Беззвучный режим

      Тем же вечером уже вдвоём отдыхая в тёплом свете фонарей в протопленной гостиной павильона Вэньчан, Лю Цингэ и Шэнь Цзю сидели за облавными шашками.       С учётом того, что стратегические и тактические возможности игры были практически бесконечны, их партия незапланированно затянулась. Если Лю Цингэ использовал малейшие лазейки в обороне для нанесения мощных ударов, Шэнь Цинцю неторопливо изводил противника, в том числе его терпение, растягивал укрепления, отвлекая на них внимание, и под их прикрытием расставлял ловушки, готовясь окончить бой единственным молниеносным и сокрушительным ударом.       Текла неспешная и обрывистая беседа о близящемся празднике Фонарей, которого все миряне с нетерпением ждали, вовсю клея бумажные фонарики и уже представляя, как через неделю те будут озарять улицы и каналы города. Как бы пышно ни справляли Новый год, праздник Фонарей всегда отмечался пышнее, особенно в Янчжоу: история города слишком тесно сплелась с историей клана Лю, и праздник, ознаменовывающий долгожданное восхождение ханьского Вэнь-ди — младшего сына Лю Бана — на престол, был не просто одним из немногих традиционных, но особо памятным.       Заклинатели же в первые недели после наступления весны будут напоминать котов в период спаривания: сезон нарождения энергии ян был особо плодотворен в классическом самосовершенствовании, именно на этот период приходилась большая часть как прорывов и формирований золотых ядер, так и летальных искажений ци. Бессмертные красавицы, чей пик сил приходился на зиму, ослабнут, но оттого станут лишь заманчивей в роли добычи, — а значит, Сяньшу будет окружён двойным кольцом защиты, все будут смотреть в оба; на ночные охоты станут выпускать лишь самых опытных адепток и старейшин.       Неохотно обсуждая, что по возвращении в школу им всё равно придётся решать, что преподносить почитаемым заклинателям и представителям власти как дружеского, так и вражеского лагерей, Лю Цингэ напомнил: — У Юэ Цинъюаня вскоре после праздника Фонарей день рождения, нужно будет также подготовить официальные дары, — не зная, что в этом году придумать, он неловко и одеревенело предложил: — Может, общий подарок? Всё же двадцать два года — не та дата… — Двадцать три, — поправил перекривившийся Шэнь Цзю, который, к счастью, не беспокоился о возможной угрозе со стороны охотников за яшмой и нежным ароматом, ведь наверняка Ван Илян обеспечил своего практикующего путь инь наследника охранными талисманами или артефактами. — Юэ Ци должно исполниться двадцать три года.       Лю Цингэ со знанием дела, но и с попыткой проявить осторожность, поправил: — Юэ Цинъюань родился в третий год под девизом «Покоя и справедливости», он же эпоха «Золотой середины» — так написано во всех документах, которые я видел. Ему должно исполниться именно двадцать два. На обучение он поступил в пятнадцать.       Во взгляде Шэнь Цзю горело отчаянное желание поспорить, но мышцы лица даже не дрогнули. И без неизменного в весенне-летний период веера его мимика была нечитаема, но выразительный взгляд выдавал с головой. Откуда такая реакция? — Наверное, я перепутал, — смиренно произнёс он вслух, но уверенности в голосе не было нисколько. — В любом случае это не круглая дата. Но дарить всё равно что-то придётся. Можно и общее. Хорошая идея.       Отлично!       Подобно легендарной игре Ван Кана и Сюй Сычжуана, лишь к глубоким сумеркам их партия вступила в решающую фазу, а к середине ночи взятый измором Лю Цингэ, к своему позору, задремал прямо у доски, тогда как Шэнь Цзю, по словам слуг, так и не сомкнул глаз до рассвета, продолжая изучать все возможные варианты развития боя, чтобы на рассвете провести блестящую комбинацию и выиграть.       Опухший спросонья Лю Цингэ хмурился и ворчал, что Шэнь Цзю так всегда будет побеждать, потому что никто не сможет пересидеть его за доской, но тот зевнул за широким рукавом и сонливо заморгал.       Учитывая неподходящее время для медитаций, сидящий на диване Лю Цингэ только хотел было предложить проводить спящего сидя победителя до спальни на втором этаже, когда долго-долго немигающе поглядывающий на него Шэнь Цзю внезапно подсел поближе. И ещё поближе. И ещё — словно птичка, которая подбирается к зёрнам, которые ей на ладони протягивают. Лю Цингэ, как и положено в таких ситуациях, не шевелился. Следил. Даже дыхание затаил.       Однако даже в самых смелых своих фантазиях он не ожидал, что Шэнь Цзю доползёт до него, тыкнет лапкой — прости-прости! Рукой! — тыкнет раскрытой рукой его по бедру, помячкает и, неопределённо хмыкнув, ляжет.       Ляжет.       На колени.       Ошалевшему от своего счастья Лю Цингэ.       В корчащемся от эмоций рассудке крутилась лишь одна связная мысль: у матушки была кошка. Породистая, крупная, с леопардовой шкуркой!.. Она была недотрогой и всегда ложилась на колени только к матушке, чем вызывала смешную детскую зависть и обиду.       Но однажды та кошка пришла и запрыгнула на колени к замершему от потрясения пятому молодому господину Лю. Потоптала его лапками, покрутилась-покрутилась и улеглась. Лю Цингэ по сей день сложно было выразить словами всю ту гамму чувств, которые он испытал, но само их ощущение, переполняющее всё естество, жило в памяти.       Поэтому сейчас, глядя на свернувшегося клубком и устроившего голову прямо у него на ногах Шэнь Цзю, Лю Цингэ испытывал то же самое, только ярче и сильнее! У него не хватало слов и умения, чтобы описать это, сформулировать свои сумбурные чувства, просто, просто это кошка!.. вернее не совсем кошка, вернее, вовсе не кошка, но у него на коленях!!!       Интересно, его можно почесать за ушком?.. Так, нет, прочь бредовые мысли! Прочь!       Но хоть погладить? Можно?       Стараясь не дёрнуть ни мускулом на ноге, Лю Цингэ аккуратно приподнял руку и провёл кончиками пальцев по одной распущенной пряди, не задевая головы. Такая мягкая… Прохладная, самую малость пушистая!.. Осмелев, Лю Цингэ провёл по прядке ещё раз, но потянул слишком сильно, а!..       Шэнь Цзю так скорчило, словно ему ту прядь с мясом вырвали.       Он не поднялся с коленей. Только задышал часто и тяжело, сильнее округлил спину, ноги ближе к телу подтянул и волосы вперёд перебросил подальше от дотошных рук даже тронуться опасающегося Лю Цингэ. На обнажившейся шее под непривычно низким воротом домашних одежд показалась белёсая полоска шрама.       Кулаки сжались сами собой, сжались до хруста.       Лю Цингэ… он читал. И шиму кое-что нехотя рассказывала. А-Ци делилась большим, но без подробностей, благо она ничего подобного не переживала, а вот некоторые шимэй с Сяньшу… Теперь Лю Цингэ понимал, почему, даже когда охотников за яшмой и нежным ароматом настигали адепты Цинцзин, до судилища доставляли не человека, а кусок мяса. Если же первыми виновных находили адепты Байчжань, судить подчас было некого. Ходи он сам по следу охотников, живого места не оставлял бы от тех, кто делает это с его шимэй, но Шэнь Цзю!..       Рука, вновь незаметно запутавшаяся в чужих густых прядях, сжалась. — На кулак не наматывай.       Что? В смысле на кулак?       Замерший Лю Цингэ с трудом выпутался из колтунов мыслей и даже не знал, что ответить, лишь медленно выпутал пальцы из мягких колец волос. Тогда Шэнь Цзю перевернулся на спину, ближе к его паху и, недовольно зыркнув, сонливо потребовал, глядя сквозь ресницы: — Повторяю: волосы мне не путай. И не ёрзай. Посиди спокойно, хорошо? Недолго. Я проверить кое-что хочу.       Проверить?       Оставалось лишь молча кивнуть. Заметивший его движение Шэнь Цзю перекатился обратно, на невиданную удачу полыхающего ушами Лю Цингэ не заметив ничего лишнего, выпирающего через ткань цзяньсу прямо около своего лица. А в голове крутилось: «На кулак не наматывай». И тонкая полоса шрама на шее. Не наматывай…       Это ведь не оговорка.       Пролежал Шэнь Цзю правда не очень долго: где-то с мерку варки риса. А когда повернулся, показывая, что больше не спит, лишь закрыл глаза, стоило не сдержавшемуся Лю Цингэ положить ладонь ему на щёку. Выдохнул глухо… И чуть отвернул голову, болезненно изломил брови.       Лю Цингэ позволил себе напоследок лишь провести большим пальцем под чужими дрожащими веками, ощущая, насколько же у него огрубелая кожа. Ему не стоит… не стоит продолжать. Никак. Это не должно случаться ни сегодня, ни в ближайшие дни — меньше всего на свете Лю Цингэ желал принуждения, а Шэнь Цзю… он отворачивался. Дышал тяжело и неровно, весь словно деревянный был. И не хотел. Они и так за эту неделю сблизились, как не сумели за всё время знакомства, спешка могла стоить куда более ценной добычи — а Бог Войны по-прежнему оставался охотником.       Поэтому, дождавшись нового взгляда, в котором таился страх, Лю Цингэ отнял руку и произнёс: — Ложись отдыхать. Я вернусь в поместье. К себе.       Опустивший глаза долу Шэнь Цзю не стал его ни уговаривать, ни отговаривать, молча ушёл наверх в спальню, напоследок предложив встретиться ближе к середине дня. Однако после обеда, когда Лю Цингэ уже собирался вернуться, в ворота поместья Лю постучалась служанка из Павильона и, вскоре представ перед Главой клана, доложила, мол, молодой господин Шэнь просил его сегодня не беспокоить, а в школу к завтрашнему утру он вернётся сам. Ныне ему нездоровится и он хочет побыть один. Если бы не эта последняя часть, Лю Цингэ сорвался бы с места, а так… Один значит один. Не Лю Цингэ, всю жизнь мечтавшему о личном пространстве, нарушать чужое.       Сидя за столом и не без помощи Хэ Сина заканчивая разбираться с документами, которые прежде полностью устилали поверхность, Лю Цингэ наконец смог увидеть не только инкрустированную лазуритом и жадеитом столешницу, но и старинную яшмовую печать, один уголок которой был отбит и припаян золотом. На печати было выгравировано пять переплетённых драконов и восемь иероглифов в стиле чжуаньшу, которые гласили:

«Принявший веление Неба да процветает в веках»

      Глядящий на печать, как кот на ароматную рыбёшку, подкравшийся ближе Хэ Син предположил: — Это та самая наследственная императорская печать?       Лю Цингэ молча кивнул. Хотел было отвести взгляд да не получалось.        — В древности некий Бянь Хэ увидел у подножья горы Цзиншань феникса, сидевшего на куске неотделанной яшмы, — задумчиво вспомнил Хэ Син слова Хань Фэй-цзы. — Он дважды дарил яшму князьями, но дважды был обвинён в обмане и за то лишился обеих ног. Только князь Вэнь-ван по достоинству оценил находку и приказал ювелиру отполировать яшму.       Проведя ухоженным пальцем по узорам-драконам и письменам, он добавил: — В двадцать шестом году правления Циньской династии гравер сделал из неё печать, а Ли Сы вырезал на ней эти слова.       Верно. Лю Цингэ мог бы рассказать эту легенду даже разбуди его ночью. После гравировки в двадцать восьмом году Цинь Ши-хуан, совершая поездку по империи, был на озере Дунтин. Неожиданно поднялся сильный ветер, забушевали волны, лодка готова была вот-вот опрокинуться — тогда Цинь Ши-хуанди бросил печать в озеро, и буря прекратилась. Через десять лет Цинь Ши-хуан, снова совершая поездку, прибыл к тому берегу. Какой-то человек встал на дороге и обратился к одному из его приближённых: «Возвращаю эту печать потомственному дракону». Сказав это, он исчез.       Так яшмовая печать вернулась к династии Цинь. На следующий год Цинь Ши-хуан почил, а его последний преемник передал печать советнику ханьского Лю Бана, который принял пост Главного советника императора, наследуя власти Ли Сы и евнуха Чжао.       Сяо Хэ получил свой пост заслуженно.       Когда Лю Бан с армией повстанцев только достиг столицы империи Цинь, все его военачальники, отталкивая друг друга, бросились к царским палатам за золотом, шелками и другими ценностями и начали бы делёж, не прикажи Лю Бан опечатать всё. И лишь Сяо Хэ — земляк, друг детства императора и его ближайший советчик — предпочёл первым делом отправиться в бывшие покои Ли Сы, а оттуда в императорскую библиотеку и архив, где собрал законы и указы, записи и книги, карты и документы и, под охраной вывезя за пределы гудящей столицы, надёжно спрятал.       Он осознавал бесценность текстов, собранных и созданных Главным советником империи Цинь.       Он осознавал всю важность, всю невосполнимость документов империи Цинь для будущего Поднебесной в целом.       И когда вслед за Лю Баном столицу захватил Верховный владыка юга, уничтоживший жителей и сжёгший весь город дотла, лишь своевременные действия Сяо Хэ помогли основателю новой династии во всей полноте узнать о стратегических пунктах и крепостях государства, о пахотных и орошаемых землях, о каналах и дамбах, дорогах, о распределении населения, о тяготах и страданиях народа.       Все годы восстания он истово и преданно помогал Лю Бану, и, когда чиновники империи Хань боролись за признанием своих заслуг, император выше всего оценил заслуги Сяо Хэ — человека, ни разу не испытавшего многотрудных воинских дел, человека, который, пусть и владел мечом, никогда не был на поле боя, который не имел дела со стрелами и осадными камнями, человека, которого вид чужих открытых ран вгонял в панику вплоть до того, что он терял контроль над ситуацией, и чьи собственные редкие ранения моментально вводили в беспомощное состояние.       Однако, как бы ни потрясали оружием вояки, Лю Бан дорожил советами, знаниями и прозорливостью своего давнего друга, пусть даже тот, по ошибке родившийся в эпоху нескончаемых войн, никогда не сражался, а лишь обсуждал дела и планы в палатке.       Сяо Хэ взвалил на свои плечи тяжкий гнёт поста Главного советника империи Хань.       За многие заслуги ему были щедро дарованы обширные земли и бесчисленные рабы, монополия на соль, впервые в истории созданная Цинь Ши-хуанди и Ли Сы, а также наградной меч, с которым можно было входить в тронный зал для аудиенций — мало с чем сравнимые привилегии, наглядно показывающие всю глубину доверия, которое император оказывал своему Главному советнику.       Жаль, что доверия он не оправдал и за свои махинации по приказу Лю Бана оказался закован в кандалы. Никакая дружба его не спасла. Никакая близость, взраставшая с детских лет. Тогда Сяо Хэ лишился должности, печати и был брошен в тюрьму для дознания.       Через несколько веков при попытке свергнуть династию Хань, вдовствующая императрица убила этой печатью узурпатора, отломав при этом уголок, который потом был припаян золотом.       С тех пор наследственная императорская печать передавалась в клане Лю вплоть до нынешних дней.       Вот только Лю Цингэ её видеть не мог.       Его вечно раздирало желание не расставаться с печатью и забрать с собой на Байчжань, а то и вовсе носить на шее в мешочке с тесёмками, или напротив выбросить в озеро Дунтин, лишь бы только это успокоило бурю чувств, которые начинали бушевать в душе при взгляде на яшму.       С любопытством рассматривая высеченные иероглифы на свету, Хэ Син уважительно произнёс: — Каллиграфия Ли Сы заслуженно является одной из лучших в истории. Как жаль, что её оригинальных образцов сохранилось так мало! — Положи на место, — только и смог выдавить из себя Лю Цингэ.       Пожавший плечами Хэ Син спорить не стал. Понимал, что после той истории с поясом наложницы и претензиями на власть Лю Цингэ не сможет доверять ему, как прежде.       Так как со всеми самыми срочными и важными бумагами они разобрались, а пауза становилась гнетущей, Лю Цингэ предложил поспарринговаться в треть силы, чтобы хоть размять затёкшие от сидячей работы мышцы, — пускай этот плакса, прежде ревущий от каждой занозы, и не любил обращаться с мечом, но духовным оружием овладел в четырнадцать лет.       Невероятно ранний возраст даже по завышенным меркам школы Цанцюншань.       За взаимным обменом ударами они обменивались и краткими репликами: — Не верю!       Блок! Блок! Уворот! — Что Шэнь Цзю не знал! — дыхание чуть сбивалось, но темп боя позволял. — О возрасте Юэ Цин! Юаня!       Парирование! Хэ Син отскочил прежде, чем ему порезало рукав! Нервно вдохнул. Специально убранные в тугой пучок на затылке волосы делали его облик старше и строже.       Перехватив клинок, Хэ Син начал готовиться к контрнападению, в том числе словесному: — Ты никогда не задумывался, откуда Юэ Цинъюань родом?       А это тут при чём? — Из округа Юэ, — назвал Лю Цингэ приморские земли и отразил первый пробный удар, а хохотнувший Хэ Син начал серию нападений, продолжив развивать одну ему известную мысль: — Тогда на каком диалекте он говорит?       Лю Цингэ открыл было рот, но запнулся. — На северном, — наконец ответил он и напал в ответ: — Северном смешанном! — ещё удар! — Как и все в Цанцюншань. — А ты на каком говоришь? А я? — Что за вопросы? — не выдержал Лю Цингэ, которого вообще иное волновало. Выставил блок. — На том же! Самом.       Не достав до цели, почувствовавший его настроение Хэ Син прекратил нападать и ушёл в глухую оборону, начав говорить чётче и мягче: — Да. Но ты до сих пор тянешь гласные, словно вот-вот запоёшь, а я фразы рублю своим «толстым языком», но Юэ Цинъюань говорит на северном смешанном, словно на родном. Хотя это — искусственно созданный, ох!.. — оступился он и едва уклонился от удара, оставшись с оцарапанной рукой, но, сморщившись, тут же продолжил: — Это искусственно созданный диалект заклинателей, потому что в школах собираются дети со всех концов Поднебесной и потом мотаются по городам и весям. Понимаешь?.. О чём я? — Нет.       Впервые удар достиг цели — Лю Цингэ пропороло рукав.       Вот гуй! Отвлёкся.       Достигший первых результатов Хэ Син ничуть не смутился прямому ответу и, выдохнув клубы пара, продолжил раскрывать свою мысль: — Юэ Цинъюань свободно говорит на всех диалектах. Так?       Парирование! — Он мог их легко выучить, если начал учиться в пятнадцать…       Подсечка!.. — В шестнадцать, — поправил Хэ Син, подтверждая версию Шэнь Цзю. — Я уверен, никто во всей школе! Эй! Полегче! Я не хочу в бинтах ходить, ну, гэ!       Ладно-ладно! Невозможно с этим человеком фехтовать. — Никто не может быть уверен в возрасте Юэ Ци, — повторил Хэ Син, — но Шэнь Цзю должен знать лучше. Лучше всех!       Вдохнув ртом обжигающе холодный воздух, Лю Цингэ начал обходить следящего за ним противника и бросил: — Год — не столь принципиальная разница. Для самосовершенствования это уже не важно. — О, нет! — почти воскликнул Хэ Син, но, заметив на себе взгляды вездесущей прислуги, тихо опроверг: — Поверь, это принципиально. Очень. И Шэнь Цзю истинный возраст Юэ Ци известен.       Однако больше пояснений на сей счёт Лю Цингэ не услышал.       Бой продолжился в тишине, прерываемой хриплым дыханием. Лю Цингэ теснил Хэ Сина — но тот, изворотливый, не давал больше до себя дотянуться и ушёл в глухую оборону, пока почувствовавший в ней слабину Лю Цингэ не сделал выпад!       Духовный меч Хэ Сина прошёл в опасной близости от его горла.       Мечники замерли друг против друга с оружием близ жизненно важных точек. — Ты так и не понял, зачем Ян Синми спрашивал о том, не болел ли молодой мастер малярией и чумой? — напомнил Хэ Син о том странном вопросе и добавил: — Он ведь болел. Вспомни, когда мы были в Фуцзяни ещё вместе с Ци Цинци, молодой мастер очень плохо себя чувствовал. Забился вглубь повозки, его всего знобило и трясло, даже на привалах он не выходил. Сказал, что его укусила змея, и мы тогда рассказывали, кто чем болел. Но молодой мастер привычен к змеиным ядам, я сам видел, у него все лодыжки в укусах. — Как ты мог это разглядеть? — обратил Лю Цингэ внимание на эту деталь и, пользуясь моментом, напал вновь, заставил Хэ Сина оступиться, пошатнуться, попятиться неуклюже и опасно!..       Осознать, что этот миг промедления в реальности стоил бы ему жизни, но непозволительно легкомысленно ответить: — Какая разница? Ну что?! Я ему на ноги ночью свечкой посветил, доволен? — едва ушёл он от стремительного удара в сторону. — Всё равно он, когда спит, ворочается и одежду с простынью сбивает! Скоро сам поймёшь. — Ты светил Шэнь Цинцю на ноги свечкой? — аж пропустил свой черёд атаковать Лю Цингэ. — Я хотел получше рассмотреть его шрамы, — в качестве оправдания заявил Хэ Син и полетел в своём рассказе дальше, больше не останавливаясь и не скупясь на атаки, так что Лю Цингэ пришлось сосредоточиться. — Его часто кусали змеи, он привычен к их ядам, это даже в его медкарте указано, поэтому молодой мастер не мог так плохо себя чувствовать от укуса какой-то мелкой гадюки, а ещё он тогда признался, что болел малярией, — заполошно напомнил Хэ Син, и глаза у него были дикие. — И Юэ Цинъюань болел. Неоднократно, а привыкания к этой болезни после первого выздоровления, как к той же оспе, нет! Только молодой мастер, по его собственным словам, от малярии чуть не умер, а Юэ Цинъюаня после ночной охоты на юго-западе жар помучил и всё. Как новенький. — К чему ты клонишь? — нахмурился Лю Цингэ, но, смешно обдумав услышанное, предположил: — Думаешь, Юэ Ци и Шэнь Цзю были знакомы до поступления в школу? Но это и так всем известно.       Хэ Син улыбнулся мельком. И одной своей фразой заставил Лю Цингэ не просто промахнуться — выронить Чэнлуань из рук. — Юэ Цинъюань поведал мне, что Шэнь Цзю попал в неволю в семь лет.       Чэнлуань лежал в снегу — в лезвии отражалось небо. Меч Хэ Сина скользнул в ножны.       Сияя взглядом лихорадочно блестящих глаз, он сдёрнул ленту с тугого пучка, так что волосы каскадом обрушились на плечи, сделали острое лицо бледным, словно месяц на ночном небе. Сжимая ножны, раскинул руки и, смеясь, задал вопрос, подводку к которому едва стоящий на ногах Лю Цингэ начал осознавать: — А теперь сложи всё, что я сказал, вспомни реакцию Шэнь Цзю на вопрос Ян Синми о чуме и малярии, вспомни его якобы отравления змеиным ядом при устойчивости к нему, вспомни их отношения с Юэ Цинъюанем, добавь тот факт, что Юэ Ци знал Шэнь Цзю как минимум с семилетнего возраста, и назови мне единственную провинцию Поднебесной, где сегодня распространена малярия, но уроженцы которой от неё не страдают, где порой вспыхивает чума, кишат змеи и обитают болотные демоны-черепахи!       Край южнее цветных облаков…       Шэнь Цзю при упоминании тех солончаковых болот весь побелел. Юэ Цинъюань на ногах перенёс малярию. Они явно знакомы давно, но находятся в ссоре.       Нет, невозможно! — Они оба!.. — начал было хватающий воздух от восторга Хэ Син, когда осёкся. Из его уголка рта потекла тонкая струйка крови, в горле влажно забулькало.       Зашипело.       В морозном воздухе поплыла вонь палёной кожи. Вот и поговорили…       Начавший заваливаться на бок засипевший и весь затрясшийся Хэ Син смотрел в пустоту остекленевшим взглядом; молниеносно схватив Чэнлуань и убрав в ножны, Лю Цингэ в последний миг поймал Хэ Сина у земли и, убедившись, что вокруг никого нет, подхватил его на руки — забрасывать на закорки было травмоопасно.       Шэнь Цзю попал в неволю в семь лет…       Содрогающееся от конвульсий, отяжелевшее в десяток раз тело пришлось тащить буквально на ближайший диван в ближайших же покоях, дверь в которые Лю Цингэ распахнул ногой и тут же приказал прибежавшим слугам: — Воду в тазу! Чистые тряпки. Травы от воспаления и кровотечения. Главу Хэ не беспокоить, спросит — я ранил Хэ Сина во время спарринга. Всё делать тихо и не привлекая внимания. Исполнять!       Спешно поклонившиеся служанки быстро ушли по поручениям, а Лю Цингэ размашистым шагом вернулся к дивану. Жадно глотая воздух, мертвенно бледный, с испариной на лбу и искаженным от боли лицом, Хэ Син держал дрожащую руку над грудью. Все сильнее пропитывающая ханьфу кровь расплывалась уродливым пятном. Из его горла вырывались лишь хрипы и всхлипы.       Лю Цингэ впервые видел печать Сомкнутых уст в действии.       Привычный к виду ран и их первичной обработке, он попытался было аккуратно снять с корчащегося тела дасюшэн, Хэ Сина била крупная дрожь, из глаз катились слёзы, когда раздался топот детских ножек и голос Минъянь: — Гэгэ!       Шэнь Цзю попал в неволю в семь лет.       Уже избавивший несчастного от верхней одежды Лю Цингэ хотел было повернуться, но неудачно. В его руке был зажат ворот ханьфу, а ткань приварилась к мясу. Слабый невольный рывок — и содрогнувшееся, окаменевшее тело с пробирающим до костей всхлипом обмякло.       Голова Хэ Сина повисла, точно у сломанной куклы.       Фарфоровое личико лишь добавляло сходства, а кровь на приоткрытых губах — жути. — Гэгэ?.. Что с братцем Син-Сином?       Отойдя от дивана и отвернув сестру от неприглядного зрелища, опустившийся перед ней на корточки Лю Цингэ нашёл взгляд перепуганных янтарных глаз и настойчиво уверенным тоном попросил: — Минъянь, у меня в комнате на поясе формы висит мешочек-цянькунь. — Который аптечка? — Да, — кивнул Лю Цингэ и, слыша за спиной лишь едва различимое дыхание с хрипами, перебил вопрос Минъянь словами: — Принеси быстренько. Хорошо?       Немного потоптавшись на месте, морщащая носик под вуалью Минъянь не стала спрашивать, что стряслось, закивала и умчалась прочь. Лю Цингэ закрыл глаза.       Попал в неволю… — Молодой глава, вот вода!       Наконец-то! Выгнав служанку и закрыв двери, Лю Цингэ начал размачивать прикипевшую к горелой плоти одежду и по кусочку её отдирать. С впавшим в обморок другом уже можно было не так церемониться. Открывающееся зрелище было не для слабонервных.       Печать Сомкнутых уст походила на круглое тавро, диаметром с обод чайной пиалы, в центр которого были вписаны сигулы Тёмного пути. Изначально они были запаяны кровью, но сейчас на их месте белели кости, а печать вокруг представляла собой вываренные и слабо кровящие на краях бурые мышцы, от которых корневищами отходили почти чёрные жгуты. Хлюпающее горло, воздух из которого вырывался с присвистом, вызывало не меньше волнения, но осматривать его и что-то делать Лю Цингэ не решался.       Что ж. Стоило признать, Ван Илян изобрёл более чем надёжный способ затыкания ртов.       Однако улучшенный метод, предложенный Ци Панем, вызывал в Лю Цингэ меньше тошноты и ощущения холодной липкости на коже — касаний эманаций Тьмы.       К счастью, за дверью уже снова слышался топот несущейся Минъянь. Взопревшая от спешки, тяжело дышащая, она выглядела перепуганной, но молчала и лишь издалека смотрела на практически члена их семьи распахнутыми глазами. Печать ей видна не была. Отпустивший сестру и попросивший никому ничего не рассказывать Лю Цингэ вытащил из мешочка-цянькунь нужную мазь и густо-густо нанёс поверх печати. И вокруг. Перебинтовав, разжал сведённые зубы бессознательного Хэ Сина и, приподняв его голову, по ложечке влил ему в рот тёмный и вонючий раствор, чтобы голосовые связки не некро… не отмерли.       Изо рта этого болтливого обалдуя продолжала сочиться кровь.       В семь лет.       Попал в неволю в семь лет.       Удостоверившись, что сделано всё возможное, и велев одной из служанок принести подушку и одеяло, а также приставив её менять холодные тряпки на лбу начинающего лихорадить друга, Лю Цингэ перешагнул через разбросанную на полу одежду, которую только сейчас кинулись убирать и отряхивать иные служанки, а сам опустился в кресло рядом. Оставлять Хэ Сина сейчас одного было опасно.       Шэнь Цзю попал в неволю в семь лет — эта мысль засела в голове, отражалась от стенок черепа, изводя, терзая, принося головную боль, которую Лю Цингэ прежде не знал.       Когда Хэ Сину полегчало, было уже заполночь. Лю Цингэ бы и не подумал навещать Шэнь Цзю в столь позднее время, но требовалось предупредить его о случившемся и… узнать? Нет. Просто увидеть его вновь, удостовериться, что услышанное было лишь плодом богатой фантазии книжника, а потому он всё же долетел до поместья Вэньчан, где на втором и первом этажах неожиданно горели огни, спустился напротив крыльца и, взбежав по ступеням, вошёл в дом. — Где молодой господин Шэнь? — уточнил он у переговаривающейся у подножия лестницы и поглядывающей наверх прислуги, которая птичьей стаей разошлась по сторонам при его появлении. Одна из служанок побойчее с поклоном доложила: — Он… наверху в спальне. — Спит?       Служанка замотала головой. Отпустив иных слуг, Лю Цингэ потребовал ответа и на свою голову его добился: — Он пьёт. Как вы ушли, его прям скрутило… его, кхм, — неловко замялась служанка, но в итоге озвучила: — Его очень долго рвало, в конце уже желчью, один из слуг, — махнула она рукой в спину уходящего коренастого паренька, — сбегал к целителям Цяньцао. Пришёл адепт, молодой господин, он, — слова давались ей тяжело, — он долго не хотел никого впускать кроме меня, говорил, что с него на сегодня хватит экспериментов, но в итоге пустил целителя. Молодой господин аж зелёный на кровати сидел, а губы синющие! — скороговоркой пролепетала служанка, — но целитель вроде как даже осмотр не проводил. Поспрашивал, пульс через платок измерил, выдал какой-то порошок мне, рассказал как заварить, а молодому господину велел отдыхать. — И? Почему он не отдыхает? — допытывался Лю Цингэ. — Ты подала лекарство?       Осознав, что доложила не всё, служанка покорно продолжила: — Да, я развела порошок, как сказано было, подала, молодой господин выпил и скоро уснул, но когда солнце уже село, пришёл в себя. И, ну… — Ну? — И пошёл на пристань к весенним лодкам, — пискнула она, признавшись в том, что хозяин решил заявиться в плавучий бордель. — Вернулся к середине ночи уже подвыпившим, попросил набрать бочку для омовения и принести ещё вина. И вторую порцию порошка он не принял, а ему их три за сегодня принять надо было… Вот… — Ясно, — коротко ответил Лю Цингэ и, взмахом отпустив служанку, взлетел по лестнице.       Прежде его привязывали к постели во имя лечения, теперь, видимо, его очередь.       Шэнь Цзю действительно нашёлся в бадье, над которой курился горячий пар, с головой откинутой на бортик; веки были смежены, худая повисшая рука обхватывала фарфоровую бутылочку в самом широком месте. В комнате было сыро и душно, от заклеенных окон дуло морозным воздухом прямо в кое-чью мокрую спину, а появившийся из-за распахнутой двери сквозняк вынудил Шэнь Цзю разморенно приоткрыть глаза… Плеснула вода! — Что ты тут делаешь? — вжался он в дальний бортик так, что стало видно, как напряжены плечи. Шэнь Цзю смотрел, и в его глазах застыл испуг вместо должного отвращения или злости. — Я сказал, не приходи сегодня.       Лю Цингэ хотел смолчать. Хотел развернуться и уйти, выбив пинком дверь с петель!       Лю Цингэ хотел сказать. Хотел подойти вплотную и попенять на чужое распутство, на пристрастие к женщинам и винопитию!       Лю Цингэ чувствовал себя отвратительно. Он чувствовал себя обманутым. Разочарованным. Разбитым, сбитым с толку, потерявшим координацию в привычном и понятном мире.       Вслепую захлопнув за собой дверь, он угрюмо припомнил: — Ты знаешь, что алкоголь и горячая ванна приводят к тепловому удару? И вредят сердцу.       И это он не упомянул женщин, которые тоже вредят сердцу.       Орать не хотелось. Молча уходить не хотелось. Не сейчас. Не вспоминая шрамы, которые миг назад были видны на спрятавшейся под водой руке. Не со словами Хэ Сина, которые занозой засели в мозгу, и с каждым новым взглядом на виднеющиеся из-под воды худые плечи с огибающими их шрамами от плетей.       Под тихий плеск положив подбородок на сложенную на бортике руку и продолжая во второй болтать бутылочкой с вином, прищурившийся Шэнь Цзю подтвердил: — Знаю. — Тогда зачем так делаешь? — продолжил допытываться Лю Цингэ и сделал шаг ближе. Шэнь Цзю следил за ним, но прочь не гнал, отвечал даже: — Быстрее пьянею. На цветочной лодке не хотел терять само… само-корлноть.       Самоконтроль? У него уже язык заплетается… — Зачем? — бессильно выдохнул Лю Цингэ и уже смелее подошёл ближе, обогнув бадью под пристальным взглядом блестящих глаз. — Иначе меня снова вырвет от лежания у тебя на коленях, — закупорил Шэнь Цзю бутыль и, бросив на ком одежды внизу, убрал замёрзшие руки под воду, опустился ниже, так что над поверхностью осталась видна лишь голова с небрежно заколотыми на макушке волосами. — Хотя я думал, меня вырвет прямо тебе на одежду, когда ты положил мне руку на лицо.       Уже открывший было рот для следующей отповеди Лю Цингэ ощутил, словно его ударили под дых.       До хрипа.       До трещин в рёбрах и острой боли.       Все доводы из головы вылетели, все упрёки, вопросы, сомнения, всё вылетело — осталась лишь мысль: это из-за него? Всё было настолько плохо, они же просто!.. Только он один был на грани вознесения, Шэнь Цзю лишь терпел? Зачем?!       Рядом с ним настолько… тошнотворно?       Облив тёплой водой выступающие над водой худые плечи, которые огибали белёсые полосы, Шэнь Цзю умыл мёрзнущее мокрое лицо. Кисти рук у него были чистые, ни единого следа, но практически сразу после запястья начинались шрамы. Многие и многие шрамы, особенно на правой руке. Заметив его взгляд, он с плеском спрятал руки под водой и, опустившись по самую шею, обратился к замершему посреди просторной спальни Лю Цингэ с ничуть не утешающими словами: — Дело не в тебе.       Да неужели? — Дело во мне, — зачем-то произнёс Шэнь Цзю и вновь умыл лицо. — И моей больной голове.       Да, он понял. Дело не в нём. Конечно. Да. — Я знал, вернее… догадывался, что так всё и будет, — продолжил размышлять вслух Шэнь Цзю, уперев затылок в бортик и неотрывно глядя на его губы. — Я хотел проверить себя. Думал, если проживу хоть кусочек этого опыта ещё раз, мне полегчает. — Полегчало? — глухо спросил Лю Цингэ, который не знал, куда деть глаза и всего себя. Застыл посреди комнаты истуканом ни туда, ни сюда. — Да.       Он со всё больше возрастающим непониманием смотрел на Шэнь Цзю, которому алкоголь всегда чрезвычайно развязывал язык: — Мне было плохо. Очень. Правда. Я хотел вскочить, кричать, бежать, поистерить, забиться в угол или забить туда кого другого. Может, убить. Может, убиться. Потом ты ушёл и меня рвало. Я решил расслабиться с девочками и напиться.       И, словно задумавшись, признался: — Я вообще всё это начал из-за даты. Сегодня годовщина смерти одного человека. Вот я и хотел… Доказать себе… ему… — путался он в словах и мыслях, — доказать, что могу жить дальше. И даже не один. А в итоге напился. Праздник ведь! — беззвучно рассмеялся он, как не делал больше никто. Растягивая губы и чуть вздрагивая телом. — Чья-то смерть — не повод для праздника, — угрюмо посетовал решивший хоть на край постели присесть Лю Цингэ, на что успокоившийся было Шэнь Цзю парировал: — Смотря чья. Я праздную смерть того, кто сделал меня таким, — и без лишних слов раскинул шрамированные руки по бортикам бадьи.       И Лю Цингэ понял. Тут не нужно было новых слов, он!.. Он всё понял сам. Перестав улыбаться, Шэнь Цзю потребовал: — Выйди вон. Я позову.       Покинув покои под плеск воды, Лю Цингэ успел сходить вниз и велел приготовить лекарство, а в голове крутились мысли: кто?       Кто мог себе позволить?       Родственник? Дядя или старший брат? Воспитатель, приставленный к болезненному молодому господину без поддержки родни и почувствовавший свою вседозволенность? Развратный наставник? Некто, добившийся от отца Шэнь Цзю возможности регулярно посещать поместье в Гусу, — партнёр по торговому делу, вышестоящий чиновник или знатный аристократ, которому приглянулся однажды увиденный в саду отрок, а может, кредитор? Кто это мог быть?! И знает ли Юэ Цинъюань? И о чём он знает? О неволе, о шрамах, о типе энергии, о чём ему известно и почему Шэнь Цзю с ним в ссоре? Не потому ли?..       Лю Цингэ ведь и правда читал… Такое не происходит за раз. За два. На это нужны годы.       Когда он вновь вошёл в спальные покои, Шэнь Цзю уже сидел в ротанговом кресле возле укрытой муслиновым пологом кровати и кутался в подбитый ватой халат поверх одного тонкого нижнего ханьфу. Его лицо раскраснелось, по линии волос проступила испарина, а пальцы на босых ногах, так и стоящих на холодном полу, шевелились, то растопыриваясь, то цепляясь друг за друга, когда Шэнь Цзю сводил носки ступней ближе. Передав ему разведённый порошок, проследив, чтобы тот был допит до дна, и пнув в сторону кресла отрысканные за бадьёй домашние туфли, Лю Цингэ замер.       В мыслях царил полный раздрай, всё смешалось, да ещё и тело реагировало излишне! Реагировало непозволительно и откровенно.       Если хладные тени бамбука и заснеженные сливы в саду вызвали у Лю Цингэ добродетельные мечты, та фривольность с отдыхом на коленях — трепет и сладостное волнение, то теперь мысли путались в голове, возбуждённой запахом вина, влажным и жарким воздухом, полумраком спальни, всей этой волнующей обстановкой, опьянённостью Шэнь Цзю, его утомлённой раскованностью и чрезмерной откровенностью.       На полу и балдахине плясали неверные рыжие тени. Взгляд невольно прикипал к разгорячённому водой худому телу, скрытому одним лишь слоем воздушных одежд, к розовеющей коже, которой хотелось коснуться. Выбившаяся из тяжёлого пучка прядь змеёю спускалась с плеча. Слуха касалось тихое позвякивание массивных серёг. — Что смотришь? — прозвучал в тишине обречённый вопрос. Из-за завесы тёмных волос были видны глаза с настолько расширенными зрачками, что вокруг виднелась лишь тонкая зелёная каёмка. — Хочешь меня? Или хочешь напитать своё золотое ядро инь-ци? Ну, давай, до постели недалеко.       Опустившись на край постели рядом с окном, Лю Цингэ зачесал волосы пятернёй и неловко начал, будучи не в силах оторвать взгляд от пола: — Ничего я не… Нет.       Нет. Не ценой такого взгляда в свою сторону. Не ценой бессилия в голосе и понурых плеч. Но…       Неволя. И шрамы. И энергия инь. — Я читал… — неловко начал он, ощущая, как горят, точно перцем натёртые, щёки, и не решаясь спросить о том, за чем пришёл. — Читал гипотезы, почему может сформироваться ци по типу инь у мужчины. — И что? — нервозно облизав губы, уточнил приподнявший подбородок Шэнь Цзю, скривился в улыбке, уточнил с притворной едкостью: — Как тебе гипотезы? Нравятся? Оригинально, скажи. Порой пикантно. Какая из них кажется тебе наиболее реальной?       В горле у самого Лю Цингэ пересохло. Одно дело — читать сложные научные выкладки с обоснованиями и сухими сводками проведенных опытов, и совсем иное — применить их на человека.       На сильного человека. Волевого. Уверенного в себе и не позволяющего лишний раз до себя докоснуться. Которого от прикосновений рвёт.       Шэнь Цзю попал в неволю в семь лет.       Казалось, всё это могло случиться с кем угодно, но точно не с Шэнь Цзю. Не с Шэнь Цинцю, не с тем, кого Лю Цингэ знал! — Если с отроческого возраста и до юности… — заикался он, — принимать…       Слова не шли. Никак не шли, а в горле — ком! — Будет как девы Сяньшу, — зачем-то пытался он выдавить из себя нужные слова, — как дева, женщ… если… он снизу… Мужчина с мужчиной, но…       Горло передавило и говорить стало невозможно. Он не мог озвучить подобное. — Юноше в период полового созревания нужно часто и регулярно исполнять на ложе роль женщины, — с неясным удовольствием на грани боли перечислил Шэнь Цзю факт по-научному и вытянул ногу вперёд, так что ткань заскользила, обнажая колено и даже бедро, Лю Цингэ судорожно отвёл глаза, часто-часто задышал и услышал то, что второй раз за день выбило землю из-под ног: — Два с небольшим года в моём случае. У меня был идеальный возраст. И достаточная частота. Или тебе нужны подробности?       Лю Цингэ яростно замотал головой, чёлка прилипла к взмокшему от переживания лбу. — Если… если не хочешь, не говори.       Зачем он так сказал?!       Шэнь Цзю нельзя пить. Ни в коем случае — от алкоголя он дуреет.       Шэнь Цзю не умел пить. Просто не умел. Три глотка, чарка или бутыль, не важно — он терял контроль над языком и поступками от любого количества выпитого. Становился чрезмерно откровенен: говорил, о чём думает, говорил много, невнятно и откровенно, а поступки его так и вовсе!.. Под алкоголь Шэнь Цзю мог улыбаться без веера, а мог плакать. Мог начать отбирать чужой меч, а мог сверзиться с меча над рекой. Мог играть в догонялки и!.. и… и флиртовать. Он знал, что не умеет пить, и на каждое утро после своих выкрутасов божился и клялся, что это был последний раз, но всё равно периодически пил. И много-много говорил.       Но то, что он говорил сейчас, было не сравнимо ни с чем. — Ему нравилось, когда я усталый, ещё больше — когда злой, когда я огрызался, сопротивлялся, убегал, — откинулся старший адепт пика Цинцзин на спинку ротангового кресла. — Когда прятался, а он подолгу искал меня, то и дело проходя мимо места, где я сидел, весь сжимался в комок. Я боялся. Ему нравился мой страх. Я в панике забивался в угол или под кровать, он вытаскивал меня за ногу и брал прямо на полу.       Подтягивая колени к себе и словно стараясь стать меньше, Шэнь Цзю собирался с мыслями или словами, но в итоге на горе окаменевшего и обратившегося в слух Лю Цингэ продолжил: — Потом ему разонравилось. Он не трогал меня до следующей весны. Славное время. Мне сломали семнадцать костей. Почти все рёбра. Я разучился дышать… — потирая грудную клетку, он продолжил: — Шрамы от батогов и плетей на спине именно с тех пор, позже меня били лишь прутняком или в худших случаях вещами. Вообще, большинство моих шрамов из того времени. Да. Славное время.       И, улыбнувшись, словно в этом и правда было что-то замечательное, мечтательно добавил: — Это было терпимо. Побои. Равнодушие. Раздражение. И учёба. Работа. Я вытянулся в росте… Стал неуклюжим, с раздражением на коже, — неловко взмахнул он перед чистым и светлокожим лицом, глотнул воздух, но задохнулся. — Я стал некрасивым, с длинными руками и ногами, худым. Очень. Очень худым. Однажды я встал утром и упал: не было сил. Тан-эр!.. Его сестра за меня перепугалась. Его самого это взбесило.       Не способный понять, как на подобное реагировать, не способный услышанное даже как следует осознать, поверить, наложить на реальность Лю Цингэ как из-под толщи воды различал сбивчатые речи, несвязные сцены о насилии, об одном лишь насилии, что чередовалось приступами ласки и внимания: — Я уже был хорошо образован, — мой хозяин нанял учителя, и тот научил меня вполне сносно говорить, мне позволили есть, а я, дурак, начал всё тащить в рот. — Почему… дурак?.. — Я набрал вес, — пояснил и так очевидное Шэнь Цзю, у которого и сейчас были острые коленки и локти, несмотря на богатое мясом и рыбой питание в Янчжоу. — Эта… подростковая неуклюжесть, она ушла, здоровье поправилось, волосы отросли, стали лучше, кожа — чище. Была… весна, загара с лета не осталось, я, я, тогда я, на-наверное, правда хорошо выглядел, я!.. — начал он запинаться на каждом втором слове и глотать воздух.       Дышал часто и глубоко, держал глаза широко распахнутыми, как делают, когда не хотят расплакаться, и, глядя в чёрное зеркало окна, дёргано продолжил: — Тогда он снова взял меня. На конюшне, п-представляешь?.. Я стоял в стойле в коленно-локтевой, полностью голый, а он лишь штаны приспустил. Мы тогда вернулись с псовой охоты, я был весь разгорячённый, потный, стоял на прелой соломе, пахло навозом…       И, внезапно хохотнув, от чего Лю Цингэ вздрогнул, добавил: — Он кончил внутрь и набросил на меня попону. Как на кобылу после скачки.       Поджав под себя ноги, так что только острые коленки из-под подола и торчали, Шэнь Цзю провёл по ним ладонью. Вернее, не по коленям — по обширным белёсым шрамам на них, словно они что-то значили, и с трудом начавший догадываться, в чём дело, Лю Цингэ сглотнул. Вспомнил, как Шэнь Цинцю детским жестом закрывал коленки в Фуцзяни, когда на миссии тварь едва не откусила ему ногу. А-Ци тогда отослала Лю Цингэ прочь и о чём-то долго успокаивающе говорила. Потом попросила «просто не спрашивать лишнего».       Не спрашивать. Нет-нет-нет… Стёсанная кожа, нет, такое не могло появиться от!.. — Так мы месяц плавали на корабле. Он подарил мне альбом с красками, чтобы я мог рисовать днём, а сам драл каждую ночь, — подтвердил тошнотворную догадку Шэнь Цзю и прокрутил на столешнице опрокинутую бутыль от вина. — Он обожал «разжигать костёр позади горы», именно оттого и стёртая кожа на коленях. Не успевала затягиваться за день.       Лю Цингэ хотел взмолиться, хотел перестать это слушать, но не смог.       Это значило бы предательство. Предательство того, кто раскрывал перед ним душу, — но пусть даже он шёл за ответом на слова Хэ Сина, не ожидал, что он будет таким.       Он закрыл глаза. Зачесал волосы назад, пригнувшись лбом к согнутым в коленях ногам, но так и не заткнул уши, чтобы услышать: — Меня закормили афродизиаками, их добавляли в еду, и я устроил голодовку, но ничего, кроме язвы желудка, не добился. С тех пор я почти всегда был рядом с ним. Я вёл бумаги. Какие-то дела в поместье, разбирался с торговыми лавками, с их доходом, расходами, закупками, много с чем. Я порой забывался, начинал говорить со своим хозяином на равных, мы могли что-то обсуждать, но это обрывалось всегда внезапно, он!.. Он впадал в дикую ярость, когда осознавал, что сам говорит со мной как с равным! — качая головой и слепо глядя перед собой, твердил молодой господин Шэнь. — Он начинал бросать в меня всё подряд, вазы, стулья, посуду! Мог облить кипятком, мог бить головой о стену или о стол, однажды набросился на меня со стулом, это было страшно… правда страшно!.. Я сжимался в комок, а он с налитыми кровью глазами бил, и бил, и бил, — всё повторял он, ударяя ладонью о стол, — бил, бил, бил, пока стул не сломался в щепки. Кости сломались намного раньше.       И, прижав к себе дрожащую правую руку, обхватил пальцами предплечье. Смотрел вперёд пустым взглядом, говорил безмолвно, пока вновь не напряг горло: — Я никогда… я!.. — осип он и, глотая воздух, не замечая, как по щекам льются слёзы, — почти беззвучно спросил у Лю Цингэ, но видел не его: — Я не понимаю за что?..       Глиняная бутыль упала на пол! Раскололась напополам, и из осколков закапало вино. Потерявшись в реальности и памяти, которые сблизил алкоголь, Шэнь Цзю обхватил себя за голову, его речь всё сильнее теряла связность: — Он мог начать душить… Порой я терял сознание, удар мог быть слишком сильным или… Тогда он успокаивался. Трепал меня по голове, мы продолжали работать. Или нет, и он связывал меня, закрывал глаза и имел прямо так. Он мог поиметь меня в любой момент: на столе, полу, кушетке, у дерева в лесу, в повозке, на лодке!.. Где приспичит. Ха-ха, а утром он был таким нежным… Порой мы просто лежали. Я мог это терпеть. Мог расслабиться — иначе бы с ума сошёл от вечного напряжения. Я мог позволить себе ещё немного поспать, не сильно брыкаться. Я… Я уже говорил, это было лучшее из худшего, — заморгал он и вновь осмысленно взглянул на давно сидящего на полу Лю Цингэ. — Когда вокруг одно дерьмо, начинаешь получать удовольствие от того, что меньше пахнет. — То, что тебя не били по утрам, было единственным плюсом? — утробно прорычал Лю Цингэ, и даже не способный услышать его голос Шэнь Цзю замер, глядя на ожесточившееся лицо.       Улыбнулся. Неловко и по-пьяному глупо. У Лю Цингэ сердце заныло так, что стало больно! — Были и другие плюсы. Он никому не позволял наказывать меня, бить, вообще руку поднимать или ругать меня, — перечислил он более чем весомые привилегии. — Слуги даже не смели меня осуждать — это было лишь его право. Я принадлежал лишь ему. После членов семьи я стоял выше всех.       В этот миг Шэнь Цзю, у которого уже всё лицо было заплакано — холодно, но красно и заплакано, — мелко истерично рассмеялся и добавил: — И ты помнишь всё это? — прохрипел Лю Цингэ, на что обрывисто дышащий Шэнь Цзю укутался плотнее в подбитый ватой дасюшэн и ответил: — Помню. И не помню. Ты едва ли поймёшь, я помню всё урывками, просто вспышки воспоминаний, иногда даже кажется, что я смотрю на всё со стороны, всё это слишком… этого не могло быть в действительности. Словно я всё выдумал.       Выдумал?       Выдумал?!       А полностью заточенная под женскую энергетику ци — тоже выдумка?! Ха-ха! Какой реалистичный ночной кошмар!       Шэнь Цзю сказал, что празднует годовщину смерти этого человека.       Жаль.       Встретившись с тяжело дышащим Лю Цингэ взглядом, заклинатель-инь моментально отвёл свой и, неловко пожав плечами, добавил: — Об этом можно не думать, не вспоминать, спрятать мысли и память глубоко-глубоко, тогда ничего словно и не было. Тогда можно жить дальше.       Теперь понятно, почему ему стало так плохо. Однако… Если… Если Шэнь Цзю жил в некоем доме не как молодой господин, если у него был хозяин, который…       Дал ему власть. Всю возможную власть, которая только могла быть в доме не у члена семьи. Более того — у лично-зависимого. Назначили не просто личным слугой, чьё место в иерархии и так было одним из наивысших, не просто старшим слугой, который мог приказывать всем остальным, но приставили работать с документацией — это ли не выражение высочайшего доверия со стороны господина? Это ли не демонстрация благоволения?       Его не позволяли наказывать.       Не позволяли оскорблять! Даже глухого! Даже в спину!       Унизившего его обидчика жестоко избили батогами — гораздо суровей положенного, по выдуманному на ходу поводу, демонстративно для слуг, видевших ту сцену в кухне, и прямо перед окнами, за которыми находился «сяо Цзю».       Ему наняли учителей по артикуляции и дикции, чтобы научился изъясняться с помощью речи. Потворствовали стремлению к рисованию и, если Шэнь Цзю попал в школу прямиком из неволи, — пригласили мастера-живописца.       О нём заботились: держали при себе, а не раздавали направо-налево. Защищали от угрозы жизни.       Его нежили, когда никто не видит. Щадили, оставляя в зной дома. Наказывали за своеволие. Избивали и калечили. Украшали — хотели видеть красивым. Звали к себе годами, а не выбросили через пару дней, как наскучило.       Все эти обнимания по утрам и поцелуи, забота во время долгой болезни, альбомы и краски, собственничество!       Ради одной его улыбки — столь редкой, но заветной — одаривали желанными вещами… Рабу — подарки!       Осознавая, насколько дико и отвратительно прозвучат его слова, что нужно найти синоним, что пришедшее в голову не подходит и куда как ближе подошло бы «одержимость», нашедший взгляд глухого Лю Цингэ всё же позволил себе произнести вслух: — Ты не думаешь, что… Твой господин любил тебя?       Тягостное молчание тянулось долго, пока Шэнь Цзю мелко и совершенно беззвучно не рассмеялся. Кривя губы, он помотал головой. — Нет. Он не любил меня. Не мог любить. Невозможно… Я для него был вещью. Вещь нельзя любить, её можно лишь иметь.       И, не отдавая себе отчёт в том, что в этих словах крылся весь ответ, прошептал: — Любил… Если у Небес есть хоть капля жалости ко мне, то пусть они впредь избавят меня от такой любви.

***

      Сгущались сумерки. Низкие снежные тучи застлали небо, и лишь на горизонте догорал закат. Давно дожидающийся Шэнь Цинцю уже истоптал всю дорожку на Байчжань, вороты формы душили, ткани и меха тянули к земле, но он прятался за бараками с тренировочным снаряжением и наблюдал, как, содрогаясь от мук, по небу пробежала зарница.

Где ветхий мостик за двором,

Ты расцвела в глухом уединение.

      Лю Цингэ перешёл старый бамбуковый мост в ожидаемом одиночестве.       Спокойный.       Расслабленный.       Как можно было ему вчера довериться так просто? Как можно было рассказать о прошлом столь много?! Рассказать правду!!! Правду о рабстве, о всех ночах, о!.. Он убил несколько десятков людей, убил собственноручно — всех, кто знал о его рабском прошлом, о его связи с Цю Цзяньло, а тут?! Сам рассказал!       Растрепал, расчувствовался, хотел призраку Цю Цзяньло в лицо расхохотаться и сказать: «Моя жизнь без тебя прекрасна!», — а вместо этого что?! Блевал весь день, а к вечеру напился и признался в пережитом. Когда он стал настолько легковерным?!       Когда Лю Цингэ это успел заслужить?..       Схватившись за белый ворот, Шэнь Цзю одним махом припёр Бога Войны к стволу дикой сливы. К сократившемуся горлу прижалась Сюя, на чьём лезвии плясали отсветы и блики агонизирующего, истекающего венозной кровью солнца.

Вот снова вечер

В зареве багровом.

      Глядя спокойному и серьёзному Лю Цингэ — точно ожидавшему, точно знавшему о том, что произойдёт! — прямо в глаза, стоя настолько близко, что было видно собственное искорёженное лицо в чужих зрачках, Шэнь Цзю отчеканил: — Вчера ночью. Ничего сказано не было. Ничего.       Блеснул последний закатный луч. Чужое горло дёрнулось в попытке ответить — лезвие прижалось вплотную. Шэнь Цзю прикрыл веки и медленно выдохнул, чувствуя, как заполошно колотился сердце, а лицо щекочут снежинки — или то цветочные лепестки?

Одна ты

Со своей печалью снова.

Да шум дождя,

Да ветра дуновенье.

      По мужской напряжённой шее скатилась капля крови из рассечённой кожи. Сбежав вниз, она впиталась в белые одежды, распустилась алыми цветами мэйхуа на заснеженной ветви.       Было больно — точно он резал сам себя. Горько. Очень.       В груди щемило от того, что Шэнь Цзю звал злостью. Звал отвращением.       Ведь что ещё такой отброс, как он, может испытывать? Что ещё ему — ущербному калеке, в чужих глазах обезьяне, размахивающей руками и едва овладевшей человеческой речью, словно животному тупорылому, крысе помойной, беглому рабу, шлюхе! — дозволено испытывать к благородному мужу, что, подобно дикой сливе, держится с истинным достоинством?!       Идеальных людей не бывает, но Лю Цингэ был идеален.       Что Шэнь Цзю может предложить ему?       Он даже сам себе не принадлежит. Он чужая собственность. У него есть лишь сердце и душа, но сердце своё он уже отдал и обратно не примет, а душа… Неужели обязан расстаться даже с ней? Последним, что у него осталось?       Бог Войны. Гордый, несгибаемый и стойкий, взращивающий в себе добродетель, несмотря на лютые морозы зимы!       Мэйхуа — цветок, что распускается первым.       Лю Цингэ — воин, что всегда выходит победителем.

К чему тебе с весенними цветами

О первенстве вести пустые споры?

Терзаясь завистью,

Пускай их спорят сами.

      Оторвав затуманившийся из-за невесёлых дум взгляд от окровавленного ворота, Шэнь Цзю медленно поднял его к чужому мокрому от снега лицу, лицу поистине совершенному, к чьим вискам прилипли чёрные пряди, точно потёкшая на картине тушь. Правильно… Бумага не способна запечатлеть подобный облик — Шэнь Цинцю знает, столько раз пробовал, — так к чему бессмысленные старания?       Сколько они смотрели друг на друга, мелко-мелко дрожа от пронизывающего зимнего холода, смотрели, точно видя впервые, так что даже темп дыхания стал единым, сердца бились в одном ритме?!.. Одно движение. Полоснуть по горлу и всё! И что? Зачем он вчера открыл рот?..       Изучающий, вдумчивый взгляд серых глаз скользил по лицу Шэнь Цзю, с которого тот никак не мог, был не в силах стереть горечь и слабую усмешку. Взгляд тот оценивал его будто бы заново, чтобы…       Принять решение.       Нет. Уже давно, задолго до прихода Шэнь Цинцю приняв для себя решение и сейчас лишь донося его: «От меня никто ничего и никогда не узнает. Клянусь».       Медленно смежив веки, так что тени от длинных, мокрых ресниц упали на покрытые капельками растаявшего снега щёки, Лю Цингэ вновь открыл глаза, прямо, твёрдо и молча глядя на незаметно, но облегчённо выдохнувшего Шэнь Цзю.       Спасибо…

Увянет всё,

И жалким прахом станет!

Лишь запах нежный

Не исчезнет скоро…

      Отняв клинок от чужого горла, он одним изящным движением убрал Сюя в ножны. Скрыл трясущиеся руки под меховым плащом, чтобы небрежно достать шёлковый платок и отдать его удивившемуся Лю Цингэ — стереть кровь с шеи. Развернувшись, Шэнь Цинцю степенно направился прочь, не обращая внимания на сосредоточенный взгляд, что был устремлён ему вслед.       Трепетал на ветру подол белоснежного мехового плаща, плясали на порывах воздуха концы длинной ленты цвета цин, касаясь гордо и неприступно развёрнутой спины.       Ссутулить плечи, выдохнуть и осесть на стылую, занесённую метелями землю в пустой бамбуковой роще, потому что дрожащие ноги больше не держали, подкашивались, Шэнь Цзю смог, лишь когда дошёл до Цинцзин. Бессмысленно стёр растаявший снег с мокрого лица, запрокинутого к мёрзло плачущему за него небу. В одежде и в изодранной душе не осталось ни единой сухой нити, ткань липла к покрытой мурашками заледеневшей коже, пробирая холодом до костей.       Шэнь Цзю не верил ни в чьё «честное-пречестное слово».       Не верил чужим обещаниям.       Клятвам.       Но он поверил тому, кто был прямолинейным идиотом, твердолобым бараном, верным своим принципам до мозга костей и даже мысли не допускающим об обмане или предательстве. Тому, кого в своих мыслях вознёс в сонм небожителей, кого обожествил.       Шэнь Цинцю поверил Лю Цингэ и не хотел говорить о своём отношении к нему даже в мыслях — ведь признаться в природе истинных чувств он не мог даже самому себе.       Он проиграл.       Он признаёт своё поражение.       Но никто не услышит от него этих слов.