Беззвучный режим

      Со всех восьми сторон света доносился аромат хризантем, которыми благоухало всё в Поднебесной, напоминая о наступлении долгожданного Девятого дня девятой луны — Дня двойного долголетия, Праздника Осеннего очищения или Праздника хризантем — и в мире заклинателей он был днём Х!       Желая понаблюдать за первым на его памяти набором учеников в школу Цанцюншань, Шэнь Цинцю затаился в тени деревьев, что росли на одном из горных утёсов, и, обмахиваясь веером, следил за сутолокой внизу. У подножия Лестницы в Небеса сгрудились повозки, кареты, паланкины! Улицы были запружены. Дети-абитуриенты в окружении волнующихся родителей и родственников, дети-сироты, пришедшие попытать счастья, и совсем нищие, на чьи мощи не позарилась бы ни одна бродячая собака, — все сословия, и объединяло их только одно — возраст.       Всем детям было от восьми до двенадцати лет.       Цанцюншань и Цветочный дворец являлись элитными «вузами», куда в первую очередь «подавали заявление». Именно поэтому эти две школы первыми начинали отбор. Проводился тот в один день, что заставляло задуматься, а куда идти учиться. Если бедолага не проходил «по баллам», то пытал счастья в месте попроще, пока наконец не находил то, куда его, с учётом данных, были готовы принять. Чем проще была заклинательская школа, тем ближе к зиме в ней начинался отбор, и так вплоть до тех самых задрипанных «ПТУ», куда брали всех и всегда. Были среди общего правила и исключения: двери храма Чжаохуа и вершины Тяньи, а также иных буддийских и даосских обителей всегда оставались открыты для тех, кто решил вступить на Срединный путь или Путь дао.       Меж тем солнце близилось к зениту. От концентрации сырой детской энергии фонило, а от полных надежды и робости взглядов малолеток было тошно. Все взоры устремились на Лестницу, все ждали!..       По воздуху и земле прокатилась вибрация — гонг символизировал наступление полудня.       Из тумана, что клубился в теснинах зеленеющих гор, пред взорами восхищённой толпы начали являться силуэты заклинателей — бессмертных людей, близких к небожителям.       Ослепительно белели одежды широкоплечих адептов Байчжань с мечами в руках! Словно тучки посреди летнего дня, ветерок донёс дев Сяньшу. Хрупкие и эфемерные, окружённые пышными цветами, бессмертные красавицы заставляли рыдать от восторга всех мужчин — особенно женатых. Целители и травники с Цяньцао и Цзуйсянь, почитаемые по всей Поднебесной, олицетворяли собой милосердие и помощь страждущим. Огненные росчерки, всполохи пламени! Киноварные одежды мечников Ваньцзянь были ярче пламени в горнилах их печей, где закалялась сталь!       И подле них, подобно свежему ветерку, колыхались подолы и многослойные рукава учёных. Стоящие чуть в тени благородных сосен и кедров утончённые адепты Цинцзин навевали мысли о таинственности и возможности прикоснуться ко многим загадками мира, и расположившийся во главе Шэнь Цинцю с видимым равнодушием и холодностью скользил взглядом по детям, слегка покачивая веером, отчего малышня боязливо вжимала головы в плечи.       Блик в глаза! Шэнь Цинцю на миг зажмурился.       Нефрит Лестницы в Небеса засверкал так, словно его посыпало снежной позёмкой в солнечный зимний день!       Придерживая легендарный Сюаньсу точно выточенной из яшмы рукой, по ступеням спускался Наследник школы Цанцюншань — бессмертный мастер Юэ Цинъюань.       Мягкая улыбка на губах, лучащийся душевным теплом взгляд говорили о бесконечной доброте и сострадательности прекрасного юноши, но мощь, таящаяся в широкоплечей и статной фигуре, не позволяла забыть о его героической силе. Доселе удивлённо опустившему веер Шэнь Цзю не приходилось видеть Юэ Ци на мероприятиях подобного уровня, и если прежде казалось, что в его обличии не осталось ничего от родного Ци-гэ, теперь стало ясно, что не осталось ничего и в манерах: добронравный и умный, но твёрдый взгляд, гордо расправленные плечи свидетельствовали о непреклонном характере, идеальная осанка давала понять, что Наследник школы Цанцюншань скорее сломается, нежели согнётся.       Строгость и благородство его облика, манера держать себя — словно и не было долгих лет унижений!       Обласканный солнцем, он утопал в золотых лучах.       Не дойдя до плато, где собрались затаившие дыхание смертные, Юэ Цинъюань остановился на третьей ступени и, уважительно поклонившись собравшимся, отчего те сразу почувствовали, что они якобы что-то да значат, начал речь.       О, Шэнь Цинцю был уверен, что его голос подобен тягучему и тёплому молоку с мёдом, а речь льётся легко, словно вода стекает вниз! Обводя внимательным и ободряющим взглядом внимающую с раззявленным ртом толпу, Юэ Цинъюань не останавливался ни на ком в отдельности, и в то же время маленьким зрителям сего представления определённо казалось, что смотрят именно на них.       Его выделили, на него обратили внимание! Именно на него!       Он особенный!       Со своего места Шэнь Цинцю не мог видеть речь Наследника школы, а потому, в угоду скуке, додумывал окончания оборванных предложений, что мог прочитать по губам: «…Неустанными тренировками вы разовьёте золотое ядро…»       Чтобы школа могла сэкономить на закупке продуктов питания. «…благодаря чему обретёте бессмертие…»       И ваш рабочий день на легальной основе увеличится с восьми часов до шестнадцати. «И, став адептами, а в будущем старейшинами школы…»       Будете отдавать всю зарплату в бюджет школы, из которого вам уже будет высчитываться кой-какой процент.       Подняв себе настроение этим нехитрым развлечением, Шэнь Цинцю осознал, что приветственная речь завершена, поскольку по толпе прошло радостное волнение. Какой-то мальчишка-голодранец первым рванул вперёд, но, не проскочив и трёх ступеней, полетел носом!       Ах! Толпа прижала руки к трепещущим сердцам!       И облегчённо выдохнула.       Милостивое божество, ах, нет! Праведный заклинатель по имени Юэ Цинъюань, весь в лучах осеннего прозрачного солнца, склонился над несчастным дитя, присел перед ним на корточки и, отряхнув своей чистой рукой пыльные одежды едва не плачущего взахлёб голодранца, ободряюще произнёс: «Никогда не поздно вступать на путь самосовершенствования. Не торопись, распредели силы — и ты достигнешь цели».       Боги-боги, чьи это слова? Неужели их произносит Юэ Ци?!       Этот Шэнь сейчас разрыдается от нахлынувших чувств!       Участливое выражение лица Юэ Цинъюаня было полно искренности, а улыбка — теплая, как солнце, уходящее за горизонт! Толпа рукоплескала! Где-то на Небесах в чужую копилку сейчас ворохом сыпались очки добродетели. Едва сдержавшись, чтобы не закатить глаза, Шэнь Цинцю всё же потрафил своему дурному нраву и, связавшись с Юэ Ци по мыслесвязи, «по-братски» посоветовал: — Приглушите сияющий ореол вокруг своей особы, шисюн Юэ, иначе кто-нибудь ослепнет.       Заметив лёгкую дрожь Юэ Ци, на чьём лице дрогнула улыбка, Шэнь Цинцю, который был избавлен Небом от обязанности выслушивать ответ, не позволил поймать свой взгляд, обмахнулся веером и вслед за торопливо несущейся наверх детворой направился к плато для испытаний. Ему вполне хватило обязанности терпеть чужое обеспокоенное блеяние вчера, когда они втроём вернулись из Фуцзяни и Юэ Цинъюань прибежал узнавать, как нога.       В полном порядке была нога — спасибо ян-ци Лю Цингэ.       Уже стоя на скальном уступе над толпой старательно копающих ямки детей, Шэнь Цинцю периодически поглядывал на них, но в целом следил за откровениями Ци Цинци, которая делилась весьма занимательными подробностями:       Так оказалось, что криповая идея вступительных испытаний принадлежала Ван Иляну. В целом ничего неожиданного.       Только им система эксплуатации детского труда была доведена до совершенства.       На самом деле все заклинатели, развившие золотое ядро, в том числе Шэнь Цинцю, могли почувствовать чужой уровень духовных сил, а иные имели возможность использовать специальные приборы. В своё время У Яньцзы нашёл Шэнь Цзю именно тогда, когда тот взошёл на такую вот считывающую платформу — но не ограниченному фантазией и совестью Ван Иляну, во-первых, было скучно, во-вторых, ему требовалось порядка нескольких сотен ямок по осени для посадки травки сверхсекретного назначения, в-третьих, нравилось издеваться над детьми на легальной основе и, в-четвёртых, лень самому копать те ямки или тратить на них время своих учеников. Хотя Шэнь Цзю бы с удовольствием посмотрел на Вана Иляна в грядках с тяпкой в руке!       Как бы то ни было, именно бессмертный мастер Ван внёс неоценимый вклад в развитие начальных этапов программы обучения в Цанцюншань.       Между тем, выбрав пяток бутузов покрепче и почище, которые особенно бестолково, но усердно и выносливо копали самые глубокие ямки, словно в стремлении добраться до железных руд, лорд Аньдин сказал снующему подле него Шан Хуа привести их и первым ушёл с отбора.       Лорд Байчжань находился здесь чисто ради компании для старейшины Вана, который требовал Цяо Мянь привести то того, то этого ребёнка, так что в итоге собралась группа из тридцати человек, которая только росла. Если первые его избранники были уверены в своей уникальности, то чем больше детей разделяли их судьбу, тем обиженней они все выглядели.       Обратившись к до сих пор не произнёсшему ни единого слова Шэнь Цинцю — на которого зажимающиеся под его взглядом дети исподволь поглядывали со смесью робости, восхищения и боязливости, — старейшина Ван вопросил: «Кто-нибудь заинтересовал».       Шэнь Цинцю молча обмахнулся веером и, ничего не ответив вслух, перевёл взгляд на поле испытаний. На самом деле…       Да. Заинтересовал.       Одна из девочек сидела в сторонке под сенью кедра и неловко копала ямку ладошкой, обёрнутой в платок. Словно специально, на нежно-розовом жуцюне и голубой блузочке были нашиты полосы грубого шёлка-чесучи серого цвета, чтобы не испачкать подол и рукава. Голову и лицо скрывала широкополая шляпа-доули с вуалью до плеч. Не то чтобы в девочке было много духовной энергии, но она казалась знакомой. — Почему деву Лю ещё не забрали? — спросил Шэнь Цинцю у одобрительно кивнувшего Ван Иляна. «Потому что я ждал, пока ты обратишь на неё внимание. Позови её ко всем и уходим».       Лично выйдя на плато и пройдя мимо жадно и моляще заглядывающих ему прямо в глаза детей, Шэнь Цинцю остановился подле младшей сестры Лю Цингэ. Светило тёплое осеннее солнце, небо было ясным, и повсюду разносился аромат хризантем. За вуалью шляпки лица оказалось не видно вовсе, но отчего-то было ясно, что девочка на него внимательно смотрит. Поднявшись, Лю Минъянь присела в поклоне, и Шэнь Цинцю на миг показалось, что это легкокрылая ласточка подпорхнула к нему.       Девочке на Сяньшу самое место, впрочем… Младшие ученицы Цинцзин впоследствии нередко и без малейших затруднений переходили на Сяньшу, равно как и наоборот. Вот только Лю Минъянь для пика Сяньшу оказалась непозволительно взрослой: к двенадцати годам бессмертные красавицы уже завершали своё обучение фундаментальным духовным практикам и до шестнадцати-семнадцати лет оттачивали навыки владения мечом и магией, изучали науки и искусства, а заодно постигали тайны Тёмной девы. Так, Ся Фэй в возрасте Лю Минъянь уже поражала всех на ночных охотах. Будет ли прок от обучения девы Лю? — Следуй за мной, — произнёс Шэнь Цинцю, чувствуя, как от собственного волнения чуть дрожат голосовые связки.       Внятны ли были его слова… В тот же миг Лю Минъянь вытянула ручки перед собой в ритуальном жесте и наложила ладошку на ладошку, после чего встала на колени. И, опустив ладошки на землю, склонилась в глубочайшем поклоне, почти коснувшись носом земли.       Как реагировать на подобное, обомлевший Шэнь Цзю даже не представлял.       Всё, на что его хватило, это склониться над Лю Минъянь и, аккуратно взяв самого воспитанного ребёнка из всех, кого он только видел, за плечо, чуть потянуть на себя, чтобы тотчас же отпустить.       Девочка на него смотрела.       Смотрела.       И больше ничего не происходило.       С непониманием глядя на скрытое за вуалью шляпки лицо, Шэнь Цинцю медленно осознавал… — Ты мне что-то говорила? — в ответ кивок.       А… Эм-м. А как им общаться, если Шэнь Цинцю её лица не видит? — Ты можешь снять доули? — аккуратно спросил он, будучи готовым к отрицательному ответу, но вместо этого Лю Минъянь потянулась к шляпке и легко сняла её, а дальше начался анекдот:       Под шляпкой оказалась вуаль.       И всё же смеяться или злиться не хотелось: взору открылись прекрасные печальные глаза цвета смолы на солнце, глаза словно увлажнённые, подобно только найденному и поднятому со дна моря многоцветному янтарю.       Глаза Лю Минъянь были совсем не похожи на звёзды из острейшей стальной пыли, что сияли на лице её старшего брата.       Продолжая сидеть на одном колене подле увлечённо копающих ямки детей, часть из которых пялилась на них, Шэнь Цинцю продолжил опрос: — Снимешь вуаль? — замешкавшаяся поначалу девочка покорно подчинилась, хотя в её движениях чувствовалась скованность. Когда газовая ткань соскользнула в руки, нежные детские губы изогнулись в словах: «Дочь клана Лю приветствует молодого мастера. Я немного нерасторопна и глупа, но, надеюсь, не доставлю вам проблем. Прошу, позаботьтесь обо мне».       С видимым бесстрастием глядя на неё, Шэнь Цинцю, как он уповал, столь же безэмоционально и церемонно ответил: — Не тревожь своё сердце, для этого Шэня будет честью забота о тебе. А теперь верни на место вуаль и шляпку. И больше без дозволения не снимай. «Не смею перечить, молодой мастер».       С трудом дождавшись, пока ни в чём не повинная девочка не встанет, Шэнь Цинцю едва не уронил лицо в ладони.       Он думал, что с Ся Фэй могла соперничать лишь красота весны, ведь та затмевала пышное цветение вокруг, отчего бабочки и стрекозы летели к ней, минуя благоухающие сады. Полагал, Госпожа-основательница Сяньшу и княжна Саният рождены из тончайших испарений Неба и Земли, из яшмовой росы, скапливающейся на бронзовом диске, — перед таким обликом нельзя не склониться. Они удалялись, но в душе оставался их чарующий образ.       Уверял себя, что Лю Цингэ стоит скрывать свой лик за маской, а тело — облачать в рубище, иначе мир рухнет ему в ноги, не в силах оторвать зачарованного взгляда и унять неистово колотящегося сердца! Его облик нельзя было описать в стихах, невозможно отразить на бумаге, ведь существовал предел слову поэта и кисти художника — но не было предела красоте Бога Войны.       Однако его младшая сестра…       Подле неё все Великие красавицы древности и сегодняшних дней казались блёклыми тенями. Шэнь Цинцю не представлял, что будет с этой девочкой дальше. Что ждёт её, когда она войдёт в пору своего расцвета?!       Руки коснулось что-то тёплое и мягкое. Опустив взгляд, Шэнь Цинцю удивлённо заметил, как за его пальцы хватается детская ладошка. Первое желание отдёрнуть руку он с трудом подавил.       Ладно уж. Потерпит.       Чувствуя на себе чужой взгляд, он нашёл глазами стоящего на возвышении Лю Цингэ. Едва их взгляды встретились, старший адепт Байчжань и брат новоявленной ученицы Цинцзин отдал по-военному уважительный поклон. Шэнь Цинцю едва заметно кивнул в ответ и направился в сторону старейшины Вана.       Для пика Цинцзин отбор был завершён. Голодные игры подошли к концу.

***

      Следя за тем, как лорд и старший адепт Цинцзин уводят выбранных детей к себе на пик, и не отрывая взгляда от спины Минъянь, Лю Цингэ услышал со стороны Учителя: — Как, кстати, поездка прошла? А то вы вчера вернулись за полночь и спать улеглись, так ничего и не рассказали, — на что А-Ци тихонько взвыла, чтобы никто не услышал: — Где Ван-шибо его нашёл?!.. Это же дикая тварь из дикого леса!       Добродушно посмеявшись, Учитель спросил: — Что с Шэнь Цинцю не так? В школе вы с ним вполне мирно сосуществовали.       Только этого вопроса и ждавшая, А-Ци начала бурно делиться впечатлениями от близкого общения со старшим адептом Цинцзин, которые в принципе высказывала Лю Цингэ в течение этих дней: — Он дикий, честно! Цингэ его по дурости задел, помнишь, я утром за завтраком рассказывала, что Шэнь Цинцю ранило?! Или я это в отчёте написала?.. — задумалась А-Ци и тут же махнула рукой: — Не важно! Цингэ сам стоит, глаза круглые, виноватые, а Шэнь Цинцю «мя-я-явк!» — раз когтями по лицу! На землю четырьмя лапами приземляется, отскакивает и «ш-ш-ш!!!» — зашипела по-звериному пригнувшаяся А-Ци, растопырив пальцы, и заводила руками по воздуху, словно вот-вот вцепится в кого-нибудь.       Заметив, что на неё смотрят и горные лорды, и дети внизу на плато, Ци Цинци встала нормально и уже тише продолжила откровенничать: — Просто кошак натуральный. Дворовый причём, подранный весь, просто под шкурой не видно. Пытаешься его погладить, а он вцепляется в руку когтями и клыками до крови! Жвак! — показала она, обхватив отцовскую руку ладонями и округлив глаза, а Учитель, знай, посмеивается. — И замирает, и следит за реакцией. Тебе хочется ему по брюху дать или за хвост вздёрнуть, а нельзя-я-я. Дашь — и всё, прости-прощай надежда. Терпишь, не шевелишься, — продолжала она и медленно расцепила руки, — ждёшь, пока он зубы разожмёт и руку отпустит. Пытаешься снова его за ухом почесать, а он снова раз! — дёрнулась А-Ци. — Прикусывает пальцы, но уже не так сильно. Чисто чтобы реакцию увидеть. Грызёт и смотрит на тебя, грызёт и смотрит наглыми глазищами. Не веришь?!       Увидев, что отец еле сдерживает смех и в итоге прижимает к себе под бок, возмутившаяся поначалу А-Ци устроилась поуютней и уже спокойней завершила: — Не веришь, так посмотри, у Цингэ все руки и морда в «царапинах» и «укусах». Фигурально выражаясь, — пояснила она, заметив напрягшийся взгляд своего отца, которым он окинул быстро ответившего Лю Цингэ: — Я в норме.       Если не вдаваться в подробности. Некоторые из событий прошедших дней он запомнит надолго, если не навсегда, с пометкой «и такое от Шэнь Цзю тоже можно ожидать».       Поняв, что всерьёз они не пострадали, Учитель подвёл итог: — И что? Приручили в итоге? Дикую тварь из дикого леса. — Да какое там? — махнула А-Ци рукой. — Добились того, что он сам приходит под бок и кормить себя дозволяет — ни на ручки не взять, ни за ухом не почесать, за попытку ещё и получить можно. Мне он так когтями едва по носу не дал, хотя я ему, в отличие от некоторых, — точь-в-точь как шиму произнесла она и глянула на Лю Цингэ, — три лапы подряд не отдавливала. Чуть что ему не нравится или просто наскучило, тут же хвост кверху задирает, весь такой гордый и самодостаточный, и уходит неизвестно куда по своим важным кошачьим делам. — Но ты, я так понимаю, в целом доволен? — уточнил Учитель у кивнувшего Лю Цингэ. — Что думаешь дальше делать?       «Искать кошачью мяту», — хотел было он ответить, но в итоге сдержался. Промолчал. — Если хочешь, можешь пойти на Цинцзин, — предложил Учитель, в ответ на что окончательно переставший следить за отбором Лю Цингэ уточнил: — Разве это будет уместно? — Отчего нет? — пожал Учитель плечами.       Ненадолго задумавшись и в итоге кивнув, Лю Цингэ легко ударил по навершию Чэнлуаня, отчего меч вылетел из ножен, и, вскочив на лезвие, взмыл к небесам. С высоты полёта как на ладони был виден Радужный мост, по которому в стороны разных пиков шли группы детей, ведомые горными лордами, старшими адептами и старшими учениками, хорошо можно было рассмотреть полуопустевшее плато с не прошедшими отбор детьми, некоторые из которых яростно продолжали копать ямки, ещё не понимая, что всё кончено, иные с болью смотрели вслед удаляющимся за заклинателями счастливчикам, третьи плакали, четвёртые — ругались. Кто-то уже плёлся в сторону Лестницы в Небеса.       Часть мальчишек постарше, как это часто бывало, подошли к одному из оставшихся на плато старших учеников Байчжань: хотят узнать, как поступить на пик. Всё же, несмотря на круглогодично открытый набор учеников к ним, больше половины приходило именно в дни общих соревнований. Не хуже него знающий это Учитель и сам направился на Байчжань.       Не дожидаясь официального окончания отбора и решив позже проверить тех, кто сегодня захочет поступить к ним на пик, Лю Цингэ направился в сторону Цинцзин.       Один из самых крутых и необжитых, несмотря на тысячелетнюю историю, он был укрыт густой зеленью лесов, лишь на верхних ярусах сменяемых светлой бамбуковой рощей и пятнышком яблоневого сада, что рос вокруг Библиотеки Бамбуковых анналов с незапамятных времён. Радужный мост вёл прямо к центральным воротам: двум бамбуковым стеблям из зелёного нефрита. Они открывали путь прямо к главному павильону Цинцзин — павильону Четырёх сокровищ, что означали четыре принадлежности учёного: плитку для растирания туши, тушь, бумагу и кисть.       Подобно пастырям для отары овец, трое заклинателей завели в изысканное здание толпу детей, что глазела на всё, словно даже камни под их ногами были из съедобного золота и нефрита, как на острове-горе Пэнлай, то и дело показывая пальцами или просто шушукаясь и глазея на практически сливающихся с окружающей зеленью адептов и учеников Цинцзин, которые стояли в бамбуковых зарослях, укрытых синеватым туманом.       Лю Цингэ дождался, пока створки высоких резных дверей не закроются, и, спланировав к земле, опустился возле распахнутого окна, откуда доносились детские голоса.       В просторном светлом помещении, рассевшись на циновках в несколько рядов шахматном порядке, дети попроще продолжили оглядываться, рассматривая свитки с живописью и каллиграфией на стенах, пока потомки обеспеченных семей, опустившись на первые ряды в благонравных позах, приготовились внимать словам старших. Минъянь, не привыкшая к чужакам и робеющая, опустилась в самом дальнем углу, не заметив неодобрительно покачавшего головой старшего брата в окне напротив.       Голоса стихли, когда на возвышении лицом к югу расположился лорд Цинцзин, подле него с одной стороны опустился старший адепт пика, а с другой — старшая ученица. И если от Ван Иляна веяло древними поверьями и мощью, что придавливала к земле мягкой, но тяжеловесной звериной лапой, с раскатистым рыком дыша смертью в лица не бывшим готовым к подобному детям, то внешне безучастный Шэнь Цинцю напротив казался воплощённой утончённостью, источая возвышенную ауру, будто впитал в себя самый дух «Книги песен» и «Книги истории».       По достоинству оценив произведённое колоритной парочкой на детей впечатление, Лю Цингэ, прежде слышавший от Хэ Сина, как проходит отбор и распределение детей на младших учеников, подготовишек и неугодных, впервые получил возможность наблюдать, как это выглядело в реальности. Пропустив мимо ушей краткую вступительную речь Цяо Мянь, которая объяснила детям, что отбор ещё не окончен, Лю Цингэ поставил локти на подоконник и приготовился наблюдать.       Опрос ничего доселе не произнёсшего Ван Иляна начался с простого: — Кто был первым властителем Срединных земель? Первым Сыном Неба, — прямой взгляд в глаза первого по порядку ребёнка заставил того чуть поёжиться и тихо ответить: — Фуси.       Не дав понять, верным ли был ответ, Ван Илян просто задал второй вопрос: — Кто такие Три властителя и пять императоров?       Сложно сказать.       Вернее, с одной стороны очень просто, но ответить правильно невозможно, поскольку эти люди правили в неоднозначный исторический период, повествующий о правлении первого владыки Поднебесной — Фуси с телом змеи и головой человека, что обучил людей охоте и рыболовству, создал пиктографическую письменность вместо узелкового письма и сэ; о спасительнице мира великой правительнице Нюй-гуа; об Огненном императоре Шэнь-нуне, что обучил людей пахоте и торговле, изобрёл лекарства.       В «Вёснах и осенях» говорилось, что прошло более трёх миллионов лет, прежде чем после них появился Жёлтый император — первый из пяти императоров. За ним следовали Шао-хао, Чжуань-сюй, Яо и Шунь, при котором в Поднебесной началось раскрытие всех добродетелей. Несмотря на то, что они правили племенами, которым было неведомо даже железо, а орудия были каменными, их почитали совершенномудрыми императорами, кои по сей день ставились в пример, к которым обращались и на коих равнялись, почитая за идеальных правителей.       Что династия Чжоу, правящая в периоды Вёсен и осеней и Воюющих царств, что династии Цинь и Хань связывали свои родословные с легендарными тремя правителями и пятью императорами, одновременно вписывая своё правление в круг пяти стихий.       Так, династия Цинь восходила к Шао-хао, приносила жертвы Белому императору, которому были подвластны осени, и находилась под покровительством воды.       Ханьские правители со времён младшего сына Лю Бана начали вести свою родословную от Яо, принося жертвы Красному императору, и ассоциировала себя с элементом огня. Именно с этим связывалась юношеская победа Лю Бана над Белой змеёй — символом империи Цинь.       Даже Верховного правителя юга, несмотря на захват власти, ставили в один ряд с императорами древности. Сыма Цянь считал его потомком Шуня — иначе почему он столь стремительно возвысился?       Лю Цингэ, которому народ Янчжоу выдумал историю непорочного зачатия, особенно забавлялся с того, что основатели этих династий появились на свет точно так же, как их легендарные первопредки: Фуси и родоначальник династии Инь-шан были рождены матерями, которые зачали их, ступив на след великана, Шэнь-нун был зачат от горного духа, Жёлтый император — от блеска молнии, Шао-хао был рождён матерью от падающей звезды, император Яо и Лю Бан — от красного дракона.       И если Лю Цингэ никогда не верил в то, что и его самого матушка зачала, якобы увидев в день Осеннего равноденствия дракона, чтобы разрешиться от бремени в один день с падением княжества Чу и похоронами Лю Бана, то дедушка относился к этому чересчур серьёзно.       Однако даже он не мог согласиться с теми безумными историками, которые излагали мысли, что Трёх правителей и пяти императоров не было вовсе, но подавляющее большинство придерживались канонической мысли, что древние записи всего лишь утеряны, а потому нет возможности подробно рассказать о допотопной древности.       В прямом смысле допотопной — первая официально задокументированная династия была основана Юем Великим, укротившим мировые воды во время Великого потопа.       О нём ныне и шла речь в павильоне Четырёх сокровищ: — Кому удалось остановить и утихомирить мировой потоп, возникший вследствие разлива реки Хуанхэ и грозивший уничтожить всё живое?       Взгляды детей с чего-то вдруг одномоментно устремились к Шэнь Цинцю. Чуть нахмурившись и с резким шорохом раскрыв купленный в Гусу веер, он скрыл низ лица, отчего приобрёл ещё более холодный и недосягаемый облик, а прежде заметно нервничающие дети и вовсе стихли. Не было слышно ни звука. — Тебе известен ответ?       Вопрос лорда Цинцзин, обращённый к встрепенувшемуся ребёнку, явно принадлежащему сословию состоятельных ремесленников или провинциальных чиновников, заставил того неровно пожать плечами. — Следующий, — не теряя времени продолжил Ван-шибо.       Мальчик-побродяжка, сидящий рядом, замялся и неловко предположил: — Тогдашний правитель?..       Мимо.       Веер Шэнь Цинцю резко защёлкнулся. Ван Илян глянул на старшего адепта с явным ехидством, после чего обратился ко всем. — Если вам неизвестен ответ, говорите: «Я не знаю». Домыслы хуже лжи, — и обратился к презрительно морщащемуся соседу сникшего ребёнка: — Отвечай ты.       Мальчишка, чем-то напоминающий обезьяныша, поднялся и, поклонившись, с выражением высочайшего самодовольства на морде лица начал издалека: — Отвечаю учителю.       Выслушав верный и развёрнутый ответ со ссылками на каноны и в первый миг благосклонно кивнув, Ван Илян позволил мальчишке по-индюшачьи раздуться от гордости, распушить петушиный хвост, а потом выбил землю у него из-под ног словами: — Твой ответ верен, но кто тебе сказал, что этот лорд берёт тебя в свои ученики? Сядь. Учителем вы меня получите право звать не раньше, чем на ваших лбах покажутся киноварные точки.       Пока дети растерянно переглядывались, не дожидающийся тишины в павильоне Ван Илян продолжил опрос: подошёл черёд Минъянь отвечать.       Напрягшийся Лю Цингэ прикипел взглядом к младшей сестре, которой задали, пожалуй, самый сложный вопрос: — Назови все эпохи, что следовали за династией Ся.       Минъянь встала и, робко поклонившись, смяла юбку. Перемялась с ноги на ногу, заставляя Лю Цингэ нахмуриться сильнее, но в следующий миг его лоб разгладился: — Ся престолонаследие основало — Поднебесная семьёй стала. Четыреста лет длилась, затем Ся изменилось. Тан Ся уничтожил, начало Шан положил. Шестьсот лет длилась, смертью Синя прекратилась. Чжоуский У властелин голову Синю отрубил. Наибольший — восемь веков — династии срок таков. Столица восточней переместилась — господство Чжоу прекратилось. Князья воевать начинали, советникам бродячим доверяли. Вёсны и осени — эпохи начинание, Воюющие царства — окончание; пять могучих князей, семь соперничающих областей. Династии Цинь правитель — семи царств объединитель. Основатель Хань родился, путь новый появился. Изнутри Вей, У, Шу — раздирали ханьскую страну. Троецарствием эпоха называется, до Цзинь продолжается.       Запутавшись на строфах о Южных и северных династиях, Минъянь куда как менее уверенно завершила стих: — Затем Суй появилось, и страна объединилась. Правление было скоротечно — утратилось господство навечно. Династии Тан основатель, большой армии создатель. Суйскую смуту подавил, и государство обновил.       Впервые с толикой благосклонности кивнув, Ван Илян расщедрился на оценку: — Хорошо, — которую заметил явно недовольный Шэнь Цинцю, и, видимо завершив блок исторических вопросов, окинул детей взглядом. — Раз уж мы перешли к «Тысячесловию», пусть следующий пропоёт стих с ответом, что подойдёт для музыки, — но очередной ребёнок из бедной семьи этого не знал и едва не со слезами на глазах отвечал: — Я… я не знаю, я не читал… это… «Тысячесловие». Я вообще читать не умею.       Со стороны сидящих рядом детей побогаче, которым эти простые в целом вопросы были всё равно что щёлканье семечек, послышался негромкий смех. — Не пройдут, — прозвучал рядом голос Хэ Сина, который незаметно подкрался к приветственно кивнувшему ему Лю Цингэ. — Учитель не поощряет такое поведение, особенно среди новеньких. — Следующий, — потребовал Ван-шибо. — Ты знаешь ответ?       Мальчик со вздувшимся от голода животом и тощими руками-ногами молча мотнул головой. — Следующий. — Я знаю… это деревянные инструменты, бамбуковые… — Я сказал прочитать стих, а не перечислить, — был категоричен лорд Цинцзин. — Следующий.       На сей раз ответ был дан чётко: — Тыква, глина, кожа, дерево, камень тоже, железо, шёлк, бамбук — для музыки подойдут.       Истязание продлилось три стражи подряд: Ван Илян и Шэнь Цинцю попеременно задавали детям всевозможные вопросы. После истории и музыки пошёл ритуал, затем каллиграфия, что сменилась живописью, а та, как ни неожиданно, — арифметикой. Была затронута даже мантика! Когда не евшие шесть часов подряд дети уже находились на грани между голодным обмороком и истерикой, а пяток из них Цяо Мянь увела прямо в процессе соревнований, потому что у них сдали нервы, внутренний отбор пика Цинцзин завершился.       В итоге на пик приняли четверых младших учеников, среди которых оказались обезьяныш Мин Фань и Минъянь, а в довесок к ним шли двадцать семь подготовишек.       Глядя на собравшуюся толпу из тридцати с хвостиком человек, которых Цяо Мянь повела в сторону общежития, Лю Цингэ спросил, сколько из них в итоге станут адептами, на что варящийся в этой кухне давно Хэ Син легко ответил: — Может, один-двое, а может, даже пятеро, — и, заплетая себе тонкую косицу из распущенных прядей, что обрамляли лицо, пояснил: — Через два дня начнут уходить самые слабые, через неделю уйдёт больше половины из детей — не выдержат нагрузки. После первой ночной охоты с рваными ранами и парой-тройкой открытых переломов, как и на Байчжань, уйдёт половина от половины, а через год меньше десятка останется.