Беззвучный режим

      Лёжа в постели и пытаясь заснуть, перепроверивший себя на наличие всех возможных проклятий и наговоров Юэ Ци никак не мог перестать думать о случившемся сегодня, но, придя на следующее утро на Сяньшу за сведениями о пропавших девах и увидев, как отдыхающая в беседке подле реки госпожа-княжна Сяньшу отсылает Ци Цинци, не сумел сдержаться: — Это вы!       Как он мог быть столь слеп?! Столь глуп!       Саният Илэ взглянула на него с лёгким удивлением.       Посмотрела мельком в сторону, отставила кубок с кипячёнными сливками и, чуть не облизав губы мелькнувшим было меж них язычком, спохватилась — промокнула платком. — Вы изъясняетесь загадками, шичжи Юэ, — но потрясённо глядя на неё, спешно вошедший в беседку Юэ Цинъюань обошёл накрытый на двоих стол.       Как же так?!       Вот почему всё складывалось настолько гладко, вот почему его не покидало ощущение чужого влияния!!!       Саният Илэ молчала. Юэ Ци молчать не мог. — Это вы приказали Ци Цинци привести меня в нужное место в нужное время, это вы подстроили ту встречу в саду Подметённых лепестков, нет! — лихорадочно складывалась в его сознании истинная картина произошедшего. — Не только… Это вы посоветовали Хэ Сину, как ему можно действовать, — накрыло его внезапное осознание. — Хэ Син не мог быть опытен в Стратагеме красавицы, но вы — да. Это специализация ваших учениц. Или не… Ся Фэй? — предположил он. — Иная ваша ученица, кто изначально помогал ему?       Чуть склонив голову и покачивая неизменным веером, Саният Илэ указала ему на резное кресло напротив себя и, подвинув ближе коралловое блюдо с пирожными из лепестков хризантем, верно спросила: — Разве я принуждала Главу Хэ вести этой зимой необдуманные речи? Разве я заставила Цинь Ваньжун взойти на ложе с мужчиной до брака? — Нет, нет, — покачал головой Юэ Цинъюань, слыша ключевые места, от которых госпожа-княжна Сяньшу плела картину интриги.       Вторя журчанию реки, она продолжала спрашивать, позволяя всё яснее осознать произошедшее и одновременно разрывая тончайшие ниточки, что тянулись к ней самой: — Разве я принудила Цинь Ваньюэ предать школу Цанцюн после конфликта её любимой сестры с вами в день Середины Осени? Искать любые возможности, чтобы спасти её, и в итоге выйти на оппозицию и Цветочный дворец? — Нет… — Разве я свела Хэ Сина с той, чьим заданием стало опорочить имя клана Хэ и тем самым найти покровительство Цветочного дворца? — Нет, — с улыбкой покачал головой Юэ Цинъюань, на сей раз не будучи уверенным в истинности ответа. — Разве я дала Цинь Ваньжун возможность потешить своё самолюбие и оскорбить Шэнь Цинцю, который известен тем, что никогда не причиняет реального вреда девушкам, сколь тяжко бы те ни провинились?       Так вот как в этой цепочке оказался сяо Цзю… Только зачем ему?..       Но прежде, чем Юэ Ци успел завершить мысль, его внимание вновь перевели: — Разве я заставила Шэнь Цзю припугнуть свою обидчицу, а заодно укрепить отношения с Ци Цинци и помочь близкому приятелю? Разве я подала оппозиционерам идею наброситься на Хэ Сина с обвинениями в цветочном воровстве и тем самым пойти у противников на поводу? — Нет.       Голова шла кругом, но это был ещё не конец. — Разве я надоумила вас воспользоваться ситуацией, обрести возвращённую шпионку в Цветочном дворце и окончательно избавиться от оппозиции в школе, а заодно приобрести лёгкую благосклонность названного брата? — Нет, всё нет, — согласился с доводами потрясённый Юэ Цинъюань и, не глядя, опустился за стол из зелёной яшмы.       Только сейчас он осознал, что его заступничество за… приближенных сяо Цзю и правда могло помочь им улучшить отношения.       И, что важнее, осознал, сколько целей было достигнуто одновременно. Сколь много людей, помимо госпожи-княжны Сяньшу, было способно осуществить подобное?! — Однако это не помешало вам использовать чужой нож и чужие руки, дабы не замарать собственные, — кивая в такт своим словам, понял он. — Вы никогда не действуете сами, но всегда используете других, вкладываете в их руки оружие, которым они радостно пользуются, ни о чём не подозревая, а сами наблюдаете со стороны, незаметно закрывая опасные двери и ведя в нужную сторону. Никогда ни к чему не причастная…       На губах Саният Илэ впервые промелькнула тень удовлетворённой улыбки. — Чей же нож я использовала? — Мой. Нет… — нахмурился он, крутя в руках пирожное с хризантемами. — Ещё ножи Шэнь Цинцю и Хэ Сина. Нож Ци Цинци.       По телу прошла дрожь.       О Небеса и небожители… Он сам страстно желал расправиться с оппозицией и, не думая, воспользовался подвернувшимся шансом! Ци Цинци жаждала отомстить обидчице и восстановить отношения с Ся Фэй, Хэ Син — не допустить нового падения своего клана, а сяо Цзю должен был быть в ярости после публичного оскорбления калекой, но не мог по каким-то своим причинам всерьёз навредить девушке, поэтому предпочёл после ссоры с Му Цинфаном и Лю Цингэ укрепить отношения с Ци Цинци!       Выдохнув и сев ещё прямее, чем прежде, хотя осанка и так была бесподобна, обмахнувшаяся веером в виде хвоста феникса госпожа-княжна с притворным беспокойством вопросила: — Кто-то из вас недоволен? — Напротив! — с восхищением ответил Юэ Цинъюань и нервно коротко посмеялся. Покачал головой. — Мы все получили желаемое, и это особенно в вас восхищает.       Улыбнувшись чуть шире прежнего и изящно скрыв губы за веером, явно довольная искренней и горячей похвалой Саният Илэ сделала аккуратный глоток сливок из кубка и своим стелющимся туманом голосом неторопливо повторила: — Вы сами подтвердили, что произошедшее со мной никак не связано, а потому мне остаётся неясно, при чём здесь я. Могу лишь поблагодарить вас за столь интересную историю, — и, чуть махнув рукой, попросила подойти.       Коснувшись костяшками хрупких пальцев лба обошедшего стол и почтительно склонившегося пред ней Юэ Цинъюаня, она с сожалением изрекла: — Как я и думала, у вас жар. Ваше отравление всё ещё не прошло до конца, оттого ваши мысли и речи столь бессвязны. Позаботьтесь о себе, — с легковесным беспокойством в голосе посоветовала она, намекая прекратить озвучивать опасные догадки, которые никак невозможно подтвердить. — С благодарностью внемлю вашему совету, — почтительно ответил он. — Я обращусь к Му Цинфану сразу, как только освобожусь от дел. — Вам стоит больше отдыхать, шичжи Юэ, — с едва различимым упрёком посоветовала госпожа-княжна Сяньшу и добавила: — Люди из Гусу известны тем, что красивей них нет никого в Поднебесной. Девушки оттуда прекрасней облаков, парящих в небе, их нрав столь же лёгок, а разум не отягощён заботами. Вам стоит присмотреться к ним.       Не ожидавший такого совета Юэ Ци неловко улыбнулся и уже хотел было поблагодарить, как вдруг!..       Это не для него девушка.       Глядя в лицо ничуть не тревожащейся Саният Илэ, он осознал: ему посоветовали, кого можно было бы преподнести в качестве наложницы главе Хэ.       Юэ Ци бессмысленно моргнул.       Моргнул ещё раз. И услышал тихий-тихий смех. — Дети… — под его потрясённым взглядом снисходительно покачала головой Саният Илэ, прижимая чуть согнутые пальчики к изгибающимся в улыбке губам, с которых прежде серебряными колокольчиками срывались смешинки. — Какие же вы все ещё дети.       И, видя, сколь страстно он желает понять её речи, мановением руки дозволила подняться с колен и вновь опуститься в кресло напротив, после чего снизошла до разъяснения: — Ваш шиди Хэ уже осознал простую истину: чего нельзя достичь в жёстком противоборстве, удаётся сделать в сфере страстей. Когда соперник превосходит в физическом и умственном отношении, можно избрать своей мишенью нечто третье, а именно чувства противника. В Стратагеме красавицы лежит мысль о том, как «мягкостью одолеть жёсткость». Считают, что она восходит к «Дао дэ цзин» Лао-цзы, который писал: «Вода — это самое мягкое и самое слабое существо в мире, но в преодолении твёрдого и крепкого она непобедима, и на свете нет ей равного». Я согласна с тем, что слабость способна покорять, но о происхождении стратагемы я бы высказалась иначе.       Задумчиво крутя в руках веер вокруг своей оси, пребывающая в чудесном настроении княжна Саният, никогда не забывавшая о своих степных корнях, с хитринкой изрекла: — Когда в далёкие времена уведённая при набеге женщина впервые улыбнулась умыкнувшему её мужчине, чтобы улучшить свою невольничью долю, она и стала зачинательницей Стратагемы красавицы.       На миг Юэ Цинъюань задумался о том, что с самого дня своего похищения княжна применяет эту стратагему на бессмертном мастере Ване, превосходящем её и в силе, и в уме, покручивая мужем, как этим самым веером. Аккуратно и незаметно…       Плохие мысли.       Лучше о подобном даже не думать — опасно. — Вы не ладите с Лао Гунчжу, в отличие от Чжанмэн-шисюна. Моё отношение к нему также довольно неприязненно, — дополнила Саният Илэ, и светлая радость стекла с её лица, подобно водной завесе. В глазах зыбкой рябью мелькнуло раздражение, чтобы через миг в зеркальной глади стало невозможно прочесть ничего.       Взглянув на него, она — словно читая его мысли или, что вероятней, просчитывая все его детские планы, кажущиеся ему грандиозными и гениальными, — дала совет: — Вы хотите отдать Лао Гунчжу полуостров Шаньдун, но отдать противнику свои земли означает лишь увеличить его могущество. Заплатить противнику золотыми слитками или кусками шёлка означает лишь увеличить его богатства. Вы сумеете вернуть Кантон, отдав контроль над Шаньдуном лишь будущему императору, а с Лао Гунчжу расплатитесь иначе. Ведь единственное подношение, которым следует задабривать противника, — это красивые девы, ибо такой дар ослабит его волю, навредит его здоровью и породит ропот среди его подчинённых. Поэтому красавицу нужно преподнести как можно убедительней, чтобы противник ничего не заподозрил.       И она сама помогла ему с этим…       Создала ситуацию, при которой переход Цинь Ваньюэ в Цветочный дворец стал естественен.       Или она вела речи об ином?.. О будущем?       Осознав, кто стоял в тени и дёргал за ниточки, но, кажется, запутавшись в тех ещё больше, чувствующий всю собственную ничтожность прибитый Юэ Цинъюань совершил глубочайший поклон и, получив дозволение удалиться, в прострации покинул пик Сяньшу.

***

      Тихо звякнула крышечка гайваня, вторя скрипу гальки под ногами Юэ Ци.       Поднеся чашу к носу, сбросивший с себя заклятие отвода глаз Ван Илян намеренно не стал никак комментировать внезапный приход Юэ Ци и отнятое им время: жалобный взгляд щёлкнутого по носу зверёныша, возомнившего себя зверем, достаточно потешил его и развеял раздражение. Вдохнув тонкий аромат хризантем, Ван Илян спросил: — Сяо Лэ, что вынудило тебя заварить подобный чай? — на что его освободившаяся госпожа, придвинув чуть ближе к нему блюдо с пирожными, голосом, подобным шелесту ветра в кронах священных персиковых рощ, отвечала: — Близится день Двойной девятки, мой господин, вино и чай, пирожные из лепестков хризантем — его неизменные спутники. — Действительно.       Опустив крышечку на чашу и придерживая как её, так и блюдце, лорд Цинцзин сделал аккуратный глоток, и прохлада, разлившись по всему телу изнутри, дошла до сердца, окропив то сладкой росой.       На яшмовом столе на янтарных подносах стояли кувшины в виде тыквы-горлянки, наполненные лотосовым настоем, кипячёными сливками и чайничек, а на коралловом блюде — хризантемовые пирожные и китайские финики — пища отшельника Ань Цишэна.       И всё же Ван Илян наслаждался чаем из собранной его госпожой ранним утром росы. — Чай, настоянный на лепестках хризантем, тронутых первым инеем, — вкус действительно необычаен: такой недоступен обычным людям, — размышлял он вслух, но стоило лишь сяо Лэ с толикой радости взглянуть в его глаза, с беспокойством добавил: — Однако рассветы ныне холодные, тебе не стоило идти в сад лишь для того, чтобы собрать росу для моего чая. — Отнюдь, — чуть покачала головой сяо Лэ, и шпильки в столь нелюбимой ею ханьской причёске звякнули.       Придвинув к себе кубок с кипячёными сливками, она прежде извлекла из высокого пучка парные шпильки с лазоревыми облаками, зло отбросив те на столешницу, а заметив, что его гайвань пуст, отметила: — Мои неизменные попытки расширить ваши вкусовые пристрастия на сей раз достигли успеха, а значит, прогулка по утреннему саду была совершена мною не зря.       Крутя крышечку за хвостик перед носом и наслаждаясь поистине чарующим ароматом, проявляющий излишнюю консервативность в пище Ван Илян со вздохом был вынужден признать, что аромат ослаб. Отставив опустевший гайвань и поднявшись на ноги, он зашёл за спину своей раздражённой утренним собранием госпоже и помог разобрать нелюбимую причёску. Каскад волнящихся волос окутал сяо Лэ подобно грозовой туче, в которой молниями блестели переливающиеся лоснящиеся пряди.       Заведя руки себе за спину и коснувшись лица Ван Иляна, сяо Лэ глубоко вдохнула и попросила: — Мой господин, скоро начнутся тяжёлые дни. Давайте отдохнём в Хотане этот вечер.       Зная, сколь сильно он не любит даже пролетать мимо, но любя там бывать, сяо Лэ всё же часто просила об отдыхе в Хотане, порою задыхаясь в оставшихся чуждыми ей горах Поднебесной. Видя, сколь сильно она расстроена и обессилена, Ван Илян изрёк лишь: — Если ты того желаешь.       Артефакт Сжатия тысячи ли, который был способен перенести из любой точки мира в одно единственное место, скользнул в руку и вспыхнул мягким огнём.       Миг — повеяло опаляющим пустынным жаром.       Хотан не походил ни на один существующий город — в архитектуре, словно на лоскутном одеяле, причудливо смешались дома из кирпича и песчаника, столь похожие на персидские, ханьские коньки крыш, мусульманские орнаменты и арабские балконы, римские колонны и варварские ковры вместо дверей.       С дворцового балкона, где находилась точка выхода, город-государство был как на ладони. Раздвинув звенящие коралловые и жемчужные занавеси и подойдя к перилам из черепаховых панцирей, сяо Лэ вдохнула полной грудью. Сюда не доносился аромат слив и вишен из сада, но ощущался аромат специй. Вольный ветер трепал её распущенные волосы, игрался изумрудно-лазоревой лентой-пибу, что оплетала руки. Внизу шумела пёстрая городская толпа. И пускай улицы Хотана не были вымощены нефритом, а дома не крыты золотыми пластинками, как в описаниях сказителей, его богатство затмевало Поднебесную.       Вдалеке виднелась пустыня, за которой начинались бескрайние степи, где Ван Илян в самый светлый и солнечный в своей жизни день услышал перезвон монисто.       Степной ковыль казался морскою пеною, тонконогий скакун подошёл прямо к нему. Под узорным, но выцветшим платком, что скрывал голову и грудь юной всадницы, были видны лишь гречишно-медовые, пьянящие глаза и брови вразлёт. Сбросив с лица ткань, что не позволяла степным ветрам и палящему солнцу коснуться кожи, знакомая ему с чужих слов вторая дочь кагана высокомерно приказала: — Sἰζ κἰμ βοlἰsἰς?       Кто ты такой?       Доброжелательно улыбнувшись и вскочив в седло, взявшийся за поводья Ван Илян ответил: — Я тот, кто будет сопровождать вас в дальнейшем пути. Рад нашему знакомству, княжна Саният.       Сегодня, стоя подле него, жадно и упоённо вдыхая аромат песков, доносящих медвяное разнотравье степей, и глядя на шумную толпу внизу, повелительница лишь этой крошечной страны, но госпожа его сердца, никогда и ни в чём не слышавшая от него отказа, способная незаметно управлять сотнями людей Поднебесной собственными и его силами, но по сей день презираемая лишь за кровь, текущую в венах, задала тихий вопрос, которого он ждал, хоть и мечтал никогда не услышать: — Вы бы могли подарить мне мир? Положить его к моим ногам?       Прикоснувшись губами к изгибу шеи, Ван Илян расставил руки на черепаховые перила вокруг сяо Лэ, тем зажав её в кольцо между собой и ограждением, и прошептал: — А ты желаешь владеть миром? — А если бы пожелала? — Достаточно одного твоего слова, — ни на миг не задумываясь, дал он ответ, целуя свою Сиванму в висок. — Так сказал бы я, но всё же отвечу иначе.       Сяо Лэ явственно вздрогнула.       Жаркий воздух Хотана обжигал дыхание и кожу. Опалял. Навевал воспоминания. — Что вы мне скажете?       Глядя на место своего многовекового заключения, бессмертный мастер Ван, способный подчинить своей воле всё, освещаемое солнцем и луной, овеваемое ветром и омываемое дождём, с уже отболевшей тоской ответил: — Моя госпожа… Когда мир будет у твоих ног, ты будешь не нужна миру.

***

      Вода усыпляла.       Полулёжа в бадье, не открывающий глаз Лю Цингэ, которого обязанности по подготовке школы к новому набору учеников изматывали больше ночной охоты или яростного спарринга с Шэнь Цинцю, в очередной раз едва не закончившегося смертоубийством, думал, что делать. И всё потому, что Ван-шибо «попросил» его о ежедневных тренировочных боях со своим старшим адептом, чтобы вернуть тому прежние навыки фехтования.       Что подразумевалось под «прежними навыками», Лю Цингэ так и не понял, потому что их не было.       Шэнь Цзю не владел мечом.       Вернее, не так: в движениях читалось, что именно бессмертный мастер Ван заложил ему фундамент обращения с мечом, на который наложился нрав и повадки Шэнь Цзю, из-за чего в глазах Лю Цингэ он мысленно вошёл в категорию полезных, но неудобных соперников. Главным образом потому, что у него не было своего сформировавшегося стиля боя и любимых атак, что накладывалось на постоянную смену тактики и отсутствие брезгливости ко всевозможным уловкам.       В моменты боёв с Шэнь Цзю Лю Цингэ вспоминал слова из «Искусства войны», гласящие, что война — это путь обмана, постоянной организации ложных выпадов, распространения дезинформации, использования уловок и хитростей. Когда такой обман хитроумно задуман и эффектно применён, противник не будет знать, где атаковать, какие силы использовать и, таким образом, будет обречён на фатальные ошибки.       Именно поэтому спарринги с Шэнь Цзю были непредсказуемыми, не позволяя расслабиться, но давая новый боевой опыт, несмотря на почти полное отсутствие такового у противника. Кроме этого и напоминания самому себе, что в реальном бою мало благородства, приятного в спаррингах с Шэнь Цзю было мало: руки ещё плохо ему повиновались, что само по себе явно нервировало и злило глухого, но вкупе с тем, что меч, как вскоре догадался Лю Цингэ, не был привычным для него оружием, а проигрыш воспринимался как оскорбление, их отношения продолжали ухудшаться столь же стремительно, сколь возрастало желание хоть раз дать Ван-шибо с ноги за его «просьбу».       Порой складывалось ощущение, что его истинной целью было стравить их или как минимум выработать в Шэнь Цзю рефлекс отвращения при виде Лю Цингэ — что, кстати, уже получалось, хотя окружающие это почему-то не замечали.       Спросив у Учителя, зачем это нужно, он получил логичный ответ: будучи старшим адептом, Шэнь Цинцю не может столь откровенно демонстрировать свою некомпетентность в фехтовании, но дружески — ключевое слово «дружески» — тренироваться со старшим адептом Байчжань при отсутствии свидетелей мог себе позволить. Так и лицо старшего адепта Цинцзин спасено, и народ в школе уверился, что они помирились после ссоры.       Если бы.       Расшатав себе нервы очередным витком этих мыслей, Лю Цингэ всё-таки ушёл с головой под воду, хотя изначально не хотел мочить волосы.       Неудачно согнутая от тесноты шея, в которую со спины прилетел удар, заныла.       Шэнь Цзю с натяжкой можно было назвать мечником. Его движения больше подходили под колющие и режущие удары, чем под традиционные для заклинателей и наиболее эффективные на ночной охоте рубящие, более того — он однозначно привык к клинку с коротким лезвием. Лю Цингэ не считал себя великим мастером боя, несмотря на занимаемый пост и громкий титул, но он был достаточно сведущ в теории и имел обширный боевой опыт, чтобы понять особенности и проблемы противника.       В его силах было дать Шэнь Цзю привыкнуть к мечу и опробовать разные стили, чтобы найти свой, но едва ли в результате он услышит искреннее братское «спасибо». ​       С плеском вынырнув и вытерев лицо ладонями, он раскинул руки на бортики бадьи.       Поговорить с Шэнь Цинцю так и не удалось, зато после всех этих спаррингов, нескольких групповых миссий и вынужденной, но практически ежедневной совместной подготовки школы к набору младших учеников его характер раскрылся в полном цвете вслед за хризантемами в садах.       Выяснилось, что дни хорошего — именно хорошего, а не сносного и терпимого — настроения у Шэнь Цинцю были настолько же редки, насколько и солнечные дни осенью. На людях открытой вражды он не выказывал, был спокоен и задумчив, в отличие от редких встреч наедине, но даже так выносить его нынешнее отношение было невозможно, потому что по ощущениям это походило на прогулку под моросью: вроде и не льёт, но весь вымок и промёрз до костей.       Бывали редкие дни проливных дождей, случались грозы, но чаще всего настроение Шэнь Цинцю походило на беспросветную и бесцветную хмарь — и попробуй разбери, что скрывается за ней и где вообще солнце.       Тех ясных дней — порою прохладных, порою даже припекающих мягким теплом ранней осени, но одинаково приятных и умиротворяющих, — которыми было насыщено начало их знакомства, больше не было и в помине. Всё, что осталось, — это беспросветная облачность, сменяющаяся моросью, а то и унылыми затяжными дождями.       С такими мыслями он устало подпирал клонящуюся голову рукой и желал бы лежать в воде вечно, но тому было не суждено случиться: — Цингэ, ты сколько ещё планируешь купальню занимать?! Скоро рыбий хвост отрастишь! Тебе ещё за Минъянь лететь, забыл? ​       Минъянь! ​       Дремоту как рукой сняло. Взбодрившийся Лю Цингэ сел в бадье и попытался сообразить, сколько он уже отмокает и сколько сейчас времени.       Ещё же правда нужно успеть Минъянь забрать от дяди Хэ, да ведь ночь на дворе будет, когда они обратно полетят, ладно он не забыл заранее договориться с семейным знакомым, который из-за своих троих детей жил в городе у подножия Тяньгун, чтобы Минъянь в последние дни перед поступлением у них жила и ночевала, а не на постоялом дворе теснилась среди не пойми кого. — Выхожу уже! — крикнул всё это спешно проматывающий в своей голове Лю Цингэ в ответ на возмущение А-Ци и уже хотел было начать выползать из бадьи, как осознал!..       Да что у него с головой сегодня — ничего не помнит!       Опершись о края, он нехотя крикнул: — А-Ци! — и, не услышав подруги, позвал громче: — А-Ци!       За ширмой, что скрывала бадью, было слышно, как приотворилась дверь. — Чего такое? — Можешь полотенце принести? Я в комнате на кровати забыл, — повинился он. — Да, сейчас, — без проблем согласилась А-Ци и, ненадолго уйдя, вскоре вернулась. — Ты скоро выползаешь? — Уже всё, — на что в ответ прозвучало недовольное ворчание и кокетливо-обиженное: — А я всё думала, когда ты позовешь спинку потереть.       Взглянув на подругу сквозь ширму, Лю Цингэ отвёл глаза и покачал головой. — Не тратила бы лучше время зря. — И то верно.       И что это был за тон? — Кстати, ты даже представить не можешь, что сегодня произошло! — воскликнула А-Ци. ​      По её тону осознающий, что ничего приятного, Лю Цингэ выслушал только начало, но, осознав, о чём пойдёт речь, оборвал подругу: — Вот веришь или нет, но мне неинтересно. — Ну Цингэ! — протянула явно жаждущая поделиться с ним А-Ци, но не желающий погружаться в это смердящее болото Лю Цингэ отрезал: — Избавь меня от ненужных знаний.       На ширму с другой стороны рывком повесили полотенце. — На! Держи, — обиделась на него А-Ци, вынуждая сухо просить прощения. Он догадывался, чем с ним хочет поделиться подруга, но просто искренне не желал слушать.       Хэ Син мог говорить всё что угодно, но Лю Цингэ прекрасно осознавал, чем является школа Цанцюншань. Он знал: везде, где замешана власть, были грязь, политика — бывшая в его понимании синонимом грязи — и интриги.       А у Цанцюншань было слишком много власти.       Уже не раз слушая его мнение на этот счёт, Ци Цинци сменила тему, но неудачно: — Тогда просто последние новости с Цюндин — новый император уже избран. Торжество в его честь назначено на начало зимы. — Я попрошу Учителя о задании в этот день. — Ты не хочешь присутствовать? — удивлённо спросила А-Ци. — Но почему?!       Не вылезая из бадьи, откинув голову назад и положив руки на бортики, Лю Цингэ ответил: — По той же причине, что и госпожа-княжна Сяньшу. Её не спасёт ничто. Пока она в Поднебесной, она лишь варварка — самка дикого зверя в человечьем обличье, что окуривает себя дурманным дымом. У меня, как и у неё, нет ни малейшего желания тратить время на выслушивание оскорблений.       Едва не зашедшая за ширму, но вовремя остановившаяся А-Ци села с другой стороны, отговаривая его: — Цингэ, тебе никто слова не скажет! Янчжоу пусть и относится к варварским землям, но!.. — Но я варвар.       И ему об этом не так давно напомнили. Шэнь Цзю напомнил.       Варвар.       Немало людей его так звало.       Варвар.       Для тех, кому было даровано высочайшее благо родиться на Срединной равнине Поднебесной, в этом слове крылось много больше, чем просто оскорбление свирепым и неотёсанным невеждой.       Варвар — не человек. Лишь обличье у него людское, но сердце звериное и мораль ему чужда. — Цингэ… — почти жалобно протянула А-Ци, но была перебита: — Тебе известно предание о том, как появились маньские варвары? — с мнимым спокойствием спросил Лю Цингэ, глядя в дощатую стену. — Не помню… прости.       Лю Цингэ скривил губы. Иронично. Невесело. — «История инородцев» гласит: четыре тысячелетия назад на земли Поднебесной произошёл набег северных варваров-жунов. Император, беспокоясь о том, что при свирепости их набегов их нельзя смирить силою оружия, начал вызывать охотников, объявляя, что тому, кто добудет голову варварского предводителя, даст щедрую награду, а затем выдаст за него свою младшую дочь. В это время у императора была пятицветной шерсти собака, называвшаяся Паньху. Как только было дано приказание, тотчас Паньху подошёл к воротам дворца, держа в зубах голову предводителя северных варваров. Император очень обрадовался, но он полагал, что Паньху нельзя женить на дочери, и не знал, как должно поступить. Дочь, услышавши об этом, считала, что император, издавши повеление, не может идти против верности своему слову, и потому просила исполнить его, несмотря на собственный ужас. Паньху, получивши девушку, унёс её на спине в пещеру далёкого юга.       Перед глазами плыла детская и кормилица, что гладила его по голове мягкими и полными, словно пышное тесто, руками и рассказывала: — Император жалел о своей младшей дочери и отправил посланца искать её, но тот, задержанный ветром, дождём, землетрясением и мраком, не мог двинуться вперёд. Обиталище пса было недоступно и следы людей не достигали туда — так младшая принцесса осталась у Паньху. По прошествии трёх лет она родила от него шесть сыновей и шесть дочерей, которые после смерти пса-отца сочетались между собою браком. Их мать впоследствии возвратилась и рассказала императору об обстоятельствах дела. Тогда тот послал встретить и доставить к нему всех её детей. Те любили ходить в горные долины и не находили удовольствия в ровных и обширных местностях. Император, угождая их желанию, подарил им знаменитые горы и обширные озёра юго-востока Поднебесной, где их потомки размножились и получили название маньских варваров.       Потомки императора.       Пёсьи дети.       Обладая человечьим обличьем, они занялись непростительным прегрешением, одним из Десяти зол — кровосмешением, — уподобившись зверям и птицам. Звери они и есть.       Говорили, и Лю Цингэ мог подтвердить, они несдержанны, сильны и свирепы — сколько сил он тратил на усмирение собственного нрава и самосовершенствование — было невозможно посчитать. Любят убивать и беспрерывно сражаться, отчего у них много врагов.       По своей природе они схожи с птицами и зверями, так что в гневе отец и сын не уклоняются друг от друга, а только тот из них, который имеет в руке нож, наперёд убивает другого. Кто потеряет сына или дочь, раз поплакавши, перестает и более уже не вспоминает. Если они мстят за обиду, то непременно убивают и съедают врага. Они постоянно грабят друг друга, захваченных продают как свиней или собак и только.       Когда к власти пришёл Лю Бан, маньские варвары были покорены и уже при нём нередко составляли авангард Ханьской династии, множество раз одерживая победы.       Обличье людское. Сердце звериное.       И мораль им чужда.       Вот почему любое напоминание о собственной варварской крови доводило Лю Цингэ до красной пелены гнева перед глазами, до трясучки и бессильной ярости.       Вот почему он не хотел посещать дворец, ведь ничего более приятного он там не услышит, а раз так — зачем идти?       Кроме того: — «Цинь и Хань погибли, ибо не почитали древних начал и не могли возродить процветание», так гласит стела из храма духам Священного пика горы Суншань.       ​Сев под водой и взглянув в своё отражение на глади воды, Лю Цингэ нахмурился, и отражение повторило за ним. — Династия Лю утратила Мандат Неба, потому что лишилась добродетели, — вспомнил он на этих словах речи подстрекателей в день битвы на Хуанхэ. — Имя моего предка опозорено, сам он позже был казнён, как отъявленный преступник, более того — казнён прилюдно, что отягчает наказание. Дедушка всю жизнь боялся привязываться к смертным, — прошептал Лю Цингэ, вновь погрузившись под воду и под её плеск закрыв глаза. — Он не был женат, но имел сына. Он никогда не отрицал, что от него понесла маньская варварка с побережья Янчжоу, из-за чего он и не взял её с собой, не сделал ни женой, ни наложницей, лишь забрал ребёнка, в котором текла его кровь, как было должно. Толки о том не утихнут никогда. Мой отец меньше месяца назад был казнён. Я сам известен как непочтительный сын. Какие ещё доводы тебе требуются? — Но ты ведь будешь представлять не свой клан, а пик Байчжань! Ты адепт пика, твоё Небо!.. — И что с того? — едва не рыкнув, перебил её ненавидящий поднимать эту тему Лю Цингэ. — Не мне тебе говорить о репутации твоего отца при сегодняшнем дворе, — остудил он пыл подруги, водя кончиками пальцев по глади воды. — К тому же сейчас, когда Янчжоу образовало княжество У и больше не является частью Поднебесной, мне не преминут высказать это даже в лицо.       Не слыша, чтобы дверь закрылась, вообще-то находящийся обнажённым молодой мужчина в одном покое с молодой девушкой холодно потребовал: — Выходи уже. Узнай кто, что мы в таком виде разговоры наедине ведём, оба к позорным столбам привязаны будем. — Да будто первый раз. — Не оправдание, — покачал он головой, сам виноватый в том, что позволял себе подобные вольности с единственной близкой подругой. — Я серьёзно, А-Ци. — Ухожу я, ухожу… Будто чего-то там не видела. ​       Вообще-то так и должно было быть, но скажи это деве Сяньшу.       Когда дверь притворилась, Лю Цингэ с плеском поднялся, переступил через борт и, встав на циновку, оставил воду в бадье неровно плескаться. Стащил с деревянной ширмы с вырезанным геометрическим узором полотенце, начав вытирать руки, а следом шею и грудь. С убранных в узел на макушке волос капала вода и стекала вдоль позвоночника.       ​Знать бы ещё, когда назначено торжество, но едва ли сегодня это известно.       В церемонии принятия Мандата Неба и восшествия на Престол дракона не должно быть небрежности.       Сначала министерство по астрономии и календарю выберет благоприятную дату. Затем министерство церемоний обратится к древним книгам для составления правил поведения, затем им нужно разослать посланников в каждую сторону света, чтобы уведомить богов. Изготовить праздничное одеяние и головной убор. Все ведомства должны быть в списке поздравлений. Нужно подготовить суд большого жертвоприношения Небу, утварь для алтаря Земли и Зерна…       Это действительно произойдёт не раньше чем в начале зимы, но раз уже прислали приглашения, значит, большинство церемоний уже завершено.