Беззвучный режим

      На Цинцзин шла лекция о толковании буддийской философии.       Хэ Син спал, Ся Фэй скучала, Цяо Мянь ногой качала. Материал был невыносимо сложным для понимания всех, кроме старейшины Вана, который самозабвенно вещал: «В отличие от "Вад-бла-бла-бла-ика Пра-бла-бла-рамита сутра" "Ланкаватара сутра" учит нас…»       Шэнь Цзю поморщился и вынужденно опустил взгляд на обложки упоминаемых текстов, где значилось "Ваджраччхедика Праджняпарамита сутра" и "Ланкаватара сутра".       Любовь Ван Иляна называть книги на санскрите порой обращалась для него мукой смертной. Почему было просто не сказать по-китайски "Алмазная сутра" из "Запредельной мудрости" и "Сутра явления Благого Закона"? Хорошо хоть, его вслух читать не заставляли.       За мысленной руганью и чтением с бумаги он отвлёкся и поднял взгляд на чужие губы, когда речь уже во всю шла о сути проблемы: «Когда некто сидит в медитации в горной роще и практикует всеобъемлющее самосовершенствование, то он созерцает бесконечный поток ложных мыслей, возникающих в уме «я». Это откровение Всемирного Достопочтенного относительно тайны самосовершенствования. Когда ум, мысль и восприятие осознаются как ложные состояния природы «я», появляющееся в уме «я», то человек освобожден от всех причин, производящих сансарическое море существования и невежественных кармических желаний».       Невежественных кармических желаний у группы было хоть отбавляй.       Учитывая то, что это была последняя пара до полуденного перерыва, народ вовсю мечтал об отдыхе. Уже зная, что со следующей пары, которая посвящалась истории, он с чистой совестью свалит, Шэнь Цинцю отвёл взгляд от лица Ван Иляна. Сидя на парте, поставленной у стены возле двери, в самом начале учебного зала, перпендикулярно остальным партам, глухой мог видеть что ответы других ребят, которые сидели по его левую руку, что следить за речью преподавателей, что поглядывать на открытую террасу прямо перед глазами. По сравнению с пиком Аньдин, где он не мог нормально учиться, потому что лорд вечно носился по учебному залу, а потом и вовсе сваливал на него «индивидуальные задания», это было роскошью.       Незнамо как промаявшись до конца лекции и записав перечень сутр, которые требовалось не выучить, а повторить к следующему занятию, поскольку они уже должны быть выучены, Шэнь Цинцю заставил себя покинуть учебный зал предпоследним — за ним вышла лишь Цяо Мянь.       Счастливый народ разбредался на заслуженный отдых. Следующая подле него старшая ученица уже привычно для себя характерно махнула рукой, оповещая Шэнь Цинцю, что хочет к нему обратиться, и, встретившись с ним взглядом, спросила: «Куда сейчас». — На Байчжань. Лю Цингэ вернулся, а лорд Ван, — так к Ван Иляну официально обращались адепты Цинцзин, — и лорд Ци хотели провести соревнования между учениками пиков.       Как ему сказали, лорды Цинцзин и Байчжань, будучи давними друзьями, часто устраивали соревнования между своими пиками стенка на стенку. Когда в цуцзюй, бывший архаичной помесью футбола и волейбола, созданной для тренировки имперских каваллеристов ещё в эпоху Воюющих царств, но позже ушедшей в народ, когда в поло — исконной игре аристократов.       На Цинцзин Шэнь Цзю ни разу не видел, чтобы играли в цуцзюй — для него не было ни лунок, ни ворот. Обычно его истовые любители шли либо на Аньдин, либо на Байчжань.       Зато он не раз за прошедшие со дня перехода две недели наблюдал и сам играл в поло.       Конные всадники, с пелёнок сидящие в седле, агрессивно гнали мяч клюшками к воротам на одном из плацов. В отличие от цуцзюй — одежду игроков которой после игры можно было выжимать, — поло не требовало сверхнагрузок, и адепты Цинцзин завершали игру уставшими, разгорячёнными и растрёпанными, но не потерявшими общей благообразности облика.       Любые командные игры или просто занятия Шэнь Цзю подходили мало. С детства он привык лишь наблюдать, как играют иные дети, и завистливо скрипеть зубами или обиженно кусать пальцы. Даже когда работорговцы делали поблажки и разрешали малолетнему живому товару развлечься, сяо Цзю лишь сидел в сторонке: глухому и припадочному не место в играх нормальных детей. Однако в поло играть мог даже он, поскольку, как догадывался, конский топот и слышащим людям не позволял разобрать чужих слов. По крайней мере он не раз видел, как друзья Цю Цзяньло пытались яростно докричаться друг до друга, но тот, кому слова адресовались, всегда показывал, что ничего не слышит. Он научился правилам ещё в поместье Цю и играть умел.       Поэтому чующая проблемы для себя лично Цяо Мянь спросила первое: «Только не в цуцзюй. Скажи, что нет».       Качнувший головой в знак отрицания Шэнь Цинцю пояснил: — Поло.       Многие из идущих впереди ребят заинтересованно обернулись: услышали их диалог. Затормозили. И начали переговариваться, однако из всего их разговора Шэнь Цинцю выхватил лишь: «То есть у нас есть шанс отвлечься и почувствовать себя людьми…» «Не обольщайся».       Кто-то сразу припомнил Собрание Союза бессмертных, которое планировали провести в следующем году, кто-то — известный своей зрелищностью внутришкольный турнир фехтовальщиков, на который прибывали зрители со всей Поднебесной. Всё же до войны в Цанцюншань и за её пределами проходили многие соревнования, в том числе и спортивные. Сейчас, когда горные лорды хотели переключить мысли учеников и адептов на что-то мирное и даже развлекательное, часы учебных занятий были повсеместно сокращены даже на Цинцзин. Народ уже после обеда собирался либо на плацах своими дружескими компаниями и чаще прежнего в амфитеатре на Цюндин, где вмещались многочисленные зрители.       Ребята, идущие по широкому светлому коридору одной группой, переговаривались, позволяя Шэнь Цинцю видеть отдельные обрывки: «Если Лю Цингэ правда наконец вернулся, соревнованию быть. А значит, нас всех освободят завтра от занятий…» «Да ну, мы завтра никакие будем. У нас сегодня три занятия с Учителем за день, мы не доживём до вечера. Утром игра на цине была, только философия закончилась, потом опрос по истории…» «…кой ещё опрос».       На споткнувшегося бедолагу, который только сейчас узнал, что их после обеда ждёт расстрел, посмотрели с истинной жалостью.       Сказав воодушевлённым ребятам, что соревнованию между пиками Цинцзин и Байчжань быть, если удастся найти Лю Цингэ, Шэнь Цинцю оказался благословлён на поиски, однако благословение то ему не помогло.       Облетев школу дважды и обратившись на Байчжань к каждому второму, он вместо ответа на вопрос: «Где Лю Цингэ?» — видел лишь пожатие плечами и смущённые взгляды.       Будучи без понятия, с кем в школе Лю Цингэ близко общается и к кому мог пойти, он вернулся на Цинцзин как раз к началу занятия по истории. И стоило сказать, что преподавал её Ван Илян специфически.       Так период до империи Цинь он рассказывал настолько подробно, насколько позволяли его воспоминания и немногочисленные исторические источники, представлявшие собой записи на бронзовых сосудах. Нелюбимую им Цинь оставлял на откуп ученикам, на следующем занятии устраивая опрос по типу «дата, правитель-который-был-один, событие», а потом всё шло ровно и адекватно: благо при Цинь была введена единая письменность.       Изучение каждой новой эпохи усложнялось лишь тем, что увеличивалось количество письменных источников, и сегодня взрослыми учениками изучалось «Помогающее в управлении всепронизывающее зеркало» Сыма Гуана.       Описывающее без малого правление шестнадцати династий в течение почти полутора тысячелетий, состоящее из трёх миллионов иероглифов на двухсот девяносто четырёх свитках, оно являло собой полный слёз концентрат знаний, который было нереально освоить за пару месяцев, но, как оказалось, Хэ Син задался целью прочитать его за перемену между занятиями, не забыв при этом перекусить.       Смелость и безрассудство приятеля были достойны ученика Байчжань.       Вернувшись в учебный зал, Шэнь Цзю увидел ожидаемое: ныкающийся на последней парте Хэ Син, закопанный в раскрытые свитки, что грозили послужить ему погребальным курганом, пытался сотворить чудо. Да помогут ему боги.       Впрочем, как Шэнь Цинцю уже давно убедился, всем обитателям пика Цинцзин был свойственен фатализм с примесью пофигизма, что венчались вишенкой драматизма.       Так, одни разговаривали, иные играли в двойную шестёрку или кости, полагая, что перед смертью не надышишься, другие лениво почитывали самые сложные моменты, кто-то, забывший слово «здоровый сон» в день поступления на Цинцзин, сейчас дремал, положив голову на парту или подперев ту рукой.       Однако перемена подходила к концу, и чем сильнее прогорала палочка благовоний на учительском столе, что отмеряла время до начала урока, тем более паническим становился настрой.       Кто-то бросал в общий чат вопрос, поворачиваясь то к одному, то к другому: «Народ, кто может вкратце рассказать, что самое важное в конце эпохи Суй». — Посмотри конец сто сорокового свитка, там автор подводит итог, — посоветовал Шэнь Цинцю, который читал «Всепронизывающее зеркало» долгими бессонными ночами ещё до перевода на Цинцзин, а поутру пересказывал всё старейшине Вану и отвечал на каверзные вопросы по теме, от которых порой хотелось застрелиться.       В ответ на подсказку парень повернулся к зубрящему соседу и, мотнув головой на Шэнь Цзю, заявил: «Вот он мне друг. А тебя я не знаю». «Он сейчас уйдёт, а мы останемся и нас бить будут. Больно. Ищи быстрей лучше, что сказали».       Бегло читающий Хэ Син мученически заявил: «Мы умрём молодыми…»        Сидящая на первой парте Ся Фэй, на которую по-прежнему было непривычно смотреть в форме Цинцзин с одними лишь белилами и игривой бегонией-хуадянь на лбу, покачала головой. Её причёску-тучу, украшенную перьями зимородка и цветами, стягивал осыпанный жемчугом позолоченный по краю ободок. Она ничего не повторяла, не учила и с видом уверившейся в правильности своего решения смертницы умиротворённо подтачивала ноготки, а на чужую реплику ответила так: «Ты не прав, Хэ-сюн, мы умрём очень-очень старыми, потому что для освоения всего вот этого вот нужно очень-очень много времени».       На это Хэ Син сел в позу мудреца, поднял палец вверх и проникновенно ответил: «Нет, это ты не права, Фэй-мэй, мы умрём молодыми, потому что скоро придёт Учитель и наши утлые лодчонки знаний пойдут ко дну, не выдержав обстрела вопросов на понимание».       Бессмертная красавица чуть надула губки и жалобно изломила бровки. При этом игриво накрутив на пальчик словно бы случайно выбившийся из причёски локон, — что на деле подчёркивал длину и белизну шеи, — и, взглянув на Шэнь Цинцю, жалостливо спросила: «Шисюн Шэнь, давай ты останешься и будешь сидеть рядом с этой глупой Фэй-мэй, чтобы подсказывать ей».       Шэнь Цзю, уже прознав об этой лисице, вынес встречное предложение: — Если я останусь, то сидеть буду рядом с Хэ Сином.       Встрепенувшийся приятель вновь высунул голову из завалов знаний, из которых его скоро не смог бы отгрести даже экскаватор, и радостно предположил: «Чтобы мне подсказывать». — Чтобы прятаться, — безжалостно развеял Шэнь Цинцю чужие надежды. — Рядом с тобой точно не спросят.       В ответ на полный возмущения взгляд насупившегося Хэ Сина, он философски пожал плечами. Что поделать: в этом мире каждый сам за себя.       Шэнь Цзю обернулся, чтобы увидеть полностью прогоревшую палочку благовоний, когда резко подорвавшийся Хэ Син, сбивая столы, подлетел к Ся Фэй и, едва не запрыгнув на неё, взмолился: «Румяна, румяна, дай мне румяна, быстрей».       С опаской глядящая на него Ся Фэй нетвёрдой рукой потянулась к расшитому драгоценной павлиньей нитью мешочку-цянькунь на поясе, пока Хэ Син всё чаще панически оглядывался на дверь. Ребята вокруг приготовились к чему-то феерическому. Выхватив коробочку с румянами и зеркальце, Хэ Син начал резво и профессионально накладывать на лицо макияж. Глядя на получающийся кошмар, Шэнь Цзю аккуратно предположил: — Ты с ума сошёл?       Закончивший и вернувшийся на своё место Хэ Син аж поперхнулся от подобного предположения. «Это современный макияж, ты ничего не понимаешь».       М-м…       Что-то Шэнь Цзю резко стало страшно выходить на улицу, если там сейчас у всех такие лица.       Чрезмерно нарумяненные щеки, которые и впрямь вошли в моду, вызывали желание обмакнуть намалевавшего их парня лицом в таз и как следует повозить по нему тряпкой, чтобы смыть это безобразие.       Шэнь Цзю лишнего говорить не хотел, — но как раз вошедший в класс и замерший на пороге Ван Илян держать мнение при себе не считал необходимым. Мельком глянув на адекватных представителей фауны пика Цинцзин, вслепую закрыв за собой дверь и вновь прикипев недоверчивым взглядом к Хэ Сину, он прямолинейно высказался: «Хэ Син, почему вместо твоего лица я вижу седалище бабуина».       И, отмерев, направился к своему столу, параллельно маша рукой: «Нет, я не хочу знать. Просто вон. Умывайся немедленно».       Под полным зависти взглядом одноклассников довольный донельзя, но умело притворяющийся расстроенным Хэ Син рыбкой нырнул за дверь.       Да уж, очередное доказательство того, что хорошо живёт не самый умный, а самый хитрый.       Покинув учебный зал следом, Шэнь Цинцю уже направил свои стопы на Сяньшу, но неясно когда успевший смыть с лица тот ужас Хэ Син нагнал его на повороте и, затормозив, обратился: «Шисюн Шэнь, можно я с тобой». — Зачем? — со вздохом спросил Шэнь Цинцю, глядя в бессовестные глаза соседа. Тот, оглянувшись вокруг, увёл его в сторону бамбуковой рощи, говоря на ходу: «За компанию».       Что-то ему не нравится постановка предложения.       На обитель бессмертных красавиц дружно пускали слюни все остальные, да что греха таить: адепты мужского пола со всех пиков норовили всеми правдами и неправдами забрести на Сяньшу, чтобы хоть одним глазком взглянуть на обитающих там сказочных дев, и большинство из них лелеяло мечту добраться до открытой купальни или затона реки, где порою они омывались. Стоит ли говорить, что подобные поползновения заканчивались тем, что воздушные создания выбивали из мигрантов-нелегалов даже желание жить своими чересчур материальными мечами.       Шэнь Цзю никогда не выходил при общении с бессмертными красавицами за рамки безупречной вежливости, держась от них на почтительном расстоянии, за что ещё на фронте постепенно завоевал хорошую репутацию, а с Ци Цинци, которая знала об особенности типа его духовной энергии, он поддерживал ровные отношения, — благодаря этому Шэнь Цинцю дозволялось появляться в садах и учебных залах Сяньшу и даже ожидать во внешних покоях.       Хэ Сину в подобном было отказано. — Тебе нужна более уважительная причина, — произнёс Шэнь Цинцю, на что запустивший слабейшее поисковое заклинание Хэ Син успокоился и, поймав его слегка заинтересованный взгляд, уже серьёзно произнёс: «Мне нужно незаметно забрать бумаги у одной из дев. Срочно». — Иначе никак? — недовольно уточнил он, но неистово вцепившийся ему в рукав Хэ Син почти с отчаянием зашевелил губами: «Если мы встретимся в любом ином месте, это станет известно, а тут такой случай подвернулся, ты так меня выручишь. Я тебя очень прошу. Это важно».       Важно для кого?       В итоге, сдавшись под внезапным напором просьб и обещанием прикрыть его очередной ночной уход с пика в квартал Ветра и луны, Шэнь Цинцю, убедившись, что небо относительно свободно и пробок из заклинателей на мечах нет, как порой бывало по вечерам, встал на лезвие Сюя и распорядился: — Летим. Только быстро.       Всё равно ему туда же, так смысл кобениться? Каждый второй день прося соседа прикрывать его спуски с пика, Шэнь Цзю не мог отказать просто потому, что не хотел — лояльность Хэ Сина ему не помешает в дальнейшем.       Полёт, как всегда, был верхом дискомфорта. Пускай его нарушение функции вестибулярного аппарата, которое, по словам Ци-гэ, проявляло себя со младенчества, значительно ослабло с годами, и в быту равновесие было поддерживать несложно, летать лишний раз Шэнь Цзю не любил.       Зато появилась возможность взглянуть на пики сверху: долгие годы пребывавшие в запустении, они полнились развлекающимися подростками и молодёжью. Вовсю играли в пудацю — хоккей на траве, мушэ — боулинг. Ведущий игрок как раз на глазах Шэнь Цинцю метким броском сбил из десяти сразу три красных бруска, на которых были написаны три добродетели, при этом не уронив ни одного чёрного, где значились пороки. Где-то просто гоняли мяч или гонялись друг за другом.       Старейшины и более взрослые адепты в большинстве своём занимали свой досуг стрельбой из лука, входившей в число шести базовых навыков благородного мужа, а иные и вовсе предпочти настольные игры — как интеллектуальные, так и развлекательные, — расположившись в беседках и под кронами деревьев.       Если смотреть издалека, и не скажешь, что месяц назад они все вернулись с фронта. Как жаль, что это лишь видимость.       До пика Сяньшу они добрались быстро. С высоты было видно, как группка девушек как раз бежала к качелям, что были повешены на толстой ветви. Своими нежными, будто выточенными из яшмы, руками адептка крепко ухватилась за цветастые шёлковые шнуры, вспорхнула на разрисованную доску соцветьями ног и попросила подружек подтолкнуть качели.       И вот, те то вздымались ввысь, то стремительно проносились над самой землей, обращая деву Сяньшу порхающей феей. Расшитые туфельки то и дело мелькали из-под подола.       Гости с Цинцзин опустились подле увитой виноградом беседки, где сидел букет адепток. Одни из них читали, иные вышивали, третьи держали на резном столике руки. На их длинных ноготках лежали алые лепестки бальзамина. Девушки уже явно долго сидели и вот-вот должны были снять лепестки, чтобы полюбоваться, как их ногтевые пластинки окрасились изысканным красно-розовым цветом, который практически не смывался.       Поприветствовав сестриц, весело встреченный ими Шэнь Цинцю тут же нарвался на традиционный кокетливый вопрос, кто из них сегодня пригожей и милее, на что пришлось мягко отвечать: — Все вы между собой не схожи. Одна — журавль среди цветов и трав. Иная пёстрой уточкой плывёт по глади озера, зеркально чистой. Третья — словно цапля возле речки, а четвёртая хороша, как птичка-колибри в стремительном полете. Пятая напоминает красочного золотого фазана, когда расправит тот крыло.       Девушки довольно заулыбались, попрятали лепестки губ за рукавами да веерами, а Шэнь Цзю краем глаза разобрал досадливую реплику Хэ Сина: «Как ты это делаешь».       Только сейчас заметивший меж них в тени отличную ото всех, Шэнь Цинцю глубоко склонился в самом уважительном и идеальном поклоне, на который только был способен, и спохватившийся Хэ Син вторил за ним.       Созданная Небом, среди дев — совершенство, как феникс среди птиц, Госпожа-княжна Сяньшу вышивала серебром по белоснежному шёлку. Тончайшая игла запечатлевала картину, яшмовые пальцы аккуратно натягивали нить и скользили по ткани, оспаривая её белизну.       С обеих сторон от неё были свободны места: Шэнь Цинцю было известно, что слева всегда сидит Ци Цинци, но сейчас её в беседке не было, а занимать место старшей адептки было верхом непочтительности. Справа же прежде сидела Ся Фэй — её место так никто и не занял.       Получив от госпожи пика и своей шиму дозволение остаться, на ответ знакомой, зачем они пришли, Шэнь Цинцю ответил: — Я ищу Ци Цинци. «Зачем тебе сестрица Ци». — Она единственная может знать, где сейчас Лю Цингэ.       Девушки, к которым он стоял лицом, надулись. «Как всегда. Два мальчика-красавчика, а нам ни один не достанется». — Это не то, что вы подумали, — тут же утешил Шэнь Цзю красавиц, боящихся остаться старыми девами, но те уже явно что-то там себе нафантазировали.       Узнав, что Ци Цинци сейчас на Байчжань и останется там до завтра, он посчитал свою миссию выполненной, когда к ним подоспела девушка, поспешно принятая им за адептку Цюндин, но то была не она.       Равно как Госпожа-основательница Сяньшу поверх пурпурного жуцюня Сяньшу носила белоснежный дасюшэн и такую же поясную ленту в цвет формы пика Байчжань, отказавшись от ленты-пибу, новоприбывшая была облачена в жуцюнь адептки Сяньшу, но вместо розовой блузы на ней была синяя и точно такой же дасюшань. Волосы были убраны в причёску замужней дамы шпильками с пером зимородка.       Супруга адепта, а что скорее — старейшины пика Цюндин.       Браки между адептами разных пиков были самым обычным делом. Зачастую супруги даже продолжали жить каждый на своём пике, работая раздельно и встречаясь по случаям, но иногда адептки отходили от дел и полностью посвящали себя мужу, переезжая к нему, как явно и поступила эта девушка в своё время. Как бы то ни было, жёны носили часть одежды в цвет формы своих мужей, в то время как со стороны тех подобного не наблюдалось.       Склонившись в поклоне пред ликом своей наставницы, гостья с её позволения встала и под уговорами сестёр, которых решила навестить, присела рядышком. Оказав почтение старшему адепту Цинцзин, она взглянула на непривычно присмиревшего Хэ Сина и мягко попросила: «Шиди Хэ, спой нам что-нибудь».       Иные девушки начали открывать рты, словно голодные птенцы, явно прося о том же. И вот Хэ Син с грустью во взгляде взял протянутый ему жуань, глянул сначала на кивнувшую в знак одобрения Госпожу-княжну и её гостью, перед тем, как произнести: «Если того желает благородная супруга. Шиму, с вашего позволения».       Затем для чего-то мельком глянул в сторону водопадов из гроздей цветов глициний и, ненадолго задумавшись да перебрав струны, с лёгкостью экспромтом запел: «Красавицы в саду — букет цветов благоуханный на Ушань горе. Порхают на качелях во дворе, Что заперт изнутри на сто замков».       Налетел порыв ветра, сорвал листву — Шэнь Цзю перевёл взгляд — девушка на качелях распахнула глаза, взметнулась ввысь её пурпурная юбка!       Нижние красные штаны с серебристой бахромою показались из-под воздушного подола, на миг стали видны не только расшитые туфельки, но и газовые чулочки, удерживаемые пёстрыми наколенниками! Талию затрепетавшей девы и её нательную рубашку стягивал отделанный серебром поясок из красного шёлка. Подружки её вокруг разулыбались, затряслись от смеха, попрятали лица за розовыми рукавами да широкими лентами-пибу, что стекали до самой земли.       Опирающийся о балку беседки Шэнь Цинцю отвернулся и закрыл глаза ладонью. Что он здесь забыл?       А Хэ Син, зараза, который не пойми когда собирался делом заняться, тем временем уже улыбался, щипал струны жуаня, чьё звучание Шэнь Цзю даже не представлял, а за беседкой кусты без ветра качались. Он явно пропустил многое из произнесённого, распознав лишь одну из фраз возмущённых и разрумянившихся до яблоневого цвета щёк дев: «Что хохочешь, проказник».       Хэ Син сощурился, так что чёрные глаза на полумесяцы стали похожи, вновь коснулся струн и завершил романс внезапным: «Как деревца душистые цветут В том дворике девицы-чаровницы. Но помни: в покоях женских нравов чистота, Хоть расшибись, никак не сохранится».       Такого бессмертные красавицы выдержать не могли. «Ах, негодник».       Стаей налетели они на хохочущего Хэ Сина, который, знай себе, за деревьями прячется.       Наблюдающий за творящимся беспределом Шэнь Цинцю потёр переносицу. На что он согласился?       Не сумевшая удержать улыбку княжна Саният скрыла лицо за пяльцами, словно за веером, так что лишь заискрившиеся весельем глаза и остались видны. Пару раз обмахнувшись, отчего свободный шёлк заколыхался, она заметила его потрясённый взгляд. Миг — госпожа-княжна вернула себе самообладание и, опустив пяльца, уже бесстрастно продолжила наблюдать за творящимся на поляне, не замечая скрытого из поля зрения. Лишь лёгкий стыдливый румянец на щеках напоминал о мгновении слабости.       Осознавая, что сейчас лучше отойти, так и не сумевший за полгода личного обучения найти с этим неземным созданием язык Шэнь Цинцю сам подошёл к странным кустам. И верно, в укромном уголке природы, словно птички в кустах, притаились двое: один из учеников-выпускников Цинцзин, что весьма дерзко держал в своих руках подле сердца крохотную ручку девы Сяньшу. Его губы шевелились, но разобрать слов не удалось. Приход Шэнь Цинцю явно не остался незамеченным: две пары распахнувшихся с перепугу глаз устремились на него.       Шэнь Цинцю изогнул бровь. Ну и?       Девушка, и так стоящая подле своего возлюбленного пугливо, словно осторожная ласточка на берегу светлого и прозрачного ручья, готовая улететь при малейшей тревоге, отскочила! Выпорхнула она из кустов, оставляя за Шэнь Цинцю право с глазу на глаз разбираться со своим подчинённым.       Тот выглядел смущённым, но не пристыженным. Мял пальцами рукава и уже открыл было рот, чтобы начать изъясняться, но возможности такой ему не дали: — В иной раз ведите себя тише, — только и произнёс Шэнь Цинцю и, не дожидаясь ответа ученика, не думавшего услышать подобное от глухого, вышел из кустов.       На полянке как раз заканчивалось страшное смертоубийство. Поваленный на траву Хэ Син был сражён стайкой дев Сяньшу и, лишённый своего струнного орудия, явно молил о пощаде у стоящей над ним благородной супруги старейшины. Уволоча его с пика Сяньшу, Шэнь Цинцю чётко дал понять, что больше ничьи встречи в тутах покрывать не будет, но кажущийся непомерно для избитого человека довольным Хэ Син закивал болванчиком, уверил его, что это была непредвиденная рабочая накладка, но дело сделано, поблагодарил, нервозно ощупал рукав, облегчённо выдохнул и, вскочив на свой духовный меч, направился на Цинцзин.       Сам Шэнь Цинцю, проследив за его полётом, направился дальше. Благо до Байчжань идти всего ничего: тратить нервы на новый полёт не было ни малейшего желания. Разве что он вернулся к тому, с чего начал. Это уже порядком раздражало. Гуевы традиции — приглашение должно исходить из уст равного, видите ли! Уровень мероприятия!       Издалека видя, что большая часть из ребят, которых так и подмывало обозвать сворой драных псов, не будь это оскорбительно, как раз увлечённо играет на плацу в цуцзюй, яростно подгоняя мяч к огромной лунке, Шэнь Цинцю пытался найти взглядом среди них Ци Цинци — это оказалось несложно.       Сложнее было принять то, что дева Сяньшу гоняет набивной мяч наравне со здоровыми парнями.       Во-первых, да, на пике Байчжань были девушки, но их было столько же, сколько и в бодибилдинге: единицы. Хотя внешне они, разумеется, были в разы привлекательней и скорее походили на легкоатлеток.       Во-вторых, пускай обычные люди играли в цуцзюй усовершенствованным мячом — полым и сшитым из восьми лоскутов кожи — на Цанцюн продолжали играть так, как это было заведено ещё во времена Воюющих царств. Кожаным мячом, наполненным перьями. Мяч такой был тяжеленным, с ним бы, как раньше, воинам тренироваться, но спорт пошёл в массы.       На Байчжань играли в цуцзюй именно тем старым набивным мячом. И хотелось сказать, что ноги у обитателей Байчжань были не иначе как железные. Нагрузки в агрессивной игре конские, мышцы и выносливость требовались бычьи, но гонять мяч по площадке байчжановцы могли часами. Недаром их пик славился наивысшим уровнем физических сил и боевого мастерства.       Привлеча внимание Ци Цинци, Шэнь Цинцю добился того, что девушка в насковь мокрой на спине и плоской груди рубахе махнула рукой, оповещая, что выходит из игры, и рысцой подбежала к нему, уперевшись ладонями о колени и тяжело дыша. Лицо у неё было багровым, по лбу и вискам текло, а из приоткрытого рта вырывалось рваное дыхание.       Что привлекло его внимание, с её уходом игра между оставшимися ребятами приостановилась сама собой. Поздоровавшись и не желая тянуть время, уже задравшийся за день Шэнь Цинцю сразу спросил: — Где Лю Цингэ? Я знаю, что он вернулся, но найти никак не могу.       Округлившая глаза Ци Цинци огляделась на подошедших сокомандников, которые уж предположили, что он к ним присоединиться хочет, и, ухмыльнувшись, с наигранным ужасом ответила: «Спроси что полегче. "В чем смысл жизни?", "Существует ли свобода воли?", "Есть ли Бог?"»       Под его взглядом ребята заухмылялись, кто-то кивнул. Ещё кто-то заозирался, один катал по земле мяч.       Восстановившая дыхание и усмехающаяся Ци Цинци, которую подбадривали иные приятели, ненадолго обернулась к ним, явно требуя тишины, и, вновь обратив своё внимание на Шэнь Цинцю, выпрямилась, чтобы рывком выдохнуть и с патетичным лицом продолжить: «Вопрос "Где Лю Цингэ?" стоит с ними в одном ряду».       Заметив, как он помрачнел, она посерьёзнела и ответила нормально: «Шисюн Шэнь, вот клянусь, я тебе скорее отвечу, почему мы находимся здесь именно в этот момент жизни, чем укажу, где сейчас Цингэ. Тебе на этот вопрос никто не ответит. Он вернулся на Цанцюн ночью, это так, но может быть только на Байчжань, а его тут нет. На других пиках ему делать нечего». — У других его друзей можно узнать? С кем он общается вне пика Байчжань?       Его вопрос явно застал окружающих врасплох, равно как было и на Цинцзин. С ответом нашлась Ци Цинци: «Цингэ одиночка. У него нет… друзей». — Неужели?       Вновь обернувшись к ребятам, которые по её указке начали возвращаться на плац, оставшаяся с ним наедине Ци Цинци отошла к тёсанной скамье, вытерла мокрое и раскрасневшееся лицо чистой тряпицей и только после этого ответила: «Не пойми меня превратно. Да, Цингэ никогда никого намеренно не отталкивает, всегда бодрый, активный, на ажиотаже, но люди за ним банально не успевают, а ждать отстающих он не привык. Поспевать же за его темпом нереально. Такой уж Лю Цингэ человек. Тут два варианта: либо он найдёт тебя сам, либо можешь расслабиться и пойти заниматься другими делами». — Не поверю, что он ни с кем не общается, — покачал головой Шэнь Цинцю, уже лично убедившийся в том, насколько легко с Лю Цингэ быть рядом, но жадно глотающая воду Ци Цинци, выслушав его, вытерла губы тыльной стороной руки и ответила: «А придётся. Шисюн Шэнь, ты не очень давно с ним знаком, но я знаю Цингэ со дня его поступления, я живу с ним под одной крышей. В школе он так ни с кем и не сошёлся. Он спокойно со всеми общается, у него приятельские отношения с ребятами, но, если спросишь у него, он даже не всех на пике Байчжань сможет назвать по имени. Так что говорить об иных».       И, резко подняв брови да начав показывать пальцем ему за спину, она резко раскрыла рот, как бывает в крике, а затем дополнила: «А вот, кстати, и он. Ты везучий».       Шэнь Цинцю обернулся.       К ним бодрым шагом приближался предмет их разговора. Стоило лишь яростно подзываемому Лю Цингэ встать подле них, как Шэнь Цинцю кратко уведомил его, даже не ставя под сомнение: — Между пиками будет соревнование. Поло. «Когда». — Завтра.       Посчитав обязанность выполненной, Шэнь Цинцю уже собирался уйти. Развернулся, сделал шаг — рукав натянулся. За тот держались.       Под его недовольным взглядом отпустив зелёную ткань, разглядывающий его втихомолку Лю Цингэ провёл руками по голове, потёр затылок — хотелось бы знать, что его так взволновало, — перекатился с пяток на носки и бросился с места в карьер: «Я… прости. За тогда. Когда ушёл во время твоего экзамена, мы после этого толком не поговорили. Я не хотел уходить. Всё это время сказать хотел».       Губы дрогнули. Скривились.       Больше ничего выдавить из себя Лю Цингэ не сумел.       Шэнь Цинцю мрачно обмахивался веером. Даже вспоминать те минуты бесчестья и унижения не хотел. Желал уйти, но в итоге: — Ты поступил верно, — выдавил из себя Шэнь Цинцю, великолепно осознавая, в каком порядке были расставлены приоритеты, и втайне внутренне радуясь, что отравление Юэ Ци было замечено вовремя и всё обошлось. — Шисюн Юэ идёт на поправку и, если верить речам целителей, уже пришёл в сознание.       С тех пор, как он очнулся, Шэнь Цзю перестал навещать его по утрам, не желая смотреть в те глаза, а потому довольствовался донесениями. И всё же, главное, Ци-гэ в порядке. Он жив.       Раздувать из мухи слона и корчить из себя смертельно обиженного было по меньшей мере глупо в сложившейся ситуации, портить отношения ещё и с Лю Цингэ из-за того дня не хотелось, но, видя, что тот излишне облегчённо выдохнул и быстро расслабился, Шэнь Цинцю не мог отказать себе в болезненном удовольствии мстительно добавить: — Однако верность твоего поступка не отменяет публично нанесённого мне оскорбления.       Кивнув, Лю Цингэ обратился к Ци Цинци, которая решила покинуть их, чтобы вернуться на плац к играющим, а затем яро и внезапно зашарил в мешочке-цянькунь на чёрном кожаном поясе, поясняя: «Ясно. Замечательно. Я… Я даже не надеялся, что ты так легко простишь меня, в смысле… Вот. В качестве извинений».       В руках не поднимающего на него взгляд Лю Цингэ оказалась старинная курительница для благовоний.       По форме она походила на зверя с телом медведя, слоновьим хоботом, глазами носорога, хвостом быка и тигриными лапами. Брюхо курительницы служило печью, где возжигались ароматные травы, после чего дымок должен был выходить клубами через пасть диковинного зверя.       С видимым пренебрежением Шэнь Цзю взял её с раскрытых ладоней — те тут же спрятались за спину!       Миг — руки вытянулись по швам. Чего так нервничает-то?       Закрутив чудную вещицу в руках, заинтересовавшийся Шэнь Цзю автоматически отметил, что от неё не исходит ни жажды убийства, ни тёмной энергии, что неоспоримо указывало на совершенную безвредность. Подняв взгляд на только это и ждущего Лю Цингэ, он увидел, как тот пояснил: «Это курительница из Гусу. Это не загладит вину, но прими. Если не сложно».       А тебе, видно, сложно произнести слово «пожалуйста».       Убрав занятный подарок в свой рукав-цянькунь, Шэнь Цинцю вернул в руку веер и уже хотел было уйти, но его вновь остановили на сей раз речами: «Ты помнишь о павильоне Вэньчан. Твоя часть сделки выполнена. Настал черёд мне выполнить свою часть».       Шэнь Цинцю с тенью неудовольствия глянул на полностью серьёзного Лю Цингэ: всё же они договаривались, что павильон Вэньчан перейдёт к нему, когда Янчжоу будет принадлежать пятому молодому господину Лю, однако этого не произошло, Шэнь Цзю сумел лишь вернуть ему наследство и спровоцировать становление главой клана. Это нечестно.       Впрочем, он не столь благороден, как Лю Цингэ, а потому отказываться от того, что добровольно отдают, был не намерен, разве что: «Дарственная готова, я привёз её с собой. Могу отдать хоть сейчас, но потом придётся побывать в Янчжоу, оформить некоторые бумаги». — Давай в течение недели, — не хотел разбираться с этим сегодня или завтра Шэнь Цинцю и обмахнулся веером. — Лучше скажи, как игру проводить будем. Я предлагаю по военным правилам. Без поблажек.       Лю Цингэ был более чем согласен.       Битва, состоявшаяся на следующий день, была жёсткой, травматичной, вдобавок собрала толпу зрителей и болельщиков с других пиков. Рядом дежурила хмурая группа готовых ко всему адептов с Цяньцао, которую отрядил то ли Бай-шишу, то ли Му Цинфан.       Пыль стояла столбом! Разгорячённые игроки падали с лошадей, Хэ Син, рухнув едва не под копыта, потянул связку, иные ребята на кишащих, бурлящих эмоциях устраивали драчки на поле вплоть до того, что в конце едва не схватились за мечи.       Во втором раунде игру и вовсе пришлось прервать — Лю Цингэ, столкнувшись в пыли с другим игроком, сверзился с лошади и, не сумев вовремя высвободить ногу из стремени, обеспечил себя минимум вывихом лодыжки, а скорее всего, ещё и разрывом связок. — Прекращаем? — уточнил Шэнь Цинцю прямо из седла, гарцуя подле валяющегося в пыли Лю Цингэ, чью ногу только освободили из стремени, срезав то, но сам он, кое-как поднявшись и оперевшись о круп своего раздувающего ноздри коня, мотнул головой. Выдохнул сквозь сжатые зубы и ответил: «Продолжайте игру».       И, нахмурившись, добавил: «Нужно будет устроить ещё одно соревнование. Между нами двумя».       Будучи совершенно в этом незаинтересованным, потому что один на один Лю Цингэ он мог одолеть разве что в Великих искусствах, Шэнь Цинцю придержал поводья своего жеребца и, пока к ним бежали целители, уточнил: — Соревнование в чём? «Фехтование».       Предсказуемо.       Прекрасно осознавая, что в мастерстве владения мечом ему Лю Цингэ не одолеть, Шэнь Цзю с коварной улыбкой процитировал Кун-цзы: — Пик Байчжань — пик конфуцианских ценностей. Каждый его воин — «благородный муж», а тот ни в чём не соперничает. И если необходимо, то только в стрельбе из лука.       Брови едва сморщившегося от боли Лю Цингэ сошлись на переносице, но возразить ему было нечем. Видя это, не просто так выбравший в качестве своих дисциплин стрельбу Шэнь Цзю, знающий о ритуальном значении соревнований лучников среди аристократов и высших чинов, продолжил: — Вежливо уступая дорогу сопернику, благородный муж с приветствиями поднимается в зал для стрельбы, а если проигрывает, то не устраивает драку, а выпивает чарку вина. Такое соперничество — для благородных мужей. «Такое соперничество скучно».       А вот здесь можно поспорить. — Соперничество в зале для стрельбы и винопитие действительно довольно пресно, — согласился Шэнь Цзю, наблюдающий за подкатывающимся к нему мячом, — но мы можем посоревноваться в ином месте.       И, видя интерес на чужом лице, вспоминая их отдых в Нанкине и Янчжоу, будучи не против вновь развлечься в хорошей компании, пока на пике не появились младшие ученики и на него не навалились новые обязанности, пояснил: — Охота.       Замах! Удар — и мяч метеором полетел прямо к воротам через всё поле! Не игроки, — лишь их взгляды поспевали за ним!       Удар по гонгу и вибрация последнего, трибуны вскочили!       Хех. Пик Цинцзин снова ведёт.       Улыбнувшись и опустив довольный взгляд на наблюдающего за ним Лю Цингэ, над чьей ногой колдовал один из целителей, Шэнь Цинцю увидел: «Я думал, ты предложишь метание стрел в вазу под аккомпанемент циня». — Метание зародилось как тренировка для бойцов в меткости, но с годами стало игрой интеллектуалов. На Цинцзин часто так играют, — только и ответил Шэнь Цзю, закинув клюшку на плечо и желая поскорее вернуться в игру полноценно. — В твоей компании я предпочту нечто повеселее. «На правом побережье Янцзы близ Великого канала всегда было много оленей и косуль. Я знаю хорошие угодья». — Значит, туда и направимся, а после разберёмся с павильоном. Согласен?       Заинтересованно вспыхнувший взгляд усмехнувшегося Лю Цингэ был лучшим доказательством верности его слов и абсолютного с ними согласия. Превосходно.