Беззвучный режим

      Сидя в доме Дикой сливы за партией в облавные шашки и из окна наблюдая за яростно спаррингующимися старшими адептами Цинцзин и Байчжань, Ван Илян не увидел ничего хорошего:       Лю Цингэ в бою придерживался принципа «выиграй-или-умри», в то время как Шэнь Цзю имел более радикальный подход «сделай-или-умри», и это его убеждение распространялось на всю его жизнь без исключений.       Итогом же стало то, что, когда дело доходило до спарринга между этими двумя, — который должен был всего лишь помочь Шэнь Цзю разработать руки и улучшить навыки фехтования — тот превращался в истинное смертоубийство, остававшееся без финала лишь благодаря вмешательству горных лордов, ревностно следивших за непримиримым дуэтом и готовых в любой миг прекратить бой, растащив мальчишек за шкирки. Разговоры на тему того, что в тренировочном бою действует незыблемое правило «до первой крови», сначала не нашли никакого отклика в душах старших адептов, но затем были ими приняты.       Приняты и переосмыслены.       Теперь они действительно больше не превращали друг друга в истекающие кровью куски мяса, вместо этого коршунами паря и выжидая случая закончить бой одним чётким ударом в жизненно важный орган, поражение которого привёло бы к стопроцентному летальному исходу. — Может, их привязать друг к другу? На недельку эдак, — предложил Ци-шиди, проследивший за взглядом Ван Иляна, на что тот махнул рукой и возразил: — Мы добьёмся лишь того, что на следующее же утро один из них будет таскать за собой на верёвке хладный труп. И скорее всего Шэнь Цинцю не хватит сил утащить твоего старшего адепта далеко.       Прицокнув, задетый лорд Байчжань уточнил: — Почему ты считаешь, что трупом окажется именно Цингэ? — на что Ван Илян легко ответил чистую правду: — Потому что у Лю Цингэ рука не поднимется навредить Шэнь Цинцю вне тренировки, а вот тот без труда прирежет «напарника» первой же ночью.       Признавший его правоту Ци-шиди махнул рукой на затеянное было гиблое дело, а заодно передвинул одну из шашек со словами: — Значит, не получится наших с тобой адептов силой помирить, — когда дверь в комнату открылась. — Да расслабься, пап, — раздался голос вошедшей А-Ци. — Стерпится — слюбится. Бьют — значит любят.       Неодобрительно глянувший на неё папа сначала было нахмурился, но затем его лицо посветлело. — А давай-ка ты составишь им компанию на миссии.       Перекосившаяся в лице Ци Цинци подошла ближе к столу, за которым они расположились в гостиной, наморщила нос и вопросила: — Зачем? Я им без надобности, они и без меня прекрасно справятся. — Побудешь плотиной, а заодно поучишься с ними в команде работать, — нашёл разумный повод лорд Байчжань и напомнил: — На серьёзные боевые миссии вас вместе отправлять будут, лучше сейчас сработаться — потом поздно будет. — Пап, это называется трисам.       Не ожидавший подобной интерпретации Ван Илян сам не понял, куда поставил шашку, зато услышал сначала кашель, а следом громогласный хохот: — Кэ! Я победил! — радостно заявил Ци-шиди и хлопнул себя по бедру.       Подсевшая под отцовскую руку А-Ци была сграбастана и подтянута прямо ему под бок, и Ци-шиди чмокнул обожаемую дочку в лоб. — Теперь ты сможешь по праву гордиться тем, что обыграла бессмертного мастера Вана, — на что тот, не ожидавший столь оглушительного поражения в выигрышной партии, парировал: — Ты хоть слышал, что она сказала? Да Дэн Туцзы бы краской покрылся!       Обнимая довольную дочку за плечо, Ци-шиди набычился: — Тогда у меня встречный вопрос: откуда она знает такие вещи, чему её учит твоя жена?       Его жена?! — Моя жена учит её тому же, чему её учила твоя жена! — Я сама этому научилась, — свернула их начавшийся было спор взявшая на себя вину А-Ци, которой иначе могло бы прилететь и от наставницы, и от матери.       Погладив-почесав дочку по руке, попытавшийся потрепать её по голове лорд Байчжань нарвался на недовольное: — Ну пап! Ты опять мне причёску испортил! — на что признающий свой грех лорд неумело попытался было пригладить волосы: — Да уж ладно, не так и сильно испортил. В детстве ходила растрёпой, а теперь вон какая важная стала. Уже и дотронуться нельзя, — и, с лёгкой грустью прижав её чуть ближе, отстранился, чтобы взглянуть молодой девушке в лицо. — Как же ты быстро выросла.       Ван Илян не смотрел на них, собирая с доски шашки. А-Ци и правда быстро выросла, хотя взрослой по сей день не была. И Пань-эр тоже уже не ребёнок…       Ни к чему продолжать эти мысли. — Ладно, котёныш, хватит бока греть, — решил Ци-шиди, сбрасывая с обстановки атмосферу щемящей нежности. — Иди правда собирай вещи и присоединяйся к мальчишкам. Потрётесь бок о бок пару-тройку дней, вернётесь за день до отбора, и хорошо будет.       Смущённая, но донельзя довольная А-Ци, которая теперь нехотя встала, буркнула: — Ладно. Только замуж я ни за одного из них не пойду — пусть как-нибудь сами справляются. — Ладно-ладно, — согласился её папа. — Ты у нас птица вольная, сама за себя решать будешь. А теперь ноги в руки, сумку в зубы и марш на миссию, пока мы ещё кого в вашу компанию не добавили. — А это уже называется оргия! — оставила за собой последнее слово бесстыдница и, прежде чем раздался ответ, ускакала прочь.

***

      Трясясь в повозке и пытаясь читать, Шэнь Цинцю радовался хотя бы тому, что едут они не по ухабам, а по приличной дороге, уложенной ещё при империи Цинь и, в отличие от современного асфальта, служащей народу верой и правдой вот уже тысячу лет. Строили на века.       Было непонятно, зачем на стандартную миссию по «очищению земель провинции такой-то», в их случае гуевой Фуцзяни, где и стояло поместье Цю, отправили сразу троих старших адептов, но с учётом того, что до нужных земель они так и не добрались, зато по пути успели остановиться в семи деревнях и трёх городах, поскольку видящие на их форме нашивки школы Цанцюншань миряне бросались под колёса и молили либо помочь им, либо переезжать живьём — всё равно помирать.       Люди не слишком-то докучали даосским богам и буддам визитами в храмы, зато денно и нощно обивали пороги заклинательских школ.       После долгой кровавой брани мир полнился тёмной энергией. Трупы вставали: умереть и остаться в могиле было недостижимой мечтой, которую позволить себе могли лишь те немногие, над кем при жизни провели ритуалы успокоения, и заклинатели, только отступившие от сражений с демонами, мчались помогать людям. Зачищали погосты, упокаивали мертвецов, призраков, духов, жадных до чужой плоти и души.       Обнищавшему народу словно мало было этого. Страна трещала по швам, которые так и норовили порвать генерал-губернаторы, но пока что держалась. Местами шли яростные внутренние войны, близ рубежей сновали мелкие демоны, всюду голод, нищета и разруха. После жизни на хребте Тяньгун мир смертных казался жуткой постапокалиптической картинкой, вот только он был совершенно реален.       В боях задача каждого из членов их группы была кристально ясна: Лю Цингэ был нападающим, Ци Цинци — защитником, Шэнь Цинцю — центровым, ответственным за стратегию, притворство, коварные атаки и добивание крипа, а также за пафосное размахивание веером для пущей крутости (всё вычеркнуть).       Шэнь Цзю не спорил. Он не мог назвать себя опытным воином, но осознавал, насколько недосягаемо высоко боевые навыки Лю Цингэ стоят от его собственных. О, он видел, старший адепт Байчжань не был тем тигром, который станет слабее, будучи выманенным из гор на равнину и тем самым лишившись выгодной для себя обстановки!       В каждом бою с демонами и нежитью, где бы он ни проходил, проскальзывало явное: Лю Цингэ плевать, с кем сражаться; плевать, где сражаться. В низине, на равнине, холмах или в горах, в городе, пустыне, степи, лесу или болоте, на глинистой почве, на каменистой или песчаной!.. Он мог извлечь выгоду для себя из любой обстановки и всегда находил возможность для манёвра.       И при том он об этом даже не задумывался. Знания были вбиты старшему адепту Байчжань в подкорку. Доведены до рефлексов.       Спарринги с ним, которые проводились в Цанцюншань, были совершенно неописуемыми, дающими огромнейший пласт опыта и знаний. Быть может, засунь Шэнь Цзю свою никому не нужную гордость куда подальше и поглубже, он бы извлёк из их боёв куда как больше толка. Развязал бы свой язык и начал спрашивать, попросил бы показать заинтересовавшую комбинацию, а то и научить ей, узнал бы больше о стилях ведения боя на различной местности, против разных противников и с разным составом команд.       Однако что делал он?       Он молчал, как рыбина об лёд.       Ему с лихвой хватало опаляющего стыда за убогость своих навыков фехтования, жалкие проигрыши и ежедневные валяния в пыли. Смена локации не помогла, и пускай балластом Шэнь Цинцю себя не считал, но в бою он больше полагался на талисманы и описывал слабые места демонов, исходя из которых Лю Цингэ уже продумывал тактику боя. Сменившая утончённый школьный жуцюнь и туфельки на охотничий кафтан-хуфу с тёмными потёртыми штанами и высокими сапогами, в которых сражаться было объективно легче, Ци Цинци каким-то шестым чувством первой обнаруживала врага и в бою обеспечивала их защиту с тыла, но сама не подставлялась, и если нападала, то убивала тихо и с одного удара, о чём Лю Цингэ и Шэнь Цинцю узнавали постфактум.       Истощив запасы зелья от трупного яда, которое то и дело требовалось после зачисток мест военных столкновений и погостов, и сделав круг, чтобы набрать надиктованный Шэнь Цинцю перечень корней и трав для нового, их компания наконец въехала в ненавистный Фуцзянь.       Поездка прервалась возле колодца, где, по словам изнурённых жаждой жителей, завелась неизвестная науке тварь.       Вытащив её и сцепившись в драке, Шэнь Цинцю сам не заметил, как всё завертелось, — просто в один миг он, как дурак, рванул на помощь Лю Цингэ, которому целились прямо в незащищённую спину, а за это получил с разворота локтем в челюсть.       Как дурак подставился!       Как дурак и получил. По заслугам. Так и надо.       Потеряв ориентацию в пространстве, он стал лёгкой мишенью: в ногу вцепилась дико вращающая глазами женская голова, едва не вырывая зубами-кольями шмат мяса, но заставляя натурально завыть!       Из глаз брызнули слёзы!       Рука рефлекторно выставила энергетический щит!.. И голова покатилась по траве.       Стоящий за оставшимся в живых комом из иных обвитых волосами голов с окровавленным мечом Лю Цингэ тяжело дышал.       Смотрел, смотрел, и сквозь пелену слёз на глазах было не разобрать его лица, но смесь непонимания, разочарования и страха рвано глотающий воздух Шэнь Цзю разобрал ясно. Из бедра толчками хлестала алая кровь, пачкая одежды и заливая траву, по которой стелился демонический туман.       Отведя взгляд, он едва сдержался, чтобы не выругаться, и уже успел отбросить подол тёмно-зелёного охотничьего ханьфу и дасюшэна и сейчас, сжав зубы, разрывал трясущимися руками неподдающуюся ткань на штанине.       Жгут.       Быстро жгут.       Миг назад стоящий истуканом Лю Цингэ заметил, как по зелёным одеждам быстро расплывается пятно артериальной крови, и, одним взмахом разрубил демона на куски! Рухнул на колени рядом, обмотал место выше ранения тканью. Раз! Шэнь Цзю сцепил зубы, зажмурился! Больно в-ведь!.. Ногу словно до сих пор грызли, заставляя тяжело дышать и смаривать слёзы. Лю Цингэ научено скрутил отрез штанины, закрепил его собственными ножнами и начал чётко пережимать артерию. От быстрой потери крови вело и глаза с трудом разбирали: «…жми к…».       Никак не отреагировав, Шэнь Цзю почувствовал, как его ногу силой сгибают в колене. Хотелось заорать в голосину!!! По лбу катился пот, из ноги хлестала кровь, в ране лоснились вывороченные и порванные огрызками мышцы. «Бедро прижми к животу, быстро».       Шэнь Цзю — точно не он полгода отбатрачил в полевом госпитале — лишь после напоминания сделал всё, как и распорядился Лю Цингэ. Осознание произошедшего в считанные мгновения приходило медленно. Очень медленно. Воспоминания складывались в целую картину из разрозненных вспышек и казались выдуманными, но реальность боли отрезвляла.       Хотелось рухнуть спиной наземь и расплыться плачущей от боли лужицей, но в итоге Шэнь Цинцю позволил себе запрокинуть голову.       Небо сегодня такое голубое…       Дыхание с трудом восстанавливалось. Разум остывал. Ногу дёргало, рвало, нужно достать бинты и обработать рану, очередной шрам, замечательно просто, они же запечатали эту тварь, наверное, да, плевать, без него разберутся, хочется лечь в кровать, арх-х… б-больно, до кости вгрызлась, твою ж, в кровать и спать, а ещё больше хочется к Му Цинфану под бок…       Глубоко вдохнув и претерпевая боль, Шэнь Цинцю опустил голову и заметил, что мрачный, как грозовая туча, Лю Цингэ так и стоит рядом, пяля глаза, и смотрит на него.       Вернее, смотрит на его голую по самое не могу ногу. На шрамы.       Едва Шэнь Цинцю опустил взгляд на те, как ему в глаза бросились белёсые круги и полосы на остром колене: стёртая о простыни кожа, которая вечно кровила после ночей с Цю Цзяньло.       Чувствуя, как в голове вновь начинает печь, а руки похолодели и взмокли, так в своё время и не решившийся попросить Му Цинфана свести эти шрамы Шэнь Цзю в глупом и детском защитном жесте накрыл колено ладонями.       Не смотри. Не видь, забудь, придумай ему оправдание сам! — На что ты уставился? — бросил недобро сощурившийся Шэнь Цзю вслух, а Лю Цингэ, дурак-человек, словно и не понял.       Хлопнул глазами, нахмурил брови да затвердил: «Ни на что я не… Сам виноват, первым начал. Ты не тот человек, от которого я удар в спину ждал».       Объяснять что-либо не было желания.       Бесит. Скрививший подрагивающие от острой боли губы Шэнь Цзю знал, он уже прекрасно знал: с Лю Цингэ можно говорить по-человечески.       Они же общались. Нормально! Легко! Добровольно! И он будет лжецом, если заявит, что его не увлекали их беседы. Теперь все их разговоры — пустые угрозы и оскорбления.       Бесит.       Сам виноват.       А что делать, не знает.       Руки коснулась тень. Подняв взгляд от земли, по которой ручьями текла кровь, обращая камни — горами, а травы — лесом, Шэнь Цинцю увидел ловко и быстро очистившую местность от тьмы Ци Цинци, которая уже успела запечатать колодезного духа и озлобленных призраков в сосуд и теперь, злая как демоница, быстро шла к ним. Ну да, оставили её разбираться одну со всем дерьмом.       Первым в бок с ноги получил аж отшатнувшийся Лю Цингэ. Не успел тот бросить ошалелый взгляд на подругу, как та хлопнула Шэнь Цзю двумя ладонями по ушам. Чего?!       Возмущённо вперившись взглядом в недобро сощуренные светло-карие глаза, он читал по губам нотации: «Ты глухой, Шэнь Цинцю, но ты не немой, поэтому кончай строить из себя оскорблённую невинность. А у тебя, Цингэ, я вовсе никаких проблем со здоровьем не припомню, так что прекращай притворяться слепым и слабоумным. Два барана — упёрлись рогами и ни вперёд, ни назад».       Вкратце объяснив Лю Цингэ, что Шэнь Цзю хотел ему шкуру спасти, а вовсе не напасть со спины, неизвестно чего жаждавшая Ци Цинци добилась от друга лишь бегающего взгляда и стыдливого румянца, что красиво окрасил снежно-белые щёки.       Перемявшись с ноги на ногу и бросив беглый взгляд на искалеченную ногу, сникнувший Лю Цингэ опустился на колени рядом и, осторожно положив руки поверх ноги, начал передавать свою ян-ци. Грызущую рану начало щипать, но боль ослабла. Глядя на него исподлобья, Шэнь Цзю с облегчением выдохнул и расслабил спину, видя буквально выдавленное по каплям: «Я поторопился. Поторопился с выводом». — Это не те извинения, о которых я мечтал, — отмахнулся Шэнь Цинцю, внутренне упиваясь ситуацией ровно до того момента, пока ему не заявили: «Исцелять тебя и в благодарность слышать это — тоже не то, о чём я мечтал». — Сам виноват, — ощерился Шэнь Цинцю и, ощутив прекращение кровотечения, дрожащими руками начал развязывать жгут. — Не ударь ты меня, на меня бы не напали!..       Пространство исказилось. Ци Цинци, чей острый язык, прямота и грубая откровенность ему внутренне нравились, в отличие от мужиковатой самостоятельности, устала слушать их препирательства на залитом кровью и потрохами внутреннем дворике, а потому переместила их с помощью заклинания тысячи ли на незнакомую лесную поляну, близ которой текла река, и сладко улыбнулась.       Очень сладко улыбнулась, едва не скалясь и разминая запястья, словно перед хорошим таким хуком. «Раз уж мы делимся своими впечатлениями, тоже скажу, что это не то МЖМ, о котором я мечтала».       Весь багровый Лю Цингэ взглянул на неё более чем выразительно, но дева Сяньшу не смутилась, вовсе нет, и продолжила свою тираду, под конец которой распирало от желания то ли прижать уши к голове, то ли перегрызть горло милой прямолинейной шимэй: «Так давайте каждый из нас останется при своих неосуществившихся фантазиях и параллельно скорби займётся полезным делом. Я вас уверяю, лучше всего страдается под розжиг костра, готовку и мытьё посуды. Поэтому ты, Цингэ, пойдёшь думать над своим плохим поведением и причинами недоверия к товарищам в лес, где заодно наберёшь хворост, а Шэнь Цинцю под моим чутким руководством приготовит ужин и разовьёт навык пользования речевым аппаратом по назначению». — Ци Цинци, заткнись, а? — процедил он с неискренней улыбкой и бросил ножны Чэнлуаня Лю Цингэ в грудь, на что получил от их шимэй: «Яд сначала сцеди».       И, совершенно не обращая внимания на его полный злости взгляд, дождалась, пока Лю Цингэ быстрым шагом, почти бегом направится в лес, после чего произнесла: «Прекрати таращиться на меня, как змея и скорпион в одном лице. Не напугал».       После чего скользнула взглядом по его голому колену и, видя дёрганную реакцию, села напротив, потянулась к его поясу, где с охристым мешочком-цянькунь лежал стандартный, утверждённый на Цяньцао мешочек для оказания первой помощи — эдакая «аптечка». «Цингэ не знает, откуда появляются такие шрамы. И такая реакция». — А ты? «А я знаю».       И этим было сказано всё. — Тогда почему молчишь? — угрюмо спросил он и, забрав «аптечку», начал сам обрабатывать уродливую рваную рану, в которой виднелась кость. — Одно слово, и мне не отмыться даже в водах Янцзы. «На Сяньшу не принято говорить на эту тему и даже показывать, что ты о чём-то догадываешься или знаешь». — Что же тогда на Сяньшу принято? — уже с лёгкой заинтересованностью решил узнать Шэнь Цинцю, подрагивающими руками ища эликсир для ускорения кроветворения.       Дождавшись, пока он выпьет половину бутылька и выдохнет, и изогнув губки так, что на щеках распустились очаровательные ямочки-цветы, старшая адептка ответила: «На Сяньшу принято молчать и улыбаться, держа оружие в зоне досягаемости».       И взяв свой меч, который лежал прямо около ноги, так что в любой момент можно было одним движением обнажить лезвие, поднялась в полный рост. Невысокой, по-девичьи стройной, ей были не чужды земные удовольствия, и это читалось в легкомысленных манерах. И пускай первозданная энергия инь в ней уже до конца раскрылась, а каналы чувств сформировались, невинным и полным чистоты обликом Ци Цинци походила на бутон, который ещё лишь вот-вот распустится.       О подобных ей говорят: нефритовое изваянье — и даром речи награждена она. Редчайшая яшма — и дивный аромат источает она.       Ци Цинци и правда дышала духами и туманами, сквозь шлейф которых запаха крови было не разобрать. Шэнь Цинцю бы покривил душой, скажи, что ему в глубине души не нравится будущая госпожа Сяньшу, — однако рядом с ней самому следовало больше улыбаться и молчать, держа оружие неподалёку, по принципу «худой мир лучше доброй войны». Или, если желаешь мира доброго, быть готовым к откровенности.       Судя по всему, Ци Цинци была о нём того же мнения.       Улыбнувшись друг другу, сошедшиеся во мнении старшие адепты продолжили обработку раны, в ходе чего Ци Цинци воспользовалась затянувшимся уходом Лю Цингэ и без лишних витиеватостей высказалась: «Прекращайте уже дуться друг на друга. Оба хороши, оба виноваты и сейчас, и в прежде случившемся, оба пострадали, но, если так и дальше продолжите, всё станет только хуже. Так лучше потратьте эти дни вне школы не на очередную пустую обиду, а на возвращение нормальных отношений. Я помогу, чем смогу, но терпеть ваши заскоки не собираюсь». — И что же? — едва не осклабился он. — Я должен простить Лю Цингэ за то, что он дважды за месяц покалечил меня вне тренировки? — а Ци Цинци ответила легко: «Прости. И молча стребуй долг в ответ, потому что сейчас где-то в чаще леса Цингэ копает себе могилу мечом, мечтая зарыться в неё, лишь бы не смотреть тебе в глаза после подобной ошибки. Поверь мне и моему опыту, если не станешь зацикливаться на произошедшем, тебе воздастся сторицей». — Шимэй Ци, — потёр Шэнь Цинцю висок, начиная перебинтовать свою погрызенную ногу, чтобы под конец тут же оправить подолы напрочь испорченных одежд. Хорошо, запасные есть. — Тебе не кажется, что ты излишне прямолинейна и просишь невозможного? — на что та равнодушно пожала плечами и, достав из заплечной сумки запасы продовольствия и посуду, начала крошить овощи. «Ты не любишь, когда растекаются мыслью по древу, а я не люблю тратить своё время на формальности — это раз. Два — люди предпочтут услышать сладкую ложь, полагая, что добрые слова и в зиму греют, но на деле проку от них не больше, чем от топки печи соломой: вспыхнет ярко, а тепла не даст. Цингэ мне дорог. Ты мне не враг. Три — в пять лет нужно думать о десяти годах, а в десять — о шестнадцати. Нам всем скоро становиться во главе Цанцюншань, так не лучше ли уже сегодня подумать о будущем и не давать оружия врагу. Именно поэтому я предпочту прямо поговорить с тобой и добиться хотя бы отсутствия между вами новой обиды».       С задумчивостью глядя в глаза собеседнице, которая и не думала отводить прямой взгляд, явно долго и кропотливо обдумывая свои слова, Шэнь Цинцю ответил: — Ты всё говоришь верно, шимэй Ци. Однако едва ли ты не понимаешь, что наши с шиди Лю… взаимоотношения находятся в тупике. «Если вы в тупике, вам нужно развернуться».       И, ножом стряхнув овощи в пустой котелок рядом, добавила: «С глупцом не бывает дружбы. Если не встретишь подобного себе или лучшего, предпочтительней укрепиться в одиночестве, как Цингэ всю жизнь и поступал. Я уже говорила, у него нет друзей-друзей…» — Кроме тебя, — поправил он, получив в ответ: «Кроме меня, но мне легче, мы живём вместе. Хэ Сину тоже легче, ведь они вдвоём знакомы с раннего детства, их семьи близки — но с тобой Цингэ бы искренне предпочёл дружить. Сознательно. Подумай над этим и развернись, чтобы выйти из тупика первым».       Шэнь Цинцю не стал отвечать.       Он и сам был бы рад из того тупика выйти: несмотря на все произошедшие между ними конфликты, Лю Цингэ не мог не привлекать, не мог не нравиться. Твёрдостью своих убеждений и непоколебимостью в следовании выбранному пути. Прямотой слов и чистотой суждений. Своей целостностью.       Тем, чем сам Шэнь Цзю не обладал никогда.       Наблюдая за приготовлением Ци Цинци ингредиентов к ужину, но не притрагиваясь к ножу сам, он потянулся к мешочку-цянькунь, где была запасная охотничья форма, и уклончиво ответил: — Я не стану делать акцент на произошедшем. Всё остальное в руках Лю Цингэ, — на что Ци Цинци кивнула и ушла к реке за водой. А может, ещё и за тем, чтобы связаться со своим подзащитным по мыслесвязи, ведь вернулся тот почти сразу.       Когда они наелись овощами и добытым Лю Цингэ зайцем и Ци Цинци наотрез отказалась мыть посуду, уйдя в разбитую палатку, намазывающий маслом и параллельно массирующий руки Шэнь Цинцю уточнил у их сегодняшнего кормильца: — Ты ведь посуду мыть умеешь? «Да». — Тогда иди, мой, — легко распорядился он и, достав мешочек с золой и бобовым корнем, бросил тот Лю Цингэ на колени, получив в ответ возмущённое: «Почему не ты. Хворост — я, палатку — я, ужин — я…»       Пару секунд помолчав, Шэнь Цзю издевательски ответил: — Я только руки кремом намазал.       Насупившийся Лю Цингэ посмотрел на него как на самое непонятное в мире создание, бросил что-то вроде: «Ты хуже А-Ци».       После чего покорно взял котелок и направился к реке, слыша в спину: — Дежурство ночью тоже на тебе. И ногу мне до конца долечить не забудь.       Спина запнувшегося на ровной дороге гордого Бога Войны напряглась. Шэнь Цзю ухмыльнулся, пока никто не видит: если всё сделает и промолчит, заслужит плюсик в карму и пару баллов симпатии.       Дальнейшая ночная охота прошла спокойно. Шэнь Цзю проверял границы дозволенного, а заодно запасы прочности нервов оказавшегося решительно настроенным на примирение Лю Цингэ, порой замечая, как того ободряюще хлопает по плечу Ци Цинци со словами вроде: «А ты как хотел», «Терпи, это ненадолго, но ежемесячно» и «Сам такого выбрал».       Через пару дней круглосуточных откровенных издевательств над чужой психикой, разбивающихся о готовность принять все его закидоны, Шэнь Цзю и правда надоело изображать из себя девицу с ПМС, и Лю Цингэ вздохнул свободно. Шероховатости между ними никуда не делись, но теперь, сидя на козлах или в повозке, на привале возле костра или за едой, они могли вновь разговаривать — не болтать, но со взаимной осторожностью обсуждать интересующие обоих вещи.       Странно, но жить стало легче, — наверное, ссора с Лю Цингэ сразу же после мучительного разрыва связи с Му Цинфаном и правда оказалась слишком болезненной, и теперь эта душевная рана медленно затягивалась вслед за раной на ноге.       Перемещаясь от города к городу полуразрушенной Фуцзяни, они достигли границы земель княжества У. Там Лю Цингэ попросился в Янчжоу, чтобы выказать почтение могиле своего отца и деда, в то время как Шэнь Цинцю предпочёл побывать в Гусу — в итоге они решили встретиться возле одной из рыночных палаток ближе к вечеру.       Разошедшись в Гусу с Ци Цинци, которая направилась по своим делам, Шэнь Цзю устремил свои стопы в сторону рынка, сквозь улицы, где повсюду тянулись гирлянды хризантем. В преддверии праздника город ими благоухал. Школа изготовления складных вееров здешними мастерами достигла своих высот и воплощала элегантность. Помимо них вышивка Гусу была уникальна — особенно потрясала двусторонняя вышивка гладью, где на двух сторонах ткани были запечатлены разные картины. Шэнь Цинцю видел такой шёлковый веер у княжны Саният — с одной стороны на нём порхали фениксы, а с другой резвились карпы-кои — и с тех пор хотел приобрести себе складной шёлковый веер с двусторонней вышивкой.       Неожиданно для себя наткнувшись на одной из жилых улиц на Хэ Сина, который с явным неудовлетворением на лице покидал неизвестное поместье, Шэнь Цинцю привлёк внимание приятеля. Тот, заметив его, перестал напряжённо хмуриться и ругаться сквозь зубы, вместо этого замахав так, что рукав заколыхался стягом, и улыбнувшись, сам пошёл навстречу. — Тебя направили на миссию? — спросил он сразу, как только поравнялся с Хэ Сином, на что тот качнул головой. «Нет. Учитель дозволил мне навестить старшего брата, приветствовать его и поздравить с возвращением на пост».       Увлекая его на торговую улицу, где их в назначенный срок нашли встретившиеся раньше Ци Цинци и Лю Цингэ, Хэ Син нарвался на вопрос: «Как твой брат себя чувствует. Минъянь говорила, он совсем плох, и как она, кстати, себя вела у вас. Не доставила хлопот». «Шиди Лю не о чем тревожиться. По вечерам Минъянь почтительно возжигала благовония перед именными табличками вашего отца, своей законной матери и наложницы Мин, молясь о том, чтобы их души поскорей вернулись в круг Сансары. Утром она старательно изучала Тысячесловие, а днём играла вместе с новой наложницей старшего брата. Глядя на них двоих, он смеялся, и в свой прежний визит я видел, что боль выпускает когти из его тела». — Твой брат взял себе новую наложницу? — с немалым удивлением спросил Шэнь Цинцю, знающий, что здоровье подвергшегося пыткам главы Хэ ещё слабо, в ответ на что уголок губ молодого господина Хэ дёрнулся. «Да. Она очень почтительная девушка, что усвоила пять вечных добродетелей и три нравственных начала, и я специально прибыл в Гусу, чтобы поблагодарить её родителей, воспитавших столь благонравную дочь».       Неужели?       Об этом подумали явно все собравшиеся, но спросить решилась лишь Ци Цинци: «Тебя не тревожит, что ты можешь вовсе без наследства остаться».       На что Хэ Син с подлинно конфуцианской почтительностью, свойственной лишь добродетельным мужам, поведал свои помыслы: «Напротив. Назначать преемником обязательно следует сына, так повелось издавна. Наследование от отца к сыну, от сына к внуку, из поколения в поколение без перерыва — таков великий принцип Небес, чтобы успокоить земли среди морей. Главное, чтобы мой племянник был чистосердечен и щедр, добр и человеколюбив — и дальше обсуждать этого не следует».       Отстав от старших адептов и попросив их найти свободную таверну, где можно было бы поужинать, Шэнь Цинцю, оставшийся наедине со своим человеком, вывел того ближе к одной из лавок и, встав в её тени, чтобы не мешать прохожим, задумчиво произнёс, коснувшись веером щеки: — Сколь благородно. Будучи богатым, ты не заносчив, будучи знатным — не надменен, являясь младшим братом — ты покорен, — обмахнувшись веером и лёгким жестом указав им в грудь замершему под немигающим взглядом приятелю, он легко веер защёлкнул. — Поистине, Кун-цзы мог бы назвать тебя совершенным мужем, обладающим добродетелями.       Вымученная улыбка Хэ Сина оказалась далека от светлой и чистой. Ну-ка, ну-ка… «Шэнь-сюн слишком добр к этому позднерожденному. Поскольку я далёк от вознесения, я беседовал со старшим братом на тему того, что станется со мной, когда его род найдёт продолжение. У нашего клана есть некоторые пахотные земли и тутовые плантации, из которых шёлковые нити идут в Нанкин и Гусу на парчу. Брат хочет составить бумагу о передаче мне части тех земель и плантаций, а также нескольких сотен душ рабов для работы на них».       Осознав, что денежный вопрос будет решён братьями если не полюбовно, то без излишних скандалов, Шэнь Цинцю продолжил обмахиваться веером и уже хотел было подойти к следующей лавке, как вдруг остановился, — хотя куда как больше в тот миг ему хотелось упасть под землю.       Возле одного из уличных торговцев дешёвой снедью стоял знакомый ему человек. Слуга из поместья Цю. ​Всего лишь!..       ​Кошмар наяву.​       ​То, чего он столь страшился, всё же произошло.       После того, как сжёг архив, Шэнь Цзю узнавал, что произошло с семейством Цю. Ему сообщили, что бывшая молодая госпожа Цю спешно покинула город с мужем, не успев забрать с собой ни товаров на продажу, ни собственных вещей. Что в один ларец уместилось, что в седельные сумки влезло, с тем и уехали. От города того седое пепелище осталось — они вчера проезжали мимо и видели, что поместье Цю было сожжено дотла, одни обгоревшие балки да фундамент из земли торчали. Многие тогда уйти не успели, погибли, но раз нашлись те, кто ему это поведал, значит, были и выжившие.       ​И вот, один из них стоял неподалёку, опирался на костыли, а вместо правой ноги под коленом был узел завязан. Ампутация. А главное у кого?.. У конюха.       ​Вот уж от чьей смерти он бы не отказался. ​       Смотрит, высматривает тоже кого-то в толпе. Поглядывает на стайку девиц лёгкого поведения, которых ныне на каждом перекрёстке что голубей было. Хмыкает.       ​Когда-то так же на сяо Цзю смотрел. Даже хуже смотрел. ​       Да. Хуже смотрел. Смотрел, прекрасно зная, зачем хозяин с юнцом-рабом то в спальне, то в кабинете запирался, смотрел и всё понимал, но то ладно. Многие понимали. И молчали.       ​А он говорил.       ​И считал себя правым на слишком многое, как тогда, года назад, когда повалил пришедшего было отдохнуть на кухню сяо Цзю на кан, полез его своими грязными губами по-собачьи слюнявить, так что от отвращения передёрнуло!       ​Были в разгаре длинные жаркие летние месяцы, когда вся природа, разомлевшая на солнцепёке, дремала, чуть дыша.       От конюха помимо вони пота, навоза и лошадей исходил тот характерный и мерзкий кислый запах, которым разит от стариков. Схвативший его за полуседые пакли-волосы сяо Цзю от себя толкнул было, да что тощий подросток старому, но крепкому ещё, коренастому бугаю может противопоставить? Упираться разве что да краснеть по самый ворот одежд от того, что вся кухня, не отвлекаясь от дел, за их перепихом косо наблюдает. Чувствовать тяжесть мужского тела, не иметь сил даже пошевелиться!       Смотреть на движения чужих губ.       Просто движения губ.       И подчерпнуть силы из злости — когда ему прямо в рот харкнули, так что взбеленившийся сяо Цзю вдарил сапогом скрючившемуся ублюдку в живот и высвободился. Для чего?! Чтобы его за волосы схватили и через скамью кверху задом перекинули, а он, через голову перекувыркнувшись, умудрился ногами прямо на стену встать. Свалиться кулём на пыльный от муки пол, выкрутиться и, пытаясь отдышаться, смотреть, как губы людей растягиваются и их уголки поднимаются вверх, а глаза щурятся.       Губы людей шевелились, открывались крышки котлов, опускались ножи на разделочные доски, горел огонь.       Сяо Цзю кое-как поднялся, стиснул зубы, одёрнул ханьфу. Волосы были разлохмачены и лезли в глаза, в виске начинало слабо, но неотвратимо стучать.       ​Лишь два года спустя, достаточно овладев речью, сяо Цзю спросил у того конюха, что он говорил ему, а конюх, прекрасно тот день запомнивший, и повтори ему: «Пришёл, да и говорю: "Чтобы тебя в задницу пырять, вот зачем!", — а ты смотришь на меня пень-пнём, ни слова не баешь, замычал только, когда я к тебе полез. Чего кривился-то. Мне тебя, потаскушку, разжечь хотелось, а ты разозлился».       И тогда же, услышав от него презрительное: «Хороша шутка. Грязью в рот человеку харкать», — конюх потрепал сяо Цзю за щеку, ощутимо ударив по ней плашмя. «Строптивый ты не по чину. Что был, что остался. Больно мнишь о себе много, рабское отродье, не впервой ведь тебе грязь глотать. Сколько переглотал, сколько еще глотать предстоит». ​       Тогда же, когда всё происходило, сяо Цзю не понимал ничего. И к лучшему.       ​Выскочившая откуда ни возьмись личная служанка госпожи Цю схватила его за растрёпанные волосья да и потащила к тазу, а к ней на помощь кухарка подскочила. Сама ему, несмотря на попытки вывернуться, лицо раскрасневшееся умыла. Седая, расплывшаяся, в засаленном ханьфу, даже она была сильнее и отпустила раба лишь тогда, когда убедилась, что лицо у него чистое.       ​Служанка же домовая всё на дверь показывала, а кухарка ей вторила, по-сомьи рот разевала, ногами толстыми топала и пыталась на пальцах объяснить, что его молодой господин ждёт, но сяо Цзю не на них смотрел, а за спину, где говорили иные.​ Ведь в их речи глухой уже тогда мог разобрать слова: «мать», «калеку» и «породила». Догадывался он по очертаниям и целиком о фразе. «С кем … мать …лядовала… калеку породила».       ​Перевязав хвост, не способный ответить, сяо Цзю бросил последний взгляд на развалившегося на скамье конюха, чьё брюхо свисало, словно полунабитый мешок, и направился в господские комнаты.       ​На улице жара стояла страшная. Дождей не было уж давно: они высыхали от чрезмерной жары, не успевая достигнуть земли, и порыжевшая трава полегла. Духота, мошка и гнус летали повсюду, кроме господских комнат. Они норовили опуститься на мокрую шею или лицо, что лихорадило и без того расстроенные нервы. Пыль порошила глаза.       ​Хотелось плакать.       Дело, ему порученное, оказалось несложным. Господин Цю полагал, что у сяо Цзю превосходная каллиграфия, и потому ему часто доверяли писать пригласительные, когда в поместье собирались устроить торжество, праздник или просто небольшую гулянку, вот и сейчас ему сказали заняться этим.       Сидя за столом, сяо Цзю вскоре боязливо комкал уже третье испорченное приглашение, предчувствуя, что ему сломают по пальцу за каждое. Руки дрожали, в груди ком стоял!       Ему повезло — Цю Цзяньло в то утро встал с нужной ноги и вместо того, чтобы побить косорукого раба головой о стол, а то и об угол стола, проявил милость. Подступил, крадучись, приподнял разрумяненное от сдерживаемых слёз лицо за подбородок и, глядя в глаза, чуть приоткрыл рот, так что стало видно, как язык коснулся верхних передних зубов, — сяо Цзю сосредоточился:       «Т» или «д» — опустил губы вниз — точно «ы» — и через едва различимую паузу, что значило окончание слова — «ды», «ты», должно быть «ты». Вновь приоткрыл губы, неразборчиво, но напряглась шея, вот язык завибрировал в губной щели, — похоже на «р» — губы узкой трубочкой — «ю» или «у» — улыбка, «и», улыбка и того «ты …грюс…ишь»…       «Ты грустишь»!       ​Точно!       ​Сяо Цзю несмело кивнул и, закусив нижнюю губу, затеребил рукав конопляного серо-зелёного ханьфу. Обхватив его запястье и взяв за руку, Цю Цзяньло потянул поникшего раба на себя, вынуждая встать и, опустившись на его место за столом, усадил себе на колени. Провёл согнутыми пальцами по его щеке.       Сяо Цзю, пересилив себя, склонил голову, словно ластясь. Ресницы затрепетали. У этого ублюдка хорошее настроение и он добр, а ночью остался доволен.       Нужно пользоваться.       Пускай Шен Цзю уже больше полугода как был продан в семейство Цю, лишь в начале весны он заинтересовал Цю Цзяньло настолько, что тот перевёл его с черновой работы в кабинет, а оттуда — в свои личные покои.       Что бывает, когда у него плохое настроение, раб уже узнал. Что случается, если слишком увлечь его, — тоже. Оба варианты вызывали дрожь в теле и тошноту.       ​Губы Цю Цзяньло вновь зашевелились, и взглянувший на него из-под длинных мокрых ресниц сяо Цзю с трудом разобрал: «…то тебя оби…и-и-е».       ​«Кто тебя обидел?» «Кто тебя обижает?» По контексту подходит. ​       Губы затряслись даже без нарочитости. На глазах, которые сяо Цзю нарочно не закрывал, вызывая раздражение, выступили так долго сдерживаемые, но ныне фальшивые слёзы. Капля за каплей потекли они по щекам, словно моросящий дождь, а прерывистое от печали дыхание напоминало порывы осеннего ветра.       ​Заключив его в кольцо тёплых рук, в которые до крови хотелось вцепиться ногтями и вырваться прочь, Цю Цзяньло мягко коснулся губами мокрой щеки и чуть откинулся назад. «С…а…ж-и-и-ы».       ​Не может он сказать! Не столько слов сразу, а сказать хотелось многое!       ​Округлив губы, глухой нерешительно выдохнул: — О-о-о-у-кх.       ​Он не мог знать точно, что вышло, но догадывался, что слово «конюх» звучало невнятно, потому как, сжалившись над ним, бывший ну просто в чудесном настроении Цю Цзяньло протянул бумагу и перо. «а…пи…ши».       ​Склонив голову над бумагой так, что растрёпанные волосы скрыли раскрасневшееся лицо, сяо Цзю позволил губам растянуться в злорадном оскале.       О, он записал всё! Конюха заложил с чистой совестью, расписав, что он делал, и в подробностях.       ​Убрав волосы с его лица, Цю Цзяньло заправил их ему за ухо и провёл ладонью по мокрой щеке, которая успела покрыться первым загаром, но тот был куда как бледнее обычного — сказывалась работа в доме. Зато кожа только на той щеке уже в трёх местах была покусана и оттого порозовела. Цю Цзяньло, от которого — равно как и ото всех остальных членов господской семьи — всякую пакость отгоняли опахалами из бананового листа, проявил чудо милосердия: «Ра…о…та… тут, не вы…ди на у…ицу». ​       Слава милостивым Небесам и небожителям.       Вскоре молодой господин пожелал съездить на ближайшее озеро, дабы остудиться, но, придя на конюшню, обнаружил, что его любимый конь до сих пор не вычищен и не напоен, а под ним навалена груда яблок. Провинившегося конюха стащили со скамьи на кухне, где он беззастенчиво дрых, и главное — привязали к доске для наказаний прямо напротив окон кабинета, где с ленцой работал сяо Цзю.       Таясь за туманом занавесей, он с упоением наблюдал, как толстые батоги опускаются на голые ягодицы и бёдра буцюя — семь, восемь… семнадцать… двадцать… тридцать два… тридцать три. Сердце заполошно колотилось, он даже не моргал! Затем покрытые кровью батоги убрали и заменили их гибким прутняком, всыпав ужом извивающемуся конюху ещё столько же ударов по свежим ранам. ​       Когда наказание было окончено, получивший по заслугам ублюдок с красным и мокрым от слёз лицом придерживал спущенные было штаны и, отвесив поклон молодому хозяину за науку, похромал прочь, припадая на одну ногу и подволакивая другую.       ​Сказав, что он никуда не поедет, Цю Цзяньло повелел наполнить большую бадью в летней купальне.       Сяо Цзю, числившийся его личным слугой, был вынужден бросить писать приглашения и пойти «лить молодому господину на голову и тереть спину». Догадываясь, что тереть придётся не только спину, вернее вообще не спину, он соблюдал правила прелюдии-игры и некоторое время бегал вокруг бадьи в попытке поймать потрафившего ему прежде господина, который с многозначительной улыбкой переплывал от борта к борту и поднимал волну.       Осознавая, к чему движется дело, успев вымочить рукава ханьфу по локти и не желая покидать прохладную купальню в сырой одежде и давать новый повод для сплетен, сяо Цзю под неотрывным взглядом сливовых глаз снял туфли, ступив на вымокший пол не видящими солнца бледно-белыми ступнями, развязал пояс ханьфу, позволяя тому соскользнуть с тела, и, осознавая, чем всё это дело кончится, быстро стянул штаны. Остался в одной нижней рубашке, что доходила ему до середины бедра и, будучи великоватой, вечно спадала то с одного, то с другого узкого плеча, но гуя с два сяо Цзю снял бы и её.       Только-только вступив в близость с Цю Цзяньло, он стыдился наготы и вида происходящего, пускай в его задний сад уже не раз входили не только ночью и в постели, но и при свете дня в местах далёких от спальни.       Проблема таилась в ином. В те годы, когда Цю Цзяньло было семнадцать, он не мог похвастаться обширным опытом, который стремительно набрал с годами, или размером своего нефритового стебля — зато уже тогда мог по праву гордиться больной фантазией и коллекцией постельных игрушек любого толка!       И сяо Цзю помнил, что в юности хозяйский Воитель не расставался с умащенной особыми составами серебряной подпругой, отчего обретал мужескую солидность, твёрже стоял «на ногах», являя грозный вид — лик, багровеющий в обрамлении чёрной бороды. Словом, пугал до икоты ещё до того, как дело доходило до сути.       Впрочем, по сравнению с серным кольцом, которое этот ублюдок использовал через два года, серебряная подпруга могла считаться поистине игрушкой подле орудия пытки.       Достаточно скоро, чтобы Цю Цзяньло не успел заскучать или начать раздражаться, сяо Цзю «сдался», завязал длинные волосы на затылке узлом, который еле держался, и сам полез в прохладную воду. Его тут же сгребли в охапку. Рубашка вымокла и сковывала движения, подол так и норовил подняться до груди, как бы ревностно его ни опускали. Началось сражение в благоуханной купальне, поднялась волна, пол вокруг бадьи был весь залит. Деревянная заколка не сумела удержать тяжёлые и густые волосы, и те растрепались вокруг лица, заскользили над водой, не опускаясь в её глубины, и на том прелюдия закончилась, сменившись мукой.       Когда кошмар подошёл к концу, он вновь был в шаге от того, чтобы разрыдаться от боли и облегчения. Сердце заполошно колотилось. Шевелиться не было сил.       Донельзя довольный, Цю Цзяньло сам достал из ларя с начавшим таять льдом жбан приготовленного на меду сливового отвара и, наполнив чарку, поднёс ту к пересохшим губам сидящего у него на коленях под водой обессиленного сяо Цзю, оттянул его промокшие-таки волосы назад, вынуждая чуть запрокинуть голову. Обхватив чарку ладонями поверх чужой руки, тот сделал жадный глоток.       Довольно поглядывающий на него Цю Цзяньло начал что-то говорить, но его губы слишком быстро и много шевелились, так что не успевающий за речью сяо Цзю разобрал лишь «нужно нанять», «твой ротик», «занять» и «научит».       Да, те благословенные времена, когда он был наивно уверен в том, что ртом можно лишь есть и говорить, когда он ещё не учился подавлять в себе рвотный рефлекс, когда ещё не познакомился с немудрёной наукой Тан Сивана!       Какая ностальгия.       И в тот момент он ещё не знал, что со следующей недели к нему начнёт ходить нанятый лично для него наставник по дикции и артикуляции.       Ему просто хотелось упасть в кровать и не шевелиться. Вместо этого пришлось помогать хозяину промыть и прополоскать волосы, отереть его тело жёсткой тканью и, предприимчиво оставив немного чистой воды в последнем кувшине, самому сполоснуться.       Когда сяо Цзю всё же выкарабкался из бадьи, тело казалось набитым камнями, ноги подкашивались, словно у новорожденного жеребёнка. Бессильно сидя в мокрой и прилипшей к телу рубашке, прислонившись к внешнему борту бадьи, он заставлял себя абстрагироваться от режущей боли между ног и радоваться, что сумел остудиться в холодной воде и сейчас пойдёт работать в прохладный кабинет за москитную сетку перебирать бумажки, а конюх гнёт спину под полуденным зноем и ещё нескоро получит возможность рухнуть на прелую солому, пропахшую навозом, будучи не в силах отогнать от вспухших и кровоточащих ног мошкару и гнус.       Жаль, что он тех ног тогда не лишился, — глядишь, не стоял бы сейчас в паре шагов от Шэнь Цинцю, заставляя его видеть не гладь настоящего, а рябь воспоминаний минувших дней.       Обмахиваясь веером и наслав на себя отводящие взгляд смертных чары, Шэнь Цинцю прошёл за спиной бывшего конюха, ловко и незаметно оставив на его одежде пятно своей ци, чтобы суметь отыскать этим же вечером. Пусть, когда его найдут, думают, что он умер от гангрены.       Следующий подле него Хэ Син как раз поправлял подвеску в причёске, но, когда они уже отошли от конюха, обернулся. Прикрыл лицо рукавом, так что лишь прищурившиеся глаза и остались видны. Чуть напуганные, зачарованные и полные работы мысли.       Шэнь Цинцю напряг горло.       Спешно обернувшийся, словно перепугавшийся Хэ Син зачастил, так что Шэнь Цзю едва успевал читать его речь по губам, — но он успевал и с достигнутой за годы учёбы лёгкостью распознавал: «Лю-шиди связался по мыслесвязи, передал, что они нашли хорошую таверну со свободным столиком». — Веди, — только и сказал Шэнь Цинцю, мысленно уже подыскивая самый быстрый и незаметный яд.