Беззвучный режим

      Сжимая зубы и хромая, припадая на ногу, где разорвало-таки связки на щиколотке, ругающийся про себя, но абсурдно счастливый Лю Цингэ поднимался на небольшую платформу с помощью Ци Цинци.       Несмотря на то, что уже давно царила осень, на Цанцюн властвовали весенние ветра: — Я просто хочу повеселиться, что в этом дурного? — носились в воздухе легкомысленные слова. — Кун-цзы говорил, что аппетит и похоть естественны. Тем более что после трёх лет войны и свинья красоткой покажется. — Зачем тебе свинья? В квартале Ветра и луны как раз новые девочки… — звучал ответ, но незнакомый адепт отмахнулся: — Я не хочу знаться с женщиной, которую до меня только этой ночью десять человек валяло.       Лю Цингэ, вовсе не имевший обычной для юношей его круга и возраста склонности к вполне заурядному, откровенному любострастию, от подобных речей всегда скучал и раздражался, но сбежать от них можно было разве что на поле боя, тем более из ложи девчонок Сяньшу, мимо которых они проходили, раздавалось то же чириканье: — Ему так идёт форма Цинцзин! Хотя мне он и в форме Аньдин нравился, что-то было в том его облике!.. — Тебе нравится, что шисюн Шэнь всегда помочь согласен, и взгляд его, от него аж мурашки по коже.       Девчонки захихикали, а Лю Цингэ вспомнил взгляд меча Сюя — немигающий, точно у рептилии. Шэнь Цзю вообще редко моргал, а когда наблюдал за чужой речью, и вовсе прикипал взглядом к чужим губам. Неудивительно, что девчонки так жарко реагировали — под таким тлеть можно начать.       Одна из них сымитировала голос глухого, излишне коверкая звуки, но довольно чётко копируя шипящее звучание и негромкий голос: — «Ш-ш-што са беда пос-с-стикла шимей?» — Он так не говорит! — обиженно воскликнула её товарка, — Шэнь-шисюн почти нормально говорит!.. — А потише нельзя? — зашипели на них. — Раскричались как вороны — «кар-кар!»       Между тем началась новая волна переговорчиков: — Ты уже выбрала, с кем взойдешь на ложе?       О нет… — Не говори об этом при всех! — засмущалась смутно знакомая тихоня, но так просто уйти от разговора ей не позволили. — Советую выбирать из адептов Цинцзин, они очень нежны на ложе… — со знанием дела начала явно опытная в этом деле адептка Сяньшу, а за ней подхватила иная — любительница острых ощущений: — А после ночи с адептами Байчжань чувствуешь себя убитой и возродившейся вновь! У них такая горячая кровь! — Я… Не с ними хочу, я уже выбрала… — раздался едва слышимый голосок. — Кто? — тут же налетели на неё товарки, словно крикливые чайки на рыбу.       Застенчивая тихоня робко указала пальчиком, тут же спрятав его у груди, произнесла: — Вторая трибуна, он сидит третьим. — Вторая трибуна… он же целитель! Золотко хочет с целителем! — запищала товарка тихони и вцепилась той в рукав!       Та, робко кивнув и совсем засмущавшись, пояснила: — Я, когда недавно была на ночной охоте… меня ранили. Я проснулась на Цяньцао, а он надо мной стоит, смотрит обеспокоенно, шепчет встревоженно: «Шимэй, как вы? Как мне облегчить вашу боль?»       Девчонки вокруг весело захихикали. Лю Цингэ тяжко вздохнул. — Повезло же ему. Ну не смущайся, золотко, здорово же, хороший он, значит, тебя не обидит. — Верно-верно! — подтвердила другая бессмертная красавица и мечтательным тоном протянула: — Такая красивая встреча! Уверена, Лунный старец связал ваши щиколотки красной нитью судьбы, нет! Может, вы были вместе в прошлой жизни!.. — Не говори так, это всё глупости… — совсем смущённо забормотала тихоня, но её более бойкие подружки были не согласны и жаждали романтических глупостей: — Никакие это не глупости. Недаром говорят, брачные узы предопределяются прошлым перерождением. — Давай быстрее уйдём отсюда? — уже изнемогая, спросил Лю Цингэ у А-Ци, что внимательно прислушивалась к малоконструктивному разговору снизу. — Нет, дай послушать.       Что там было слушать, Лю Цингэ упорно не понимал, считая подобные речи глупостями: красные нити, брачные узы, прошлые перерождения, предопределённость… Задумчиво следя за тем, как Шэнь Цзю гарцует так, точно родился в седле, придерживая поводья с такой лёгкостью, словно те лишь лента для волос, и хищнически щурит глаза, Лю Цингэ кивнул сам себе. Глупости. Ужасные глупости.       Он спокойно и неторопливо шёл к ложе, где сидели ученики и адепты пика Байчжань, вплоть до того момента, пока в спину не прилетело: — Интересно, они поженятся? — Лю Цингэ и Ци Цинци? Да кто их знает. Говорят, Лю Цингэ импотент.       Чего?!       Рывком развернувшийся Лю Цингэ был перехвачен повисшей на его руке, расхохотавшейся и всхлипывающей со смеху А-Ци! — А чего ты так задёргался? Лицо б своё видел!       В смысле чего задёргался?! — Я никакой не импотент!.. — зашипел он сквозь зубы, пытаясь взглядом найти того, кто во всеуслышанье заявил подобное лживое непотребство! — И что, ты решил им всем прямо здесь и сейчас это доказать?! — зашлась Ци Цинци в ещё пущем хохоте!       Да! В смысле нет, в смысле!..       Да кто виноват, что он так выкладывался на тренировках и в битвах, что на иные физические упражнения у него банально не хватало ни сил, ни желания, и единственное, на что он был способен вечером, — это упасть в кровать и уснуть! Так почему сразу импотент?!       Стерев катящиеся дождём слёзы, А-Ци попыталась было успокоить пылающего праведным гневом и ушами Лю Цингэ: — Если бы ты знал, что говорят о Юэ Цинъюане, пусть тот и небожитель во плоти, ты бы уши трижды промыл, а узнал бы сплетни о том же Шэнь Цинцю, у тебя началось бы кровотечение из цицяо. Там такие истории ходят — ух! И даже если в школе узнают, что ты не лишён мужеской силы, те, кто любит трепать языком, лишь начнут обсуждать, с кем именно ты проводишь ночи, как часто и всё в подобном духе, — и, пожав плечами да аккуратно потащив его наверх, сделала вывод: — Бой против сплетен — это бой без шанса на победу.       Что за глупость? — Кстати, глянь! — воскликнула дёрнувшая его за руку А-Ци. — Тебе машут. Есть повод доказать миру, что ты не так плох, как они думают. Взгляни. — Нет, — пошёл на попятную Лю Цингэ, когда понял, кто именно ему машет, но на него надавили: — Ну ручкой помаши просто и всё. — Нет. — Что сразу нет-то?! — возмутилась А-Ци его упрямству, а у Лю Цингэ, который и прежде не находил удовольствия в общении с девами Сяньшу, вовсе испортилось настроение.       Взглянув наверх, он увидел, как две девчонки кокетливо машут ему. Пришлось вяло махать в ответ. Лучше бы он и этого не делал. — Шиди Лю! — Привет, шиди Лю! — тут же раздалось в ответ. — Тебя так долго не было в школе, мы соскучились! — Можно я скажу им, что я импотент? — безо всякой надежды спросил Лю Цингэ под тихий смех утирающей выступившие в уголках глаз слёзы А-Ци, на что та ткнула его острым локтем в бок и шикнула: — Нет, я тебе запрещаю. — Ты совсем забыл про нас! — крикнула ему снизу самая бойкая из девчонок, перевесившись через ограду и рискуя свалиться вниз головой. — Приходи к нам вечером на чай…       Знает он эти чаи.       За чаем девы Сяньшу делают вид, что с тобой сговариваются, за вином в любви сливаются, — а утром завтрак в постель, который готовишь ты, потому что на столе уже брачный договор. — Я занят, — отнекался Лю Цингэ, но просто сбежать от разговора ему не дали, начав окружать и готовясь к атаке с тыла: — А на следующей неделе? — Тоже занят, — ответил Лю Цингэ. — Чем ты занят? — раздался над самым ухом вкрадчивый вопрос Ци Цинци. — Ты свободен во всех смыслах этого слова. Ты один из самых завидных холостяков Цанцюншань. «Скажи, что ты снова помолвлен и хранишь верность невесте», — раздался в мыслях голос Учителя, как оказалось прислушивавшегося к их бессмысленному разговору. — Ну пап, ты всё испортил! — возмутилась А-Ци, на что, видимо, подключившийся к ним одновременно Учитель сдался со словами: «Молчу-молчу».       Скуксившаяся А-Ци, поставив блок на сознание, спросила: — Тебе правда совсем никто из них не нравится? — Это ты у своей мамы научилась? — вот сейчас конкретно не понял Лю Цингэ, который чётко услышал в голосе подруги интонации шиму. — Это я у тебя спрашиваю! Неужели никто не привлекает?       Мученически вздохнув, осознавший, что посмотреть на соревнования ему не дадут, Лю Цингэ начал говорить по фактам: — На Сяньшу даже со средней внешностью не берут, конечно, они все красивые, А-Ци. — Но не такие красивые, как ты, я поняла. — Да ничего ты не поняла, — отмахнулся он от вцепившейся подруги и, взглянув на плац, где пыль от копыт стояла столбом, нехотя продолжил в полголоса: — Ну да, они красивые. Милые. — Щеночки тоже милые, Цингэ. — Щеночки не пытаются повалить меня в постель при каждом удобном случае, — парировал намаявшийся Лю Цингэ. — Давай закроем эту тему. — Ладно…       Пока они спорили, девы Сяньшу внизу разошлись вовсю: — А я хочу предложить ночь с собой Шэнь Цинцю, — раздался женский самоуверенный голос.       Смело — не смог не отметить кашлянувший в кулак Лю Цингэ. Даже игра, начавшая набирать обороты, отошла на второй план. — Что ж ты раньше не предложила, сестрица? Дожидалась, пока он на Цинцзин перейдёт? — Она предлагала, — прошептала тихоня, на что тут же раздалось потрясённое: — Ты шутишь? — Зачем ты это сказала? — Ты же не говорила, что это секрет, шицзе.       Почему он всё это слушает?.. — Рассказывай давай, когда?! И с подробностями! — потребовала переваливающаяся через перила дева и наконец скрылась из поля зрения. А-Ци хотела было уйти, но теперь этого уже не хотел Лю Цингэ, который внимательно прислушивылся: — Ещё прошедшей зимой, когда шисюн Шэнь был в северном лагере, сестрица предложила ему… — А тот что? Что он ответил? Он отказал?! — с нездоровым любопытством набросились на неё соседки, так что пересказывающая произошедшее тихоня совсем замялась. — Шисюн Шэнь сказал, что для него ночь с досточтимой шицзе — это слишком большая честь. — Они все так говорят, когда не хотят, — со знанием дела заявили ей в ответ. — Он оскорбить меня не хотел, дурочка! А теперь у него достаточно высокий статус, — заявила эта обольстительница, имя которой Лю Цингэ не помнил. — С чего бы это? Он не любит властных женщин, я узнавала. Он любит нежных и хрупких, как я.       Нежных и хрупких, угум… Звучит сложно. — Мне ещё никто не отказывал, — заявила известная своими «ночными охотами» дева Сяньшу. — Спорим, в следующую свою полную луну я буду тлеть в его руках, словно сандал. Знали бы вы, у него такие нежные руки, даже у Наставницы не такие, представь, они словно сотканы с шёлка заревых облаков, м-м… — Что, уже чувствуешь его руки на себе? — спросила её подружка и явно ущипнула, раздался визг!       Утомлённо прислушивающаяся к их беседе Саният Илэ, которой это чириканье лилось в уши почти ежедневно и круглосуточно, не выдержала. Поднявшись, она скользнула к перилам и обратилась к своим мигом притихшим при виде неё ученицам: — Девушки. Оставьте подобные беседы до глубокой ночи и спальных комнат. — Слушаемся, Наставница. — Простите…       Беседа не стихла совсем, но теперь уже велась неразборчивым шёпотом, так что Лю Цингэ дошёл наконец до своих ребят, разделившись с ушедшей к своим девчонкам А-Ци, но нигде было не видать покоя от весенних страстей.       Цзи Цзюэ, прежде, видно, пересказывавший что-то о засечённом на днях ученике Цинцзин, который шарился возле Сяньшу, возмутился: — Какого гуя эти виршеплёты с Цинцзин опять втихаря окучивают девчонок?! — Вот именно! Льют им в уши, а те млеют!       Вытянувший ноги Лю Цингэ просто постарался абстагироваться от разговоров вокруг и продолжил следить за игрой. Оказалось, что пик Цинцзин за это время заработал три очка, а Байчжань — только два. Несмотря на лошадиное ржание и топот копыт, голоса были ближе и громче: — Может, тоже стихи начать сочинять? Я читал как-то стихи, там лицо красавиц сравнивали с тыквенными семечками, а ноги — с огуречными, — предложил кто-то. Лю Цингэ не видел кто, но узнал по голосу его застонавшего собеседника: — Зачем ты это сказал? Теперь семечек хочется.       Лю Цингэ невольно припомнил горных лордов, которых с его места было не видно. Ван Илян во время игры переговаривался с пришедшим поглядеть за компанию лордом Ваньцзянь, который аккуратно лузгал дынные семечки. Учитель, сидящий по вторую его руку, лузгал семечки не столь аккуратно, расщепляя их зубами, но всё равно достаточно культурно. — Вот. Слушай, — предложил кто-то и, то ли по памяти, то ли найдя нужное место в, как оказалось, «Книге песен и гимнов», с чувством зачитал: — Пальцы — как стебли травы, что бела и нежна, Кожа — как жир затвердевший, белеет она! Шея — как червь-древоед белоснежный, длинна, Зубы твои — это в тыкве рядком семена!.. — Ты же сказал, что тыквенные семечки — это лицо, — поймали чтеца на несоответствии, но тот не растерялся: — Это в другом стихе было. Там ещё волосы сравнивались с гладильными досками, а груди — с тушечницами. Это так странно звучит.       Внутри головы по мыслесвязи раздался голос Ци Цинци, которая явно слышала их беседу и тонко намекнула ничего не смыслящему в стихах Лю Цингэ: «Скажи им, что они читают неправильные весенние стихи. Я тебе потом дам список адекватных, а не то твои будущие подчинённые не оставят потомков». — Ладно.       Выбора всё равно не предоставляли. Между Цинцзин и Байчжань шло негласное соревнование: у обитателей которого пика будет больше партнёрш на стезе совершенствования из числа дев Сяньшу. До войны первенство за собой твёрдо удерживал пик Байчжань. Однако теперь во главе их конкурентов появился лидер — причём явно более опытный в обращении с женщинами и тепло принимаемый девами Сяньшу. Первенство пика Байчжань пошатнулось.       Несмотря на то, что сам Лю Цингэ никогда не знал весенних забав, практикуя техники запирания семени-цзин, ребята считали, что именно он их главная боевая единица. Свой нетривиальный выбор они поясняли тем, что высшая степень военного искусства — победа без применения оружия, победа без войны.       Одержать сто побед в ста битвах — это не вершина воинского искусства. Повергнуть врага без сражения — вот вершина!       Впервые эти слова ошалевший от подобного их применения Лю Цингэ услышал от Учителя в самом начале войны. До неё он не понимал миролюбия лорда Байчжань и втайне полагал то слабостью, пока, запутавшись, не пришёл за советом. Спросить у Учителя было не стыдно. Не страшно. Ведь практически всегда на свой вопрос Лю Цингэ получал спокойный ответ, что раскрывал ему глаза, как случилось и тогда: — Завершится война, пройдёт время, и гнев может опять превратиться в радость, злоба опять может превратиться в веселье, но погибшее государство не возродится, мёртвые не оживут.       Тогда Лю Цингэ отвёл взгляд. Правда ведь. Правда. Но хотелось, жарко хотелось иного!       Пыла сражения, азарта битвы!!!       Бог Войны…       Лю Цингэ получил этот титул, одерживая победы в каждой своей битве, чьё число давно перевалило за сотню, но сможет ли его сохранить, не прибегая к оружию? Летописи пишут, что Лю Бан покорил империю Цинь, ни разу не извлеча меч из ножен, но Лю Цингэ помнил — это не так. Даже он обнажил и обагрил клинок, когда узнал о гибели того, ради кого поднял восстание, — а в итоге его убийца по сей день жив. Это ли не поражение?       Так сможет ли Лю Цингэ повергнуть своего врага без сражения? Удержит ли себя в руках?       Отрешившись от происходящего вокруг, после осмотра целителя, который наложил фиксирующую повязку, чтобы разрыв связок к ночи сросся правильно, Лю Цингэ слышал всё как сквозь вату и слепо продолжил наблюдать за игрой. Вёл пик Цинцзин. Шэнь Цзю… Шэнь Цинцю — нужно привыкать к этому имени — помахивал клюшкой и зорко наблюдал за начавшейся атакой. Без Хэ Сина, с которым они прежде довольно успешно работали в связке, ему явно было неудобно. Тот, кстати, досматривать игру не стал и ушёл на Цяньцао, что заметили ребята и не поскупились припомнить: — Слышал, Хэ Син слился с опроса по истории. — Зачем ему это? — скорее в качестве утверждения, а даже не вопроса произнёс Лю Цингэ, впервые негромко заговорив, но даже так заставив остальных притихнуть. — Он знает историю получше многих. — Шисюн, а тебе откуда известно? — раздался закономерный для незнающих вопрос, но задавшего тот толкнули в плечо. — Дурак ты, они выросли вместе.       Кивнувший в знак подтверждения Лю Цингэ и правда знал Хэ Сина столько, сколько себя помнил. Их познакомили в раннем детстве и немалая его часть прошла за совместными забавами, но после разговора в Библиотеке Бамбуковых анналов Хэ Син стал восприниматься иначе. Однако это не значило, что он стал мишенью для оскорблений: — Просто скажите, что ему нужно было уйти вместе с Шэнь Цинцю по делу, не привлекая внимания, и Ван-шибо это позволил, — коротко произнёс Лю Цингэ.       Цзи Цзюэ скрутил руки на груди и недовольно брякнул: — Это было бы так, направься он после пика Сяньшу на Цинцзин, но он вместо этого полетел на Цюндин. И всё ради своей крали.       Что-то и правда слышавший о зазнобе Хэ Сина Лю Цингэ задумался, но, к счастью, неприятный разговор прервался: один из учеников Цинцзин незнамо как проник в их ложу и заявил так, что слышали даже они: — Сестрицы, пойдете с нами на танцы? — Столь недостойное занятие! — тут же возмутились все бессмертные красавицы, на которых Лю Цингэ равнодушно скосил глаза, но их тут же успокоили: — Я не имею цели оскорбить вас, сестрицы, если мои слова показались обидными — ударьте меня.       Раздался хмык, и одна из девушек, вздёрнув носик, горделиво изрекла: — Я не хочу марать о тебя свои руки. Ударь себя сам и знай, ноги моей не будет в?.. — Павильон Щебетания до первого поворота на Кривой аллее. Время в пути пешком меньше варки риса, на мече — быстрее начертания иероглифов моего имени.       Едва не задохнувшийся Цзи Цзюэ, шепча: «Нет, вы это слыхали?», — подбежал к месту действа, ухватился за выступ на балкончике, где располагалась ложа дев Сяньшу, и, подтянувшись, заявил: — Это что за шутка?! — но его соперник с Цинцзин припомнил: — Шутка была, когда ты пару лет назад постеснялся приглашать девочек на танец и топтался весь вечер в обнимку со стулом. Вот это была знатная шутка.       Казалось, смех бессмертных красавиц должен был стать решающим ударом для гордости Цзи Цзюэ, но нет: последний удар был нанесен бедолаге в бок, куда прилетела чужая нога, обутая в чёрный кожаный сапог. Цзи Цзюэ разжал руки, по приземлению отшатнувшись назад. — Успокойся ты, — посоветовал ему вдоволь натерпевшийся и хлебнувший на войне горечей Фэн Шуан, без труда поймав брошенный обратно протез и ставя тот рядом с уцелевшей ногой. Подпирая голову рукой, он спокойно произнёс, не отрывая взгляда от игроков: — Думаешь, просто так громко разговор вёлся? Считай, нас тоже пригласили. — Это не приглашение, а издевательство! — не согласился вернувшийся Цзи Цзюэ, но на него махнули рукой. — Это было бы оскорблением, приди они нас звать. Вот тогда да, тогда я бы им сам в зубы дал, — почти прорычал адепт Байчжань и указал на свои ноги, так что бывший вдвое младше него Цзи Цзюэ мигом притих. — Какие из большинства наших сегодня танцоры? Они нашу честь сберегли, а ты нос воротишь.       Больше Цзи Цзюэ не сказал ни слова и только дулся, напоминая индюка.       Лю Цингэ, которого травмированная нога беспокоила не столько из-за усилившейся, но всё же терпимой боли, сколько от того, что она могла помешать на предстоящей охоте, предпочёл не искушать судьбу и попросил одного из целителей помочь: ему требовалось стимулирование исцеления извне, потому что после перенесённого искажения ци Лю Цингэ больше не позволял себе неуёмно медитировать.       Целью не жертвуют ради средств.       Так и не досмотрев игру, он, следуя совету, направился на Цяньцао, но о приходе пожалел: возле койки Хэ Сина, который тоже повредил себе ногу, пусть и не так серьёзно, сидела благородная супруга старейшины Цюндин, обеспечивающая приличия происходящего, и непривычно юная для своего статуса адептка Цюндин, которая с игривой заботливостью касалась чужого лба. Та самая пискля-адептка, что в день Середины Осени поливала всех грязью и должна была понести за то ответственность. Почему она все ещё на пиках Тяньгун?       Нахмурившийся Лю Цингэ не слышал, о чём молодая парочка щебетала, но нежное обращение друг к дружке заметил. Равно как и холод в виноградно-чёрных глазах, и прищуре Хэ Сина, стоило адептке развернуться. Не привыкнув видеть его таким, Лю Цингэ хотел было понаблюдать за другом детства, но тот заметил его и, замахав обеими руками, по-глупому разулыбался. — Шиди Лю!       Услышавшая это адептка мельком взглянула на него, задрала нос и, без слов поднявшись, торопливо покинула лазарет, лавируя между целителями и койками. Вслед за ней удалилась и благородная супруга, бросившая мимолётный взгляд на глядящего ей вслед Хэ Сина. Дождавшись их ухода Лю Цингэ потребовал: — Не зови меня "шиди" таким тоном, — но сидящий поверх покрывала Хэ Син, словно не понимая, в чём дело, наивно спросил своим певучим голосом: — О чём ты, шиди-и? — и, дождавшись, пока он не встанет рядом, чуть наклонился, чтобы продолжить издеваться: — Неужели шиди Лю чем-то недоволен? — Что с тобой творится? — попенял присевший на край его койки Лю Цингэ, которого прежде попросили подождать. — Я знаю тебя с детства, но после нашей с тобой беседы в Библиотеке Бамбуковых анналов мне кажется, что я не знаю, какой ты сегодня человек.       Брови Хэ Сина удивлённо встали домиком. — Лю-гэгэ, ты говоришь сущие глупости, — впервые за многие годы обратился к нему мягко улыбнувшийся Хэ Син так, как прежде, но сквозило в той улыбке что-то… Не то. Что-то нарочитое. — Я могу создавать какое угодно впечатление со стороны, но вспомни мудрые слова: человека создает его окружение. Ты говоришь, что знаешь меня с детства, но детство наше было различным. Мы оба были молодыми господами знатных и именитых родов, но ты жил с дедушкой Лю словно перекати-поле. С трёх лет привык к седлу, с пяти — к тяжести меча в руке, в то время как моя жизнь протекала среди дворцовых переворотов и внутриклановых интриг. Ты учился на пике Байчжань, я — на Цинцзин под началом бессмертного мастера Вана. Моя жизнь прошла в местах, где всё не то, чем кажется, пока я не направился на войну, ты стал главой клана, а мой клан едва не!.. — ткнув его острым ногтем в лоб, задохнувшийся на середине фразы Хэ Син спросил: — Так как ты думаешь, какой я сегодня человек? — Не понимаю. — Что ты не понимаешь? — со внезапно вспыхнувшей злостью набросился на него Хэ Син, чей голос взвился высокий звонкой нотой. Явно передумав ждать целителя, приятель принялся обуваться. — Что именно ты не понимаешь, глава клана Лю?       Видя, что он не может верно сформулировать крутящуюся в уму мысль и выдохнув, Хэ Син тихо заворчал: — Лю Цингэ, ты великолепно образован и умён, но на своё горе не можешь связать в речи двух слов. Я читал твои сочинения, на бумаге ты куда более красноречив! — Зачем мне красноречие? Подавляющий словами вызывает у других лишь ненависть. — «Беседы и суждения»? — моментально узнал цитату Хэ Син и, домучавшись с белым сапогом, который никак не хотел натягиваться на травмированную ногу, выпрямился. — Ты не наивен и не глуп, но словно тот Благородный муж из трактатов Кун-цзы не разбираешься в малом, но тебе можно поручить большое. Я не понимаю. Ты умерен в еде, не стремишься к удобству в жилье, расторопен в делах, сдержан в речах, прежде всего ты требуешь что-либо от себя, а потом уж — от других. Ты не стремишься к личной выгоде, лишь следуешь долгу, серьёзно и честно относишься к делу, при этом не погружаясь в его суть. Я завидую тебе, Лю Цингэ. — Шутишь? — не поверил Лю Цингэ собственным ушам, но криво улыбнувшийся Хэ Син чистосердечно продолжил: — Да. Как я и сказал, у тебя нет только одного: понимания вещей вокруг, — мотнув подбородком в сторону окна, он негромко начал пенять: — Спрашиваешь, что со мной не так, ты считаешь школу Цанцюншань горой Пэнлай, где обитают бессмертные, вкушая золотые плоды с яшмовых дерев! Но, знаешь, на деле школа Цанцюн куда как больше схожа не с горой, а с морем. Резвясь в его прибрежных водах, тёплых и светлых, ты и знать не знаешь о леденящих глубинных течениях, что несут гору-остров Пэнлай в Восточном море, о том, что и кто таится на дне, куда не достигают лучи солнца. Я уже однажды затащил тебя в сумеречную зону, тебе едва не раздавило кости. Я не потащу тебя на дно вновь. Совершенствуйся на горе Пэнлай и не спрашивай, откуда берутся течения, что несут её.       И, рассерженный, направился прочь из лазарета. Глядя ему в спину, всё меньше и меньше понимающий, что происходит, Лю Цингэ, несмотря ни на какие усилия не способный понять, что вызвало чужую вспышку тихой злости, в задумчивости позволил наложить на ногу фиксирующую повязку и, получив лекарство, вернулся на Байчжань.       Он присоединился к успевшим сполоснуться и переодеться ребятам уже около трапезной, слыша разноголосое: — Я готов слона съесть! — Надеюсь, сегодня у нас тушеные тефтели, фаршированные крабовым мясом, или хотя бы жареные почки, это поражение должно быть хоть как-то компенсировано!       Значит, пик Цинцзин одержал победу? — Делаю ставку на бараньи колбаски! — крикнули в толпе, но в ответ раздалось: — Не каркай, иначе всё, что нам достанется, это утиные яйца, — когда голоса идущих в хвосте заглушил разочарованный рёв вошедших в трапезную.       Лю Цингэ нахмурился. Что там такое?       Протиснувшись сквозь толпу, что расходилась, лишь завидев его, Лю Цингэ стремительно ворвался в самую гущу событий. — Да я тебя своей новой ногой поколочу! — возмущался Фэн Шуан, что вышедший в середину образовавшейся пустоты Лю Цингэ за ним замечал крайне редко. — У тебя что, мочевой пузырь настолько крепкий?!       Судя по посеревшему лицу стоящего перед ним на коленях Шан Хуа, тот уже опорожнился.       Известный на Байчжань своей бесхребетностью и беспринципностью, Шан Хуа был ответственен за обеспечение их пика, но был нелюбим здесь и нелюбим за дело. Ответственный за доставку еды с полевой кухни и медикаментов на войне, этот трус никогда не доходил до месторасположения отрядов в Бездне.       Причина нынешнего возмущения стала ясна, когда Лю Цингэ окинул взглядом стол: на том стояли блюда солений и десять блюд зелени. Кто-то понадеялся было на разложенные местами пирожки, но, надкусив, взвыл: — Они с жёлтым пореем и поджаренной кислой капустой! Где наше мясо? — Где мясо?!       Шан Хуа уже явно прощался с жизнью, пока разочарованные байчжановцы осматривали стол в поисках желаемого. — Это что за?!       По щекам Шан Хуа покатились слёзы. Ребят это не разжалобило, лишь ещё пуще раздраконило. Трапезная стремительно заполнялась белыми одеждами, скрипели отодвигаемые тёсаные скамьи, гремело возмущённое: — Это что, шутка? Где еда? Кто неудачно пошутил?! — Это наш обед или что? — Где наша еда?! — выразил всеобщее возмущение Цзи Цзюэ. — Почему нашему пику не додают суточной нормы? — Да! — Мы что, козлы, чтобы кинзу жевать с бобами?! А эти пирожки — это не пирожки, а слёзы! Не успокаивай меня! — отмахнулся адепт от жены, пусть с её приходом и притих, но иных, холостых, это не остановило: — Где мясо? Мя-со! Мя-со! — Мя-со!!! — заскандировали все в трапезной. — Да-ёшь! Мя! Со! — Завтра было бы вам мясо! — взвыл расхрабрившийся Шан Хуа, но на него пошли толпой: — Мы что, до завтра дохнуть должны?! У нас не все инедию ещё практикуют, а те, кто на это способен, ещё не оправились!..       Шан Хуа бросил взгляд на Лю Цингэ, словно тот спасти его должен, и залепетал: — Шиди Лю, я правда хотел всё сделать верно, но я не посмел спорить с адептами, что ответственны за распределение! Мне не хватило сил!       Нахмурившийся Лю Цингэ сказал лишь: — Те, кому не хватает сил, останавливаются на полпути. Ты же не сделал и шага.       Со сторон раздались слова одобрения, и вот, всё тяжелее дышащий Фэн Шуан, сняв с культи протез и оставшись балансировать на целой ноге, кинул деревянной ногой во взвизгнувшего, точно девица при виде мыши, Шан Хуа, который прекрасно знал свою вину. — Убирайся! Прочь!       Уже унося ноги, Шан Хуа стыдливо обернулся, вперившись глазами в чужую травму, чем лишь пуще подогрел гнев Фэн Шуана, который рывком выхватил принесённый ему протез: от его покалеченной ноги осталось только бедро и полголени — стопу откусила тварь, заразившая рану не только трупным ядом, но и демонической энергией.       Воевал в Бесконечной Бездне. Таких ни с кем не спутаешь.       Бездна полнилась неизведанными опасностями, причудливыми завихрениями пространства и потоками лавы. Даже находиться рядом с ней было мучительно, но спуск в разлом, стены которого усеивали вопящие головы и сотрясаемые корчами руки, что тянулись из разлома к миру людей в неутолимой жажде человеческой крови и плоти, всегда оканчивался травмами и был невыносим для слабого духом — адепты и ученики Байчжань это понимали.       Однако всё равно спускались в Бездну, в глубины, что скрывал зловещий чёрный туман, пронизанный призрачными красными вспышками, в Бездну, из которой доносились вопли сотен тысяч потерянных душ, уничтожали шастающие там уродливые неупокоенные тела, которых звали тварями, прежде чем они вышли бы на поверхность, упокаивали призраков, подступающих демонов, страдая от бушующей тёмной и демонической энергий, галлюцинаций и травм. Голода, жара и минимума лекарств. Разбивая там лагеря и живя неделями.       Цифры сухи и безлики: двое из троих на Байчжань погибли, а среди оставшихся у каждого пятого неизлечимая травма.       Тому же Фэн Шуану повезло. Он не только выжил, но и смог получить полностью заменяющий живую конечность протез, пусть до этого изрядно помучался. Ребята из его отряда рассказывали, что некрозирующую плоть искалеченной ноги усекали прямо в Бездне на живую, благо каждый на Байчжань был подкован в военно-полевом лечебном деле не хуже, чем в фехтовании. Лекарства к тому моменту кончились, потому что Шан Хуа побоялся идти к месту недавней бойни и, чтобы стерилизовать свежую рану, пришлось использовать солевой раствор, после чего и так потерявший слишком много крови Фэн Шуан потерял сознание от болевого шока и его дотащили до северного лагеря, где сдали на поруки Шэнь Цзю.       Таких историй, было много. Ранений. Спасений. Смертей и чудесных исцелений.       Тех, кто отделался пожизненными шрамами, даже не считали. Были оставшиеся с усечёнными кишечниками, без части желудка и лёгкого. Двое остались без половин отмороженных демонами Северных Пустошей стоп, многие лишились по нескольку пальцев. Один лишился кисти ведущей руки — ему сейчас помогал переучиться фехтованию Учитель. Парень держался молодцом. Тяжелей всего было с теми, кто не мог принять своё увечье или оно было слишком тяжким, — а таких была половина. Ампутация двух и более конечностей или их частей. Лю Цингэ особенно запомнил одного: вморозило в ледник северными демонами. Достали поздно: по итогу потеря руки и ноги с правой стороны. В протезировании было отказано. Его пытались подбодрить, говорили, мол, и славно, одна рука есть, значит, обслуживать себя можно и на костыль опираться и ходить, да и нога одна всё ещё на месте, но тот отвечал: — С меня и этого хватит.       Лю Цингэ не знал, что делать в такие минуты. Что бы ни сказать, даже с самыми лучшими намерениями, все покажется грубым.       Первое время такие ребята жили с остальными, с ними разговаривали с усилиями и с паузами, но стоило лишь на глазах безногого пройтись, на глазах безрукого начать что-то брать, как их лица искажались, они начинали неотрывно следить за чужим несправедливым здоровьем, словно укоряя в том.       Они больше ни о чём думать не могли, а оставшимся здоровым ребятам казалось, что они в чём-то виновны, появлялось чувство, что ты негодяй, раз цел и невредим.       Здоровье стало вызывающим.       Постыдным.       Учитель, всю молодость прослуживший в войсках, понимал это лучше всех и, едва лишь появлялся случай, твёрдо разрывал контракты ставших калеками адептов, ученические договоры… В бюджете школы и пика Байчжань уже просвечивало дно, и Учитель с шиму из собственных средств давали им деньги на устройство жизни вне Цанцюншань. Старались найти родственников, работу, хоть как-то помочь! Лю Цингэ задержался в Янчжоу в том числе потому, что искал средства на помощь своим шиди в казне клана Лю, чем заслужил недовольство иных членов клана, но на то недовольство ему было плевать.       У него были обязательства перед своими младшими, и он намерен их выполнить.       Сегодня из пострадавших ребят остались лишь те, кто принял своё увечье как есть и был готов совершенствоваться, несмотря ни на что, хотя то и дело появляющихся проблем это не отменяло.       Одного из ребят поразила полная слепота — некогда ясные глаза затянуло бельмами. Ему предлагали уйти, но шиди набросился на озвучившего это Лю Цингэ, доказав, что всё ещё способен держать меч в руках. Не способный различать ничего кроме света и тьмы, но не потерявший возможности плакать, он шептал, прижимая Лю Цингэ к полу лазарета: — Я лишился глаз. Так не отнимайте у меня жизнь.       Жизнь его — битва и бытие на Байчжань.       В пространстве ему было ещё тяжело ориентироваться, но сегодня ему вживили в глаза роговицу с глаз высшего демона, и шиди мог ощущать энергию ян, без труда различая классических заклинателей и заклинательниц, равно как и смертных мужчин, угадывая контуры женщин, но периодически врезаясь в дев Сяньшу. Демонов и нежить же ощущал его духовный меч.       Ещё одному из них, которому от взрыва разорвало барабанную перепонку, благо на одном ухе: второе удалось спасти, — как раз обратились с вопросом, и тот взвыл: — Твою мать, неудобно-то как! Да что ты мне в это ухо талдычешь?! — набросился он на приятеля, — на другое ухо говори, это оглохшее. Нужно будет при случае с Шэнь Цинцю поговорить, может, он посоветует, что делать, чтобы не так сильно мешало.       Лёгкий подход к чужим травмам при силе духа всегда отличал пик Байчжань даже в мирные времена.       Лю Цингэ уже собирался пойти на Аньдин разбираться, когда по ступеням зазвучал топот, двери с грохотом распахнулись! — Братва, голодовка отменяется! У нас сегодня господский ужин!       Все вокруг разразились хохотом, пока Лю Цингэ, чувствуя, как брови взмывают вверх, смотрел на свиную тушу, кровь с которой стекала на пол и уже лилась под стол. — Где ты его раздобыл? — только и спросил он, на что незнамо когда ушедший и успевший сотворить не пойми что Цзи Цзюэ, гордый собой, как никогда, возвестил: — На Аньдин!       Ближайший к нему, которому всю оставшуюся жизнь предстояло ходить с повязкой на месте вытекшего глаза и уродующим лицо шрамом на месте изодранной глазницы, постучал кулаком по голове: — Так ведь это свиноматка, придурок! Её на прокорм не пускают, а ты! — и разразился хохотом, который подхватили ребята вокруг, но Цзи Цзюэ это не смутило: — Да какая разница, мясо — оно мясо и есть. Тащите на вертел, — начал он командовать, — сейчас по-быстрому зажарим!       Прошедший мимо старейшина пика недоверчиво хмыкнул и уточнил: — Ты что, свинью украл? — Эй! — рьяно возмутился Цзи Цзюэ, но под строгим взглядом старшего чуть притих. — Что ещё за «украл»? Я её раздобыл! Нашёл! А вы — украл! О краже ещё можно говорить, когда берут деньги али вещи ценные, а не всё то, что идёт на жратву.       И, подмигнув приятелю, помогавшему ему тащить тушу, съехидничал: — В таком случае мы немало поворовали, а?       Старейшина покачал головой, но ничего не сказал. Лю Цингэ был с ним солидарен.       На фронте до того, как было чётко организована поставка продовольствия по отрядам, да и для тех ребят, что зачищали приграничье на самом краю Бездны, добыть пропитание считалось делом удачи, а не морали.       Пока парни разделывали тушу на шматы и накалывали на вертел, чтобы зажарить на открытом огне, единственная женщина-старейшина пика, адептки и супруги замужних адептов пожелали нечто более аппетитное и, забрав себе свиную голову с лучшими частями ляжек, начали шаманить. Сперва поскребли как следует мясо, вымыли его в чугунке и положили в открытый камин, словно в печь, всего одно длинное полено. Потом добавили в чашку с соусом немного аниса и других пряностей, которые Лю Цингэ не распознал, помешали, натёрли мясо чесноком и имбирём, после чего сложили в таган, залили прежде приготовленным соусом и плотно прикрыли крышкой. Не успела остальная туша дожариться, как от нежного разваренного мяса отделилась кожа. Кушанье для женской части их пика было готово и пахло так, что у всех парней, гипнотизирующих голодными глазищами, слюнки текли.       Ожидая собственной трапезы, ребята пооткрывали жбаны с лёгкими винами и отварами, наливали полные чарки, закусывали зеленью и пирожками, а заодно громко переговаривались, так что на всю трапезную стоял гул, знакомый Лю Цингэ с первого дня на Байчжань, то и дело кто-то разражался громким хохотом!       Когда всё было готово, рассевшись на тёсаных скамьях из толстых брёвен, начали наваливать куски жирного мяса в тарелки, ложками выкладывали разваренный рис под окрики одного из старейшин: — Нос не воротите, ешьте зелень! Не «у-у-у», а от жирного мяса живот скрутит, а потом вас демон на ночной охоте в бараний рог скрутит, так что давайте. Нянькаться с вами, как с маленькими.       Ребята нехотя потянули руками в рот лук и кинзу, собирающийся разобраться с произошедшим после ужина Лю Цингэ аккуратно клал в рот тонко нарезанные ломтики свинины, порой подцепляя небольшие порции риса палочками, когда в обеденный зал ворвался лорд Аньдин с воплем: — Воры!!! Вы! Все!       Раздался стон! — Ты, что же, попался? — задали животрепещущий вопрос сморщившемуся Цзи Цзюэ, когда лорд Аньдин заносился по трапезной, начал в тарелки заглядывать, повторяя: — Ага! Попались! Ворюги, а ещё строят что-то из себя! Вот я вас! Всех! Каждого!       Отложивший палочки Лю Цингэ слышал, как рядом с ним переговаривалась супружеская пара: — Что он носится, как петух без башки? — А я почём знаю, — пожал плечами старейшина на вопрос жены-адептки и хрустнул причудливо изогнутым огурцом. — Сейчас ещё пуще ор начнётся. Сходи позови шифу. Давай, не ленись, здесь сейчас ещё пущая шумиха подымется, прилетит лишний раз.       Мельком глянув на костыль рядом с мужем, который, к счастью, по прогнозам целителей перестанет быть нужен через неделю-полторы, одна из немногих адепток Байчжань скользнула к двери незаметно для лорда Аньдин.       Иные старейшины и адепты, женатые на заклинательницах с других пиков, которые благодаря разрешению лорда Байчжань трапезничали с ними, рефлекторно напряглись, а один из ровесников Лю Цингэ — только в этом месяце преклонивший колени с немногословной и часто чем-то недовольной, но отважной целительницей, что вытащила его из-за грани, — и вовсе заслонил молодую жену плечом.       Семья для любого благородного мужа и воина Байчжань была первостепенна, а для многих, чудом выживших в мясорубке, стала свята.       Будучи старшим адептом и вторым лицом пика, вынужденный пойти разбираться Лю Цингэ хмуро выслушал гневную отповедь, то и дело срывающуюся на визг и топанье ногами, которая завершилась словами: — Где ваш учитель?! Где лорд Ци, я хочу говорить с ним, где он ходит?! — Я здесь, — раздался голос приведённого адепткой Учителя. — В чём дело?       Ткнув ему пальцем в нос, лорд Аньдин взвыл на одной высокой ноте: — Твои никогда ни в чём не повинные ученики совершили кражу! Кражу, я буду бить в барабаны, я подам на них в суд! Слышишь?! Они украли только опоросившуюся свиноматку! И довели моего адепта до икоты, да!       Прежде прячущийся за дверьми Шан Хуа робко показал нос.       С лёгким недовольством глянув на него, Учитель повернулся к только сейчас переставшим работам челюстями ученикам и адептам, чтобы спокойно спросить: — Народ, что такое, что ещё за дела? — но Лю Цингэ был не согласен с выдвинутыми обвинениями и повторил то, что говорил прежде: — У каждого пика есть суточная норма питания. Пускай готовка протекает на пиках, но за закупку и отпуск продуктов ответственен пик Аньдин. Сегодня часть продуктов не была доставлена, и это не единичный случай, — об этом ему уже успели рассказать. — Денег. Нет, — ткнул уже ему в нос лорд Аньдин и, вновь повернувшись к Учителю, затормонил: — У меня, между прочим, тоже ученики, тоже голодные, сонные, усталые, и они сейчас полумёртвые от всей свалившейся работы, а ещё!.. — Шиди… — Ещё! — поднял голос лорд Аньдин, — именно у нас расположили внешних адептов, которые подали документы на поступление. Их одобрили, и осталось только добиться одобрения Юэ Цинъюаня, а тот! Слёг! — Я уверен, Чжанмэн-шисюн сам… — Не сам! — в неизвестно какой раз перебили Учителя. — Чжанмэн-шисюн сказал ждать, пока Юэ Цинъюань не очнётся, он ничем заниматься не будет, а пока я тот народ ни расположить по-человечески не могу, ни к работе их приставить, ни кормить! Средства для этого в бюджет не заложены. И что прикажете мне делать? А ваши адепты требуют мяса! Все! Что-то! От меня!!! Требую!.. Кха-кхах!       Осипнув и закашлявшись на последнем слове, едва не топающий ногами лорд Аньдин схватился за горло. Одна из смутившихся адепток поднесла ему стакан воды: — Примите, шибо. — Спасибо… — благодарно просипел лорд Аньдин в повисшей смущённой тишине и, жадными глотками опустошив чарку, утомлённо выдохнул. — Я не знаю, что мне делать. Просто не знаю. — Я знаю.       Все взгляды устремились на доселе молчащего Шан Хуа.       Подойдя ближе и переменив на лице послушное тупоумие, с которым слушал прежние речи, на свойственное ему выражение плутоватой сметливости, Шан Хуа повиновался косому взгляду своего хмыкнувшего лорда и озвучил дельную вещь: — Мы не знаем, когда эм-м… слабость шисюна Юэ отступит, поэтому можем заключить со внешними адептами срочный договор. — Это ещё что? — не понял лорд Аньдин, в ответ на что Шан Хуа вскинул подбородок и, выпятив грудь, пояснил свою оригинальную задумку: — Мы заключим с ними договор, как и со всеми адептами, на тех же условиях, но добавим условие, что действовать он будет определённый срок. Два месяца. Например. К тому времени шисюн Юэ точно поправится и мы сделаем, эм-м… Приложение! — разродился он ещё одной идеей. — Там просто укажем, что с такого-то дня такой-то адепт служит школе Цанцюншань бессрочно, как и все иные адепты.       Кажется, даже просветлевший лицом лорд Аньдин кивнул. Ещё раз кивнул. И со словами: — Здравая мысль. Очень даже! Очень! — начал прощаться он с улыбнувшимся Учителем. — Ладно тогда, забудем про эту несчастную свиноматку, я её поросят на другую повешу. А ты!       Шан Хуа, посчитавший, что о нём забыли, вскинулся! — Возьмёшь списки поступающих, подготовишь для них контракты, пропишешь там всё, как надо, — распорядился лорд Аньдин, в ответ на что Шан Хуа тут же скис, словно молоко в зной. — Н-но… У меня полномочий таких нет. Я внешний адепт, и я состою на обеспечении пика Байчжань, а ещё Вэй Цинвэй меня эксплуа!.. Вэй-сюн прибегает к моей помощи, — поправился он, на что разулыбавшийся лорд Аньдин потрепал его по волосам, так что Шан Хуа закачался, словно на ветру. — Я сегодня же оформлю твои документы на перевод в адепты внутреннего круга, можешь вечером забрать вещи из общей спальни и спросить ключи для личной комнаты. И переведу тебя в канцелярию пика. Можешь забыть про черновую работу — ты повышен.       Когда спор был разрешён, лорд Аньдин пообещал, что накладок с едой больше не будет, и ушёл вместе с тихо пищащим от радости Шан Хуа, взявший на себя обязательство по недопущению случившегося впредь Учитель зачитал нудные нотации, чей смысл сводился не к тому, что «Кража — это плохо», а к тому, что красть больше необходимости нет, особенно красть у своих же, с голода они не умрут, подобные конфликты нужно решать мирно и не вредить своим собратьям по школе: у них тоже жизнь не мёдом мазана. Имейте уважение.       Дав им волю на то, чтобы доужинать, Учитель уже собрался было уйти в дом Дикой сливы, где его наверняка заждалась шиму, когда его нагнал с осторожностью ступающий ослепший ученик. Общение с ним чем-то походило на общение с Шэнь Цзю, разве что тому надо было показать, что нечто происходит или ты готов его слушать, а ему это нужно было дать услышать.       Вот и сейчас Учитель произнёс: — Чего такое? — Учитель, я хотел обсудить кое-что, — словно не зная, как подступиться к нужной теме, начал его собеседник, но Учитель ободрил его: — Я тебя слушаю. — Мы сегодня играли в цуцзюй… С шицзе. — И она каждый раз уводила мяч у тебя из-под носа? — с невидимой для слепого улыбкой и ощутимо тёплым голосом спросил Учитель.       Шиди качнул головой. — Не в ней… Не в этом дело. К нам заглянул шисюн Шэнь.       Напрягшийся Учитель взял собеседника под локоть, чем порядком удивил Лю Цингэ, и отвёл в сторону, так что последним услышанным было тихое: — Я его не видел.