.       Шэнь Цзю знал его с четырнадцати лет, знал чуть полноватым и болтливым, оптимистичным, пройдошливым и открытым к миру молодым господинчиком, но с конца зимы и прибытия в Цанцюн с Северного фронта они почти не виделись, а Хэ Син словно бы неуловимо изменился. Ерунда, что он к близящимся семнадцати годам вытянулся в рост, избавившись от отроческой пухлости, что округлость улыбчивого лица сменилась лисьей резкостью тонких черт, но во взгляде появилась вдумчивость, а в речах… осторожность?       Это был уже не первый случай на памяти, что удивляло, словно теперь Хэ Син взвешивал каждое слово, решая, стоит его произносить или нет. Хотелось бы знать, что столь надёжно сомкнуло ему уста.       Припоминая, сколько бед свалилось на его семью после заключения старшего брата в тюрьму, Шэнь Цзю продолжил следить за упорно молчащим Хэ Сином, которого спас случай: он распахнул рот и повернулся к двери. Нерешительно в комнату вступила бледная Ся Фэй. — Ты как? — тут же спросил переключившийся Шэнь Цинцю, на что бессмертная красавица со слабой благодарной улыбкой ответила: «Всё хорошо, я долго читала ночью и задремала днём, только проснулась. Ты тоже выглядишь уставшим. Успел отдохнуть после выступления, или Учитель Ван уже дал тебе новое занятие».       Мотнувший головой Шэнь Цинцю окинул девушку взглядом. В бледно-розовом домашнем жуцюне и топе с рукавами выше локтей и округлым вырезом, расшитым жемчугом, она выглядела заспанной. Распущенные волосы — жидкий шёлк — стекали до колен и в районе лопаток были перехвачены широкой лентой. Розовеющие глаза ещё были затуманенными, но припухли явно не от сна, а от долгих слёз. Под смытой косметикой виднелся лоснящийся шрам на щеке, цветом схожий с вываренными внутренностями. На совершенном лике, подобном припорошённому цветку сливы, с прелестью которого была способна посоперничать лишь красота весны, шрам казался осенней гнилью.       Вновь заставив себя изогнуть лепестки-губы в улыбке, она на удивление не обратилась к продолжившему убирать волосы в причёску Хэ Сину, но Шэнь Цинцю ясно заметил, как они пересеклись острыми взглядами в отражении зеркала.       Миг.       Другой.       Едва заметный кивок Хэ Сина, словно бы он склонился за гребнем, и зрительный контакт был разорван. Хм-м…       В комнате стало неудобно находиться, и Шэнь Цинцю, желая избавиться от этого чувства хотя бы ради собственного комфорта, решил начать разговор на тему, понятную всем: — Расскажите, как на Цинцзин строится обучение?       За свой недолгий и весьма странный период обучения успев понабраться знаний аж у пяти горных лордов и госпож, а долгое время и вовсе де-юре не обучаясь ни у кого, Шэнь Цзю весьма абстрактно представлял себе классическую модель обучения в Цанцюншань, а она оказалась специфичной.       Начать стоило с того, что в большинстве своём горные лорды посвящали себя высокоуровневым миссиям, которые не входили в обязанности школы и оплачивались отдельно, администрированию и личным интересам, обычно тесно взаимосвязанным с назначением их пика. Непосредственно обучение подрастающего поколения стояло после всего этого, поскольку в большинстве своём этим ведали мастера залов из числа адептов. Будучи наиболее опытными и имея самые глубокие познания в той или иной области знаний, они были практически полностью отстранены от миссий и ночных охот.       Пока Хэ Син ускакал куда-то, прихватив с постели несколько слоёв одежд, чтобы переодеться, Цяо Мянь начала пояснять: «Ни один горный лорд никогда не преподаёт все дисциплины у всех учеников. Даже Ци-шишу, успевающий уделить должное внимание каждому своему ученику, делегирует часть занятий Госпоже-основательнице Сяньшу. Кроме них, кстати, на Байчжань нет мастеров, но там в принципе большую часть времени занимает самоподготовка. Есть обратные ситуации. Лорд Бай даёт лишь несколько узкоспециализированных занятий в год, старейшина Му тоже редко занимается с учениками, ну да ты и сам наверняка знаешь, что он помогает молодым целителям уже в лазарете, но с учениками занимаются только мастера. Как ещё учат… Вот, точно. Глава школы набирает личных учеников и занимается исключительно ими».       Ся Фэй, привлёкшая его внимание взмахом руки, опустилась на кровать Хэ Сина в отдалении от соученицы и от себя добавила: «Бывает, что делят по возрасту. Наставница с ученицами без шпилек в пучках даже не встречается, ей тяжело с детьми, к тому же они её боятся. Всех младших учениц до достижения ими совершеннолетия обучает Госпожа-основательница. Только А-Ци и я были исключениями». — А старейшина Ван? — уточнил Шэнь Цзю самое важное. «Учитель идёт по четвёртому пути. Он преподаёт определённые дисциплины с первого дня на пике и до становления ученика адептом». — Какие?       Шэнь Цзю на своей шкуре убедился, что старейшина Ван может преподавать всё. Абсолютно. «Из великих искусств — игру на цине и в облавные шашки. Из свободных — философию, а именно теорию познания, толкование философских текстов, учение о бытии и учение о целесообразности окружающего мира. Ещё политику и правовые учения, тактику и стратегию, литературу и ораторское искусство, методику и методологию научного исследования, из военных дисциплин — фехтование, из заклинательских помимо ежедневных медитаций — теоретическое и практическое уничтожение нежити, то бишь полевая практика».       Спохватившись, Цяо Мянь добавила: «И да. Забыла совсем, ещё он преподаёт историю».       Вот последнее — вообще не удивили.       Вернувшийся Хэ Син притворил за собой дверь и, взмахнув широкими рукавами лазоревого цвета, взял в руки пипу, чтобы, коснувшись струн, спросить: «Ты уже знаешь, что будешь преподавать».       Достав из рукава свиток, Шэнь Цинцю задумчиво всмотрелся в перечень.       Он осознавал, ему нужно усидеть на трёх стульях: найти то, в чём он действительно достаточно хорош, чтобы передавать свои знания подрастающему поколению, не отнять дисциплины у мастеров залов, которые априори были лучше в преподавании и вдобавок могли оскорбиться тому, что их потеснил желторотый юнец, но главное — не выбрать ни одного предмета, который прежде вёл Ван Илян.       Нельзя допустить, чтобы их сравнивали, ведь Шэнь Цинцю будет в заведомо проигрышном положении.       Никаких сравнений.       Никаких пересечений.       Иначе он никогда не выйдет из тени бессмертного мастера Вана.       И потому, узнав, что преподаёт Ван Илян, в графе «Великие искусства» он уверенно обвёл живопись и каллиграфию в противовес облавным шашкам и циню.       В перечне военных дисциплин фехтованию и тактико-стратегическим наукам он предпочёл стрельбу из лука и верховую езду, которые пусть и считались второстепенными, но изучались всеми, особенно верховая езда. Летать на мече, конечно, здорово, но на практике подавляющее большинство культиваторов перемещалось верхом. И затрат ци меньше, и с неба не заметят, и вероятность врезаться в защитный купол, которые на Центральной равнине встречались повсюду, меньше.       В памяти всплыли их полёты с Лю Цингэ: вот уж кто знал наизусть, где расставлены защитные куполы, и облетал их с манёвренностью профессионального гонщика и водителя-нарушителя, доподлинно знающего, где на дороге стоят камеры контроля скорости.       Отмахнувшись от мыслей об этом быке — после ухода которого среди собравшихся начались столь активные пересуды, что Шэнь Цзю казалось, вот-вот и он их услышит, — он вновь обмакнул кисть в тушечницу и среди заклинательских дисциплин обвёл демонологию, зная, что Ван Илян напротив обучал техникам упокоения нежити.       Да. Именно демонология могла стать его профилем.       Что брать в перечне наук, он не знал. Философию? Нет. Историю? Нет. Поэзия? Нет. Что ещё есть? Политические течения? Хм-м-м…       Обведя одну из дисциплин, он показал получившийся список ребятам, у которых при взгляде на последний обведённый иероглиф глаза на лоб полезли. Молчание затягивалось.       На него смотрели как на самоубийцу. «Цяо-Цяо, мне кажется, мы скоро останемся без старшего адепта».       Можно подумать, он что-то нелегальное выбрал! Это было в перечне, так что не надо ему тут! — Что? — наконец спросил Шэнь Цзю, добившись от щиплющего струны пипы Хэ Сина — который словно бы знал больше, чем Шэнь Цзю или иные, поддёрнул тонкую струну, тренькнув что-то явно печальное, — то ли вопроса, то ли утверждения: «Учитель поменяет тебе руки с ногами местами, если вовсе без них не оставит».       Не выдержавшая Цяо Мянь вздрогнула, нервно передёрнула плечами: «Да прекрати ты играть траурную, у нас не похороны».       Поднявшись и вырвав пипу из рук возмутившегося было Хэ Сина, она перекинула ту на плечо и пояснила: «Эту дисциплину не преподают. Вернее, её проходят в рамках правоведения и философии…» «Да, ты явно хочешь принять смерть из рук Учителя».       На что не выдержавший Шэнь Цзю произнёс: — Это легизм, а не преступление. «Ты уверен, что стоит его выбирать». — Я знаю право. И, поверьте, могу многому научить, — пояснил Шэнь Цзю, словно оправдываясь, но ему, помнящему законодательство наизусть, вынюхивающему все щели в нём и столько лет бывшему ответственным за многие документы в поместье Цю, действительно было чему научить.       Прикрывшая было рот Цяо Мянь отняла руку от губ и словно бы боязливо произнесла: «Однако легизм — это не правоведение, вернее не только оно…» — Учение законников сурово, в нём мало милосердия, — согласился Шэнь Цинцю, великолепно знакомый с тем, о чём он говорит. — Однако точно установленные ими различия между государём и подданными, между высшими и низшими сохранились по сей день и даже были приняты последователями Кун-цзы.       Хотя тот учил человека быть добрым, искренним, скромным, сдержанным, честным, справедливым и щедрым, и это звучало прекрасно, если бы не расходилось с действительностью. Легизм был куда как ближе к ней, диктуя иные постулаты: поведение людей вовсе не неизменно, а зависит от экономических обстоятельств. В урожайный год люди щедры и гостеприимны, в голодный год каждый думает только о себе.       Императору конфуцианство было выгодно в силу того, что его фигура отождествлялась с Небом, как с верховным правителем на земле, чей авторитет незыблем; учёные, бывшие высшим сословием, принимали конфуцианство, поскольку то в основном сосредоточивается на управленческой деятельности и элитарной стороне культуры, такой как каллиграфия, «возвышенные» жанры музыки, поэзия и живопись; отцам по всей Поднебесной нравилось своё положение божков в рамках их семейств; простому люду импонировал принцип: «Не делай другим того, что не желаешь себе», который относится и к правителю, что был обязан заботиться о подданных, словно о родных детях, иначе те имели право свергнуть его и передать Мандат Неба более достойному.       Для заклинателей предопределяющим фактором стал ответ на вопрос «Что значит быть благородным человеком?», на что Кун-цзы сказал: «С благоговением относиться к самосовершенствованию».       В глазах Шэнь Цзю это была идеология, способная существовать лишь на страницах книг и в праздных размышлениях о рае на земле и ритуале, возведённом в абсолют вплоть до того, что регулировался как цвет одежд и металл, дозволенный быть в украшениях разных сословий, так и количество дней, отведённых для скорби, толщина материала одежд скорбящих и громкость их плача в каждом из пяти видов траура.       В нравственном учении Кун-цзы вообще были нравящиеся Шэнь Цинцю постулаты, которым следовала школа Байчжань: важность образования, реальных поступков, а не пустой болтовни, преданность себе и честность перед другими, — однако ему претили незыблемость и консервативная направленность конфуцианства вкупе со строгой социальной иерархией, когда каждый член общества точно знает своё место и соблюдает все положенные ему предписания и правила. Сын обязан подчиняться отцу, жена — мужу, подданный — императору. Иначе — соблюдать принцип сыновней почтительности.       Однако для Шен Цзю, которому конфуцианство диктовало покорное служение своему хозяину в роли раба, а не становление лордом пика Цинцзин, подобные взгляды общества грозили неминуемой смертью в случае обнаружения его истинного статуса в социальной иерархии.       И потому появись возможность, он бы всех конфуцианцев прикопал по-тихому.       Озвучив это, Шэнь Цинцю нарвался на скривившиеся в нервной улыбке губы Цяо Мянь и потрясённо распахнутые глаза Хэ Сина, в которых сиял неподдельный страх вперемешку с восторгом, чьё мнение лаконично выразилось в словах: «Ой, что на пике начнётся…»       Шэнь Цзю усмехнулся и презрительно процитировал слова Ли Сы: — Пусть расцветают сто цветов, пусть соперничают Сто школ.       Ведь он знает, что за этими словами стоит. Мао Цзэдун, вечно сопоставлявший себя с Цинь Ши-хуанди, пробовал как-то под эгидой этих строк провести политику свободы слова, критики и гласности.       Меньше года пробовал.       Поначалу особого успеха кампания не имела, после революционного террора люди боялись говорить открыто, а после толчка сверху, когда они внезапно — кто бы мог подумать? — начали реально критиковать власть, запротестовали против компартии и её контроля над совестью, против борьбы с контрреволюционерами, против рабства, против нищеты, запрета зарубежной литературы, коррупции и привилегий партийных лидеров, когда население стало требовать демократизации и свергнуть самого Мао, тот резко свернул программу и, точь-в-точь как Цинь Ши-хуанди, устроил массовую травлю интеллигенции и особенно конфуцианцев.       Вот тебе и вся свобода слова.       Закончилась тем, что всех недовольных объявили «буржуазными правыми элементами» и сослали кого на каторгу, кого в трудовые лагеря, а кого — вовсе казнили. Так что недалеко КНР в середине двадцатого века ушла от эпохи Воюющих царств.       Шэнь Цинцю не думал, что Ван Илян убьёт его за приверженность иной идеологии, а потому спокойно свернул свиток с перечнем дисциплин, чтобы завтра занести его в Бамбуковую хижину, а заодно спросить одну бумагу.       Показав переглядывающейся и что-то между собой, кажется, тихонько обсуждающей троице, что разговор на тему учебных дисциплин окончен, он припомнил кое-что иное и решил узнать прямо сейчас: — Кто такие «подготовишки»? — задал Шэнь Цинцю с утра мучивший его вопрос.       Взбодрившиеся ребята переглянулись и выдвинули каждый свой вариант: «Самые несчастные существа на свете». «Юные великомученики». «Почётные обладатели нервного тика и язвы желудка».       Шэнь Цинцю хмыкнул. — Вы были подготовишками?       Ся Фэй ожидаемо промолчала, пусть и явно знала, о ком идёт речь, и слово взяла Цяо Мянь: «Я — да, Хэ Син — нет». — Почему?       Оказалось, что, несмотря на наличие официальных отборочных испытаний, лорд Цинцзин весьма критично относился к детям, которых впервые видел в день поступления и за которых прежде никто из адептов не ходатойствовал.       Восьмилеток, которые в массе встречались на иных пиках, где топили за раннее развитие, на Цинцзин было мало: Цяо Мянь пояснила, что старейшина Ван принципиально набирает детей постарше, поскольку возиться с совсем уж безмозглой малышней смысла не видит, а времени развить духовное начало до двадцати лет, когда завершала своё развитие духовная система, вполне хватало.       Хотя это не мешало ему периодически подбирать и детей младше, обычно из девочек. Всё упиралось в подростковый период, на который и приходилось обучение, и скачки роста — не только физического, но и духовного.       Девочки созревали быстрее, и у них самое интенсивное развитие и обучение приходилось на восемь-двенадцать лет, а к тому моменту младшая ученица уже должна была уметь правильно медитировать, чтобы к своему совершеннолетию и окончанию развития организма, приходящемуся лет на пятнадцать, выйти хотя бы на первую ступень формирования золотого ядра. К семнадцати даже самые поздние из них оканчивали обучение в духовной сфере. Так Цяо Мянь поступила в восемь и сегодня в свои четырнадцать готовилась к становлению адепткой.       С мальчиками было проще: у них и подростковый возраст начинался позже, что позволяло сформировать лучший фундамент, и развитие организма растягивалось на более долгий период, что продлевало обучение до двадцати лет — возраста мужского совершеннолетия. Скачок развития тела и духа приходится на двенадцать-пятнадцать лет: чётко возраст рабства Шэнь Цзю и его ночных «бдений» в господской спальне. Да, у него не было шанса стать заклинателем-ян.       Людей старше двадцати — совершеннолетних — на обучение не брали никогда. Это был верхний порог, равно как восемь лет был нижним.       Однако из любого правила есть исключения. Тот же Хэ Син, как выяснилось, поступил в семь лет.       Все прочили ему пик Цюндин, куда сына благородного дома уже хотели было забрать, но во время соревнований Глава школы не присутствовал, а старейшина Цюндин, который уже уводил молодого господина Хэ с места вступительных испытаний, не мог возразить перехватившему его горному лорду Цинцзин и был вынужден отдать ребёнка с завиднейшим политическим статусом. Ради такого даже Ван Илян был готов поступиться со своими принципами.       Проще говоря, Хэ Син поступил по блату.       Думать, что на пике под началом Ван Иляна он из-за аристократического титула своей семьи и монополии на соль мог вовсе не учиться, сдавая экзамены просто «принося зачётку», было верхом глупости, но в школе бытовало и такое мнение о мальчике из золотой соли.       Да, не блещущий духовными резервами, в заклинательстве Хэ Син оставался середнячком — середнячком по меркам пика Цинцзин, чьи «троечники» были бы не просто «отличниками» в иных школах, а прошли бы программу экстерном — поэтому он больше занимался не воинскими дисциплинами, а наукой и искусствами, азы которых знал уже на день поступления, что и предопределило его отрицательный ответ на заданный Шэнь Цинцю вопрос о «подготовишках».       По негласному, но известному в определённых кругах правилу, уже к моменту прихода на пик Цинцзин юный абитуриент в норме был обязан не просто иметь высокий духовный потенциал, но знать тысячу иероглифов, которые составляли «Тысячесловие», и более того — помнить его текст наизусть, готовый в любой момент процитировать сие словесное узорочье в жанре древних стихов со всеми его определениями значимых явлений культуры от натурфилософии и космологии до этикета и грамматики.       Уже не дословно, но всё равно наизусть ребёнок был обязан помнить содержание «Трёхсловного канона», где описывались «три устоя и пять постоянств», десять проявлений долга, пять основных зерновых культур, шесть основных видов одомашненных животных, семь чувств, «четыре книги и пять канонов», а также краткая история правящих династий.       Обе книги, несмотря на своё глубокое философское содержание, считались детской литературой и, как полагал Ван Илян, обязаны были быть изучены к одиннадцати годам наравне с иными «базовыми дисциплинами».       И в этот момент возникал раскол между пришедшими на пик.       Образованные дети сразу становились младшими учениками, а тем, кто не мог в первый день проявить достаточные знания перед лордом Цинцзин, давался год, чтобы изучить два данных текста, а заодно основы арифметики, географии, музыки, каллиграфии и живописи, поскольку обычно в эту группу входили духовно одарённые дети из низших сословий.       Таких и звали «подготовишками».       Уже к этому моменту осознав, что ускоренная программа обучения на Цинцзин была поставленной на поток нормой, Шэнь Цзю лишь покачал головой.       Каким бы ни был уровень знаний подготовишки при поступлении, к следующей осени каждый из них был обязан сравняться знаниями с младшими учениками. Большинство занятий для этих двух групп проходили раздельно, но были те, на которые дети ходили вместе: профильные заклинательские и военные дисциплины.       К концу первого года из порядка двадцати-тридцати подготовишек оставалось двое-трое, в сумме с одновременно пришедшими с ними образованными детьми, чья учебная программа была менее загруженной, но также весьма напряжённой — восемь-десять. Им на лоб наносилась киноварная точка — символ стремления к светочу знания, — с тех пор с каждым младшим учеником занимались практически индивидуально или компоновали их в группы по несколько человек на каждую дисциплину отдельно. Темп обучения и нагрузка не снижались, однако начинали выявляться склонности и таланты каждого, над которыми работали усиленно.       За успеваемостью каждого младшего ученика строго следили мастера залов и сам Ван Илян, и каждой осенью компоновали небольшую группу кандидатов на становление в следующем году адептами пика Цинцзин. Возраста учеников в той группе были самые разные: так Цяо Мянь было четырнадцать, Хэ Сину — шестнадцать, но они оба начали обучение в малолетстве, Ся Фэй исполнилось девятнадцать, подавляющему же большинству «выпускников» было от семнадцати до двадцати.       И чем дальше ребята погружались в пояснения, тем больше леденеющий изнутри Шэнь Цинцю осознавал:       Он влип по полной.       В своей жизни Шэнь Юаню повезло: в общеобразовательных государственных школах число учеников в классах колебалось от сорока до шестидесяти, но у его родителей было достаточно денег, чтобы платить баснословные суммы за учёбу в частной школе все двенадцать лет, и в его классе было всего лишь тридцать человек — почти индивидуальный подход.       Плакат на входе в их школу гласил жизнеутверждающее:

«Пока учеба не убивает вас,

учитесь изо всех сил, до последнего дыхания!»

      И этот принцип проявлялся во всём:       Ворота школы в течение учебного дня были закрыты и открывались лишь для того, чтобы выпустить учеников после занятий. Слинять с занятий не представлялось возможным: территория любой школы, в том числе и Шэнь Юаня, в КНР обнесена железным забором с колючей проволокой, но этого не видно, так как он затянут плетущимися растениями и выглядит зелёной изгородью.       Все школы учились по одному стандарту:       Официально учёба начиналась в восемь утра, но на самом деле все приходили в школу за сорок минут до начала первого урока на утреннее чтение книг на китайском или английском языке под контролем классного руководителя.       Между вторым и третьим уроком все вместе с классным руководителем выходили на получасовую разминку, которую негласно прозвали дополнительным уроком физкультуры. Вся школа занималась разминкой на стадионе одновременно под руководством ведущего, вещающего из динамиков. Потом шёл четвёртый урок, после которого наступал долгожданный обеденный перерыв!       Предположительно, дети должны были тратить это время на еду, подвижный отдых и сон сидя, положив голову на парту, как и было в начальной школе. Однако, начиная со средней школы, учителя задействовали один час из двухчасового перерыва с пользой, и ученикам назначили час дополнительных занятий по основным дисциплинам. После «обеденного перерыва» начинался пятый урок, который на самом деле был уже далеко не пятым, а то ли седьмым, то ли восьмым по счёту.       После окончания всех уроков дежурные оставались мыть класс, часть учеников шла на дополнительные музыкальные или спортивные секции, а ещё часть — на продлёнку, во время которой делали домашнее задание.       В итоге в началке Шэнь Юань заканчивал учиться около четырёх часов дня, а в двенадцатом классе — часов в восемь-девять вечера, после чего к нему, как до этого к старшим братьям, приходили репетиторы. Его первый старший брат, должный в будущем перенять дело отца, ходил в старшую школу с чемоданом на колёсиках: в нём он возил учебники.       Именно из-за подобного обучения считалось, что выпускник китайской школы обречён на успех.       Сколько бы его знакомых-иностранцев из Европы и США — детей бизнес-партнёров отца — ни переводились учиться в КНР, ни один не выдержал учебной нагрузки. Все учились в международных школах с упрощённой по европейским и американским стандартам системой обучения.       Несмотря на всё это, никаких негативных воспоминаний о школе, кроме непроходящей скуки и усталости, у самого Шэнь Юаня не сохранилось: он всегда успешно плёлся во второй половине рейтинга класса, ближе к середине, так, чтобы к нему не цеплялись родители и учителя, но и народная мудрость: «Пока ты переводишь дыхание, тебе уже оттеснили на несколько шагов назад», — в нём отклика не вызывала.       Единственное негативное воспоминание было связано с младшей сестрой.       Та была довольно шебутной — любимица семьи — и дисциплину дома соблюдала из рук вон плохо. Её выкобенивания резко оборвались в первом классе после того, как классный руководитель надавал ей линейкой по ладоням за болтовню с соседкой, а на перемене уже другой педагог, заметив, что у неё не закрыт рюкзак, как требовали правила, выкинул всё его содержимое на пол, а сам рюкзак в мусорное ведро со словами: «Если это не нужно тебе, значит, это не нужно никому».       В целом стандартная практика.       После этого сестра за своими вещами и порядком следила ревностно. Родители были очень довольны.       Школа Цанцюншань придерживалась аналогичных идеалов и подходов к обучению подрастающего поколения, только ещё…       Жёстче.       Что же касается преподавания на пике Цинцзин и в особенности под началом Ван Иляна!.. Эпитетов этому Шэнь Цзю подобрать не мог. Более того, он не мог представить, как сам сможет сохранить подобный уровень нагрузки и нужно ли будет его сохранять.       Выяснилось, что утро на Цинцзин начиналось в шесть часов.       К слову, как и на всех остальных пиках, кроме Сяньшу, где бессмертные красавицы медитировали по ночам и отсыпались чуть ли не до полудня. Все остальные ученики в школе вставали в традиционные шесть утра со звоном колоколов и набатов, чтобы через палочку горения благовоний, которая давалась на сборы, прибыть на утреннюю медитацию. В реальности большинство вставало раньше. Во сколько вставал Хэ Син, чтобы помыть голову, даже думать не хотелось. Возможно, именно поэтому он яро стремился развить золотое ядро, или же оно у него уже было, но он то ревностно скрывал.       Через стражу и до полудня начинались занятия по основным дисциплинам: Великие искусства, фехтование, бестиология и демонология.       Затем наступал перерыв, во время которого все сонными мухами расползались, чтобы подремать в ближайших кустах и на полянках, при этом старательно имитируя чтение или любование природой: сон с открытыми глазами был навыком, которым «подготовишки» овладели уже к концу месяца. Многие собирались в беседках и молча пили чай. Тот самый.       Кто-то тихо плакал. Иные наяву грезили о том, как можно отомстить Учителю за счастливое детство, но пока что ни одно покушение на его жизнь и здоровье не было успешным.       Стимул скорейшего формирования золотого ядра, чтобы с его помощью хотя бы избавиться от обязанности спать, был столь силён, что обладали им безоговорочно все адепты и уже даже некоторые старшие ученики, в то время как остальные находились минимум на первой ступени его конденсации.       После полудня изучались науки, а затем наступал долгожданный обед и все шли в трапезную. В еде, как выяснилось, ученики Цинцзин были неприхотливы.       Следом для всех — абсолютно для всех! — начинались чтения.       Согласно привычному для Шэнь Юаня китайскому стандарту учебной программы, введенному Министерством образования, учащиеся первых-вторых классов, в котором учились семи-, восьмилетние дети, должны знать около полутора тысяч общеупотребительных иероглифов, из которых тысячу должны уметь писать — поэтому требования, выдвигаемые Ван Иляном по отношению к абитуриентам, не были завышенными. Им легко мог соответствовать ребёнок из мало-мальски знатной семьи.       Для сравнения к окончанию школы выпускники должны знать около шести тысяч иероглифов и уметь писать большую часть из них. Образованный китаец-современник Шэнь Юаня, равно как учёный или чиновник нынешней эпохи, был обязан владеть восемью тысячами иероглифов.       На пике Наук и искусств требования были выше:       Выпускник Цинцзин, готовящийся стать адептом, должен был знать и уметь писать двадцать тысяч иероглифов в нескольких стилях письма. Адепты знали порядка тридцати тысяч.       Помимо родного языка, ученики Цинцзин обязательно изучали санскрит — язык буддийской литературы — и два иностранных по выбору, равно как в школе Шэнь Юаня обязательно и усиленно изучался английский.       После чтений наступали вольные занятия: с каждым из учеников занимались индивидуально или в группах по двое-трое человек с учётом их способностей и интересов.       Заканчивалась учебная карусель с наступлением ужина, после которого начиналось долгожданное — долгожданное! — свободное время. И да — время для домашней работы, подготовки к завтрашним занятиям, контрольным и полевым занятиям, бывшим отдельным видом истязаний.       «Подготовишки» и младшие ученики в это время дополнительно дежурили на кухне, собирали хворост или рубили дрова, таскали воду для питья, драили учебные залы, свои комнаты и комнаты взрослых учеников.       Многие из них не выдерживали зверской нагрузки и уходили сами, но куда как больше изгонялось на постоянных проверках, которые Ван Илян устраивал лично, пачками выбрасывая едва живых «юных великомучеников и почётных обладателей нервного тика и язвы желудка» за предел пика Наук и искусств, где их порой охотно подбирали иные горные лорды.       Грудь выслушавшего всё это великолепие Шэнь Цинцю дёрнулась. Это был нервный смешок.       Теперь он понял, почему пик Цинцзин самый малочисленный из всех. Почему его адепты составляют лишь два процента от всех обитателей школы.       Да потому что эти два процента в глазах знающих людей стоили всех остальных вместе взятых!!! Вот откуда всё! Двухэтажные дома! Шелка! Зарплаты! Высочайший общественный статус и повсеместное благоговение!       Что он вообще здесь делает?       Шэнь Цзю искренне не понимал. Нет, он!.. Он понимал.       Глядя в одну точку, чувствуя, как прошибает пот, Шэнь Цзю — не жалевший ни капли сил, рвущий жилы, готовый отдать и отдавший покой, здоровье и дорогого человека за время своего обучения у Ван Иляна, бегущий, идущий, ползущий к заветной цели, признавший бы либо победу, либо смерть — лишь сейчас осознал лихорадочное волнение, шок, начавшийся на его экзамене переполох, всеобщее потрясение, когда стало известно, что он освоил программу пика Цинцзин за полгода.