Беззвучный режим

      На тему произошедшего в княжеской резиденции Шэнь Цзю не заговаривал. Не упоминал даже. И, стоило Лю Цингэ её поднять, тут же пресёк, не объясняя причин.       На следующий же день он сделал копию записей о демонах-черепахах и сам отнёс Ян Синми. Пробыл за закрытыми дверьми до середины ночи, отчего уже к следующему полудню по городу прошла волна грязных слушков. Что было неприятней всего, либо кто-то из прислуги услышал их прежний разговор о незнакомке с лицом Шэнь Цзю, либо кто-то тоже знал эту Инь и, увидев гостя князя, вспомнил её. Даже слуги в поместье Лю в закутках поговаривали, якобы молодой господин Шэнь навеял Ян Синми воспоминания о давней возлюбленной и, пользуясь случаем, решил влезть под одеяло и под кожу, предпочтя главе Лю князя.       Лю Цингэ злился. Шэнь Цзю на это привычно не обращал внимания, даже не догадываясь о слухах, и неожиданно решил в оставшиеся выходные полностью отдаться отдыху: спал до середины дня, ел мало, но хотя бы трижды в день, соблюдал рекомендации Му Цинфана, данные после сердечного приступа и наказания батогами, гулял по одичалому саду, читал, писал и рисовал.       Ежедневно навещал Инъин, а потом Кормилица взялась за своё любимое дело, и стоило лишь Лю Цингэ зайти к ней на шестое утро нового года в поисках запропастившегося Шэнь Цзю, как до его ушей донеслось знакомое: — Пятый молодой господин рос весь беленький, пухленький, ну просто молочный поросёночек!       Волосы на руках подросшего «молочного поросёночка» встали дыбом. — Вот прям как сейчас насупленный, вот точь-в-точь, и ножки поначалу колёсиком были, но такие, ух! Крепенькие. Так он на них перекатывался…       Окинув взглядом застывшего на пороге покоев и сгорающего со стыда Лю Цингэ с головы до пят, нянькающий Инъин на коленях Шэнь Цзю оценивающе задержался на ногах и, едва сдерживая рвущуюся ехидненькую улыбочку, повернулся к сидящей рядом Кормилице с вердиктом: — Сейчас вроде нормальные ноги. Ровные. — Ровные-ровные! — уверила замахавшая руками Кормилица и лишь привстала из любимого кресла при виде махнувшего, чтоб сидела, молочного сына. — Я только недавно его в одних нижних штанишках видела, ну что ты стесняешься, было бы чего стесняться! — захвохтала она при взгляде на побагровевшее лицо нервно стягивающего с себя заплечные ножны и полушубок Лю Цингэ. — Я уже не маленький, и когда ты меня видела?.. — забурчал он, но лучше бы молчал, потому что в ответ раздалось: — Я ж тебе тогда спину помогала перевязать после твоей последней с почившим господином встречи, да упокоится его душа с миром, нечего тут стесняться, я тебя и голопопиком видела! И не только во младенчестве!       Повернувшись к Шэнь Цзю, в чьих глазах заплясали демонята, Кормилица всерьёз уверила: — Так что не волнуйтесь, всё, что надо, там в порядке.       Инъин вякнула! Застонавший и умывший лицо ладонями Лю Цингэ так и рухнул навзничь на свободный диван и накрыл голову подушкой. Стыдобища-то какая, дайте ему провалиться под землю, почему это нельзя было рассказать кому-нибудь другому?! За что просто?! — У него ещё затылочек лысенький совсем был, а за ушками и на макушке волосы клочками росли…       Зачем она это рассказывает?! — Может, он и сейчас лысый, просто волосы в хвост зачёсаны, — нереально паскудным тоном съехидничал Шэнь Цзю, отчего гусеницей заизвивавшийся на диване Лю Цингэ почувствовал себя так, словно ему под одежду запустили муравьёв! Прижал подушку плотнее к ушам, но Кормилица, словно мстя за всю недоеденную им в детстве кашу, продолжила рушить его репутацию своими россказнями: — Но скажу по секрету, пятый господин рождался попой вперёд, и мы боялись, как бы у него яшмовые бубенчики не подавились!.. — Ты обещала никому и никогда не рассказывать этого! — взревел от обиды и унижения не выдержавший Лю Цингэ и подорвался с дивана, но Кормилица всплеснула дородными руками: — Да что ж я такого сказала-то, пятый господин? Что ж сразу шум поднимать? Ну подумаешь, похвасталась старуха, что такой красавец вырос! Ладный! Стройный! Всё при вас! Может, вам ваши бубенчики и не понадобятся вовсе, вы вон какого красавца себе отхватили. Вам, заклинателям, чай, и без женщины наследника клану сделать получится.       Как некстати вспомнилась отповедь Шэнь Цзю, когда Лю Цингэ предположил, что тот сам забеременел и Инъин как-то родил. Ну за что-о-о?! За что ему о том позоре напоминать?! И Лю Цингэ бы обиделся, по-детски и глупо, но просто обиделся бы, потому что разозлиться на Кормилицу он не мог физически, — но это не важно! Не важно, потому что впервые в жизни он наблюдал, как губы Шэнь Цзю разъезжаются в широкой, совершенно неприличной кривой улыбке, а голова запрокидывается, так что белая шея по-журавлиному изгибается, а затем!..       Шэнь Цзю рассмеялся в голос.       Не продолжил улыбаться, не усмехнулся, не ухмыльнулся, не затрясся мелко и совершенно беззвучно, растягивая губы, как порой делал, — он по-настоящему расхохотался!       У него был некрасивый смех. Приглушённый, обрывистый и сухой. Лающий, каркающий — словно он кашлял. Этот смех был грубым и совершенно не подходил такому возвышенному, такому утончённому и изящному внешне и внутренне мастеру Сюя, но Лю Цингэ это не важно. На краткий миг ему ничего было не важно, кроме искр веселья, слетающих с чужих губ, но, осознав… — Над чем вы так смеётесь? — вопросила Кормилица, едва добившись ответа сквозь смех: — Представил… Лю Цингэ, ох… лысым… с кривыми ногами и пузом!..       У-у-у!!! Забурившись головой в стык между спинкой, сидушкой и подлокотником дивана, чтобы не позориться больше и не показывать собственные щёки, горящие, словно перцем натёртые, Лю Цингэ слепо смотрел в сгиб между ними, кусал губы, пытаясь переварить всё произошедшее, но у мозга случилось «несварение».       Меч.       Ему нужен меч и добыча, иначе эти внезапно рухнувшие младенцы и истории из детства погребут под собой. Даже подушка, накрывшая голову, не спасала от дичайшего чувства стыда и беспомощности, не глушила чужого закономерного веселья — над такой жалкой картиной не грех и смеяться.       Почему это рассказывалось именно Шэнь Цзю, ну почему, ну за что, кому угодно, только не ему!!! Ну как так можно просто?! Лю Цингэ же от позорища ввек не отмоется! Почему именно Шэнь Цзю?.. Человек, в глазах которого хотелось всегда представать самым сильным и смелым, надёжным, да пусть хоть красивым, но никак не лысым, кривоногим и голозадым!!!       Перевернувшись и продолжив держать подушку на голове, он угрюмо наблюдал, как важно завякавшая и захлопавшая в ладоши Инъин закашлялась, а Кормилица тут же зачастила: — Ой-ой, дайте малышку, дайте-дайте, вы ей на животик надавили, пока смеялись, она сейчас срыгнёт. Вот та-а-ак…       Дети — зло. Утерев ей ротик, Кормилица засюсюкала: — Кто у нас такая болтушка? По имени тихушка, а на деле болтушка! — и, вновь передав сучащую ножками малявку отдышавшемуся и вытершему выступившие от смеха слёзы Шэнь Цзю, заиграла: — Скажи «па-па». Па-па!       Глядя на её лицо, где, словно клюв у птички, разевался маленький рот — при том легко вмещающий в себя целый младенческий кулак! Лю Цингэ сам видел! — Шэнь Цзю смущённо, неловко даже указал себе пальцами на лоб и подбородок, одновременно одними губами повторяя нужное слово. Инъин внезапно весело взвизгнула и задрыгала ручками, повторяя жест и возя ладошками то по лбу, то по подбородку — и столько нежности почудилось во взгляде Шэнь Цзю, столь хрупкой была проскользнувшая на его губах улыбка, что разбилась сразу, как только Кормилица заговорила: — Смотри, как папа с тобой играет, показывает ручками закорючки, да? Да? Ну скажи «па-а-а-па».       Шэнь Цзю неловко опустил руки, лицо его почудилось виноватым, и Лю Цингэ даже сбросил с головы подушку и приподнялся на локте, когда Инъин заозиралась, сжимая и разжимая кулачки прямо напротив своих глаз. — Ну чего ты ручками машешь, чего танцуешь? — продолжила Кормилица, а Шэнь Цзю, потянувшись к корзинке, где лежали игрушки, протянул дочке одну из них, как-то угадав, что ей хотелось именно тряпичную куклу. — Смотри, папа тебя без слов понимает! — затетешкалась Кормилица. — Без слов понима-а-ает, кукол да-арит своей красавице, своей маленькой болтушке!..       Как у неё это получается?       Лю Цингэ бы без запинок на каждом слове и половину из последнего сказанного ею не выдавил из себя. Он вообще к этому младенцу подходить побаивался, не то что на руки брать. — Она ведь… заговорит? — с той же необычной для себя робостью спросил Шэнь Цзю, с надеждой глядя на Кормилицу, а та, поглядывая на бессвязно лепечущую что-то Инъин, которая уронила куклу прямо на пол, уверила: — Конечно. С детками разговаривать надо, учить их правильно разговаривать, быстрее и медленней, громче и тише, со звуками работать, а то картавые никому не нужны. Ну это потом всё будет, подрастёт ещё и обязательно заговорит. Я обычно за детками до трёх-четырёх лет ухаживаю, пока им молоко нужно, но попозже уже прикорм появляется. Мы тогда ручки-ножки тренируем, кисточку и ложку учимся держать, болтаем вовсю. Это потом деток нянечкам, а следом воспитательницам передают, а там и до приходящих учителей или школы недалеко — тут уж не важно, домашняя школа или заклинательская.       Удовлетворённо кивнувший Шэнь Цзю ещё некоторое время повозился с дочерью, но вскоре сказал, что им нужно уходить. — Я и не думал, что ты был таким очаровашкой в детстве, — добил он контрольным ударом только начавшего успокаиваться после слов о себе Лю Цингэ, стоило им выйти за ворота дома Кормилицы, и вдел ногу в стремя, чтобы взлететь в седло.       Повторивший за ним Лю Цингэ чувствовал, что на его ушах можно жарить обед, — так они горели. Спина вспрела, и под одеждой потёк пот. — Мне сказали, что в городе завелась нежить. Я за ней, — без изысков ушёл он от позорного разговора и, пришпорив своего коня, направился в нужную сторону, когда за спиной раздалось неразборчивое: — Шиди Лю! Да погоди ты, — пристроился вровень с ним Шэнь Цзю и, неловко, опасливо даже ведя храпящую лошадь под уздцы да покачиваясь в седле, через какое-то время признал: — У тебя очень хорошая Кормилица. Я тебе завидую. По-доброму, так, оказывается, тоже можно. Я раньше не знал. И я рад, что она приглядит за Инъин.       Лю Цингэ выдохнул. И то верно: в конце концов, его не заставляли возиться ни с чьими детьми, даже подержать не давали, а ему и не хотелось. Дети отдельно, монстры отдельно, ему, пожалуйста, вторых и побольше. И без лишних разговоров.       Лошади шли беспокойно. Вдали от теснин гор даже дышалось иначе, но Лю Цингэ не любил города. Их уличная давка была, как всегда, шумна и бестолкова. Жеребец под ним бежал шибко, нездорово ёкая селезёнкой и кидая из ноздрей столбы серого пара. Всё вокруг было в белом кудрявом инее, в небе летали птицы — то кружились над бугристой и заледеневшей дорогой, клевали мёрзлый навоз, то взлетали и рассыпались по небесам. Дорогу двум всадникам уступали, видя в них сначала заклинателей, а потом угадывая Главу клана Лю и его именитого гостя.       Простой люд, укутанный в шубы из обезьяньего и собачьего меха, сновал по улицам. В разноголосой толпе то и дело мелькали смеющиеся детские личики, отчего временами приходилось дёргать коней за поводья, чтобы не прибить выскочившего под копыта маленького обалдуя иль зазевавшуюся женщину. Нагруженные товарами занятые мужики глядели вокруг сквозь тяжёлые белые ресницы, а их задеревеневшие лица, с белыми кудрями усов и бород, были похожи на оперные маски.       Единственное, что было приятно, — Лю Цингэ впервые за многие месяцы ощущал себя вернувшимся на родину. Вокруг все говорили на диалектах Нанкина и Гусу, отчего казалось, что речь течёт по улицам, как воды рек и каналов, пронизывающих город. После жизни в Цанцюншань, где все говорили на северном смешанном, редко переходя на родные диалекты в узких компаниях земляков, а сам Лю Цингэ только пару лет назад начал свободно общаться в стенах школы, это казалось практически чудом.       Атмосферу вокруг портило одно: здесь же между жителями города, повозками, паланкинами и всадниками бесконечными вереницами с глухими напевами тянулись слепые и убогие, нищие и калеки на костылях и тележках, что смотреть и жутко, и тошно, прям отряды целые. Окончившаяся война давала о себе знать. Безопасно не было нигде: пускай среди мирян тяжбы за земли и власть приглушились, но всюду сновали искалеченные оборванцы, оставшиеся без дома, и инвалиды, вместе с ними одичавшие от голода собаки. Лю Цингэ уже слышал о том, что в нескольких поселениях загрызли где детей, где стариков. Городскую охрану всюду усиляли, комендантский час ужесточили, на косяках домов и окнах были развешаны персиковые ветви, охранные талисманы, сразу же за воротами и дверьми стояли экраны и ширмы, ведь перемещаться призраки могли лишь по прямой.       Заклинатели и монахи сбивались с ног: десятки и сотни тысяч голодных душ губили живых.       Люди не просто так мечтали о сыновьях.       Не просто так относились к ним теплее, чем к дочерям: души умерших и не оставивших после себя живого потомства мужского пола, которое «накормило бы» их жертвоприношениями на семейных алтарях, были обречены на голодные муки и терзали людей, выпивая из них жизненные соки. Помимо бездетных умерших народ Поднебесной мучался от нападений духов умерших насильственной смертью — тех, кто пал на поле брани. Заклинатели тонули в вале прошений о помощи, стремясь упокоить как можно больше подобных гуев до начала сезона дождей, когда у них наступит брачный сезон и они расплодятся как мухи.       Нежить, терзавшая жителей указанного поместья, была уничтожена двумя старшими адептами меньше чем за палочку горения благовоний, после чего они двое решили скрасить ночь за стенами города, где ныне монахи из ближайшего буддийского монастыря читали очистительные сутры.       Уже в павильоне Вэньчан за обедом, во время которого Шэнь Цзю был непривычно для себя тих и задумчив, Лю Цингэ вспомнил о произошедшем у Кормилицы. Щёки запекло, но, подцепив ломтик сырой рыбы и макнув её в кисло-сладкий соус, он выдавил из себя после того, как прожевал и привлёк внимание Шэнь Цзю: — Зачем ты Инъин всё время рожицы строил?       Так и не донеся ложку с супом из морских ушек до рта, тот с тихим стуком отставил тарелку. — Это не рожицы. Это жесты. Язык жестов, мы с!.. — запнулся он, — я придумывал его для себя, но что-то мы с Инъин придумали прямо там.       Язык жестов? Это что-то вроде подспорья для глухонемых? Зачем подобные уловки нужны Шэнь Цзю — он ведь совсем как нормальный человек. — Не думаю, что Инъин это требуется. Она же нормальная и может говорить ртом, а не руками, — уверенно сказал Лю Цингэ, но Шэнь Цзю неожиданно поджал губы. Отвёл взгляд. — Я хотел научить её языку жестов. Когда я показывал на лоб и подбородок, говорил «папа», а когда Инъин сжимала кулачки напротив глаз, имела в виду куклу. Она прежде постоянно тыкала ей в глаза, вот я и… — словно бы извинялся он, неровно поводил плечами, Лю Цингэ впервые, пожалуй, видел Шэнь Цзю настолько стесняющимся. Он вообще не любил обсуждать свой недуг. — Подумал, будет неплохо, мы бы с ней могли общаться… — Ты же и по-человечески общаешься, зачем эти ужимки? — не понял уверенный в своей правоте Лю Цингэ, о чём прямо сообщил, едва лишь болтающий фарфоровой ложкой в тарелке глухой вновь на него посмотрел, но у Шэнь Цзю кончилось терпение, и он выплюнул: — Это не ужимки. Это мой родной язык. — Глупости. — Это мой родной язык, — настойчиво повторил Шэнь Цзю, и стоящие вдоль стен слуги вжали головы в плечи. — Ханьский для меня всё равно что чужестранный, пусть и выученный в раннем детстве. Я ни с кем не могу поговорить на родном языке. Ни с кем! Даже дочку ему не могу научить. Его выучил Му Цинфан. Когда мы сблизились, он попросил научить себя языку жестов, — словно заветной тайной, поделился с ним Шэнь Цзю и благоговейно, болезненно добавил: — Ни с кем я не общался так легко, как с ним…       И, изломив губы, откинулся ни спинку стула, больше не глядя на собеседника, положил локоть на атласный валик. — Все называют это кривляниями. Моя… знакомая говорила, что так я похож на обезьяну. Ты, наверное, думаешь так же.       Встав из-за стола, Шэнь Цзю под взглядом ничего не понявшего Лю Цингэ направился к лестнице, бросив вслед: — Обедай спокойно. Я наелся.       Да что он не так сказал?! Зачем нужен язык всяких жестов, когда можно говорить по-человечески и не напрягаться?       Спешно побросавший в рот ещё что-то Лю Цингэ велел слугам обрать широкий столик между стоящими широкими стульями, больше похожими на диваны, а сам направился было на третий этаж в просторный и полупустой кабинет, но Шэнь Цзю, которому любые реплики в адрес глухоты или связанных с ней странностей портили настроение напрочь, покрылся колючками и вскоре буквально выгнал из дому ядовитыми плевками. Ну и пожалуйста! Сам себе проблему придумал — сам обиделся.       Так и не поняв, что на сей раз послужило причиной разлада, вернувшийся в клановое поместье Лю Цингэ зарёкся впредь поднимать тему слуха с глухим, пусть умом и осознавал, что никогда не сумеет предугадать, где проколется в следующий раз. Откуда он вообще мог знать, что те пильканья глазами и взмахи что-то там означали? Глупость какая-то. Вот уж и правда… на обезьяну похоже…       Вернее, это не Шэнь Цзю на обезьяну похож, а его язык жестов на обезьянничанье — легко и без этого обходится, так зачем? Не может же быть такого, чтобы Шэнь Цзю было легче позориться и размахивать руками, чем говорить ртом.       Думая об этом и тренируясь с мечом, Лю Цингэ отвлёкся, лишь когда слуга напомнил о близящемся времени ужина. Неподалёку послышались расстроенные вздохи: подглядывавшие за ним девушки наконец начали расходиться.       Женщины. Никакого с ними покоя.       Из-за того, что княгиня Лю упрямо не хотела покидать родное поместье, Лю Цингэ вынужденно пригласил к ним отужинать и князя Цинь. Тот согласился прибыть.       Трапезничая вместе с ними, а также младшей сестрой, дядей Хэ и его домочадцами, Лю Цингэ краем уха прислушивался к беседе между сидящими поодаль женщинами, но куда больше его интересовало обсуждение нынешней политики, затрагивающее произошедшее на собрании в княжеской резиденции, — ни он, ни Хэ Син в итоге туда допущены не были из-за их принадлежности школе Цанцюншань. Единственное, что князь Цинь по этому поводу произнёс в его присутствии: — Как только полвека назад в Поднебесной возникли затруднения, доблестные мужи и герои возжелали объявить себя правителями и вступили в борьбу, претендуя на единоличную власть, лишь бы не признавать на престоле Дракона Чжу Вэня.       Его чистейший северный диалект звучал одновременно схоже с заклинательским — северным смешанным, — но в то же время совершенно иначе. Без аппетита болтая ложкой в черепаховом супе, князь в итоге со стуком отставил тарелку. Лю Цингэ осознавал причину отсутствия аппетита.       Ещё в юности Сун Вэньтун за свои редкие таланты был усыновлён знатным придворным и взял новое имя Тянь Яньбинь — «одарённый учёный» или «тот, кем гордятся». Впоследствии благодаря многочисленным заслугам перед государством Сын Неба лично даровал ему императорскую фамилию Ли и дал новое имя в быту Маочжэнь — «преуспевающий и верный», а также любезное имя «Образцовый подданный». Для такого человека как он, известного на всю Поднебесную своим умом, талантами и свершениями, удостоенного титула почётного императорского советника и в бытие генерал-губернатором беспрецедентно управлявшего аж четырьмя провинциями сразу и основавшего на их землях собственное княжество, нынешняя власть временщика и засилье вражеского клана в новой столице были особенно болезненны. Вот почему князь хмурил седые брови, так что глубокие борозды морщин расчертили высокий лоб. — Ещё совсем недавно повсеместно смелые люди кучились, подобно облакам, клубились, подобно туманам, они цеплялись друг за друга, как рыбья чешуя, поднимались, как дым на ветру, — огрубевшим от возраста, но сильным и властным голосом размышлял он. — На беду или на счастье последние три года все стали озабочены только тем, чтобы избавиться от нашествия демонов, но теперь вновь проливается кровь безвинных людей, а кости отцов и сыновей белеют в полях. Убийствам не видно конца. — Однако вы продолжаете воевать с Чжу Вэнем, — заметил Лю Цингэ, когда его остановили сухими словами: — Молодой глава Лю, вы заклинатель. Более того, будущий горный лорд. Вам не пристало интересоваться мирскими делами, и будь у вас братья, они возглавили бы клан, даже если бы были младше вас, даже если бы ещё лежали в колыбели. Однако ваш отец не оставил иных наследников, а иные члены вашего клана принадлежат младшим ветвям.       Взглянув на сидящего ближе к Лю Цингэ Хэ Сина, который мерно работал ложкой, но наверняка по привычке «кипятил уши», Ли Маочжэнь добился на себе его наивно-удивлённого взгляда и хлопающих ресниц, перед тем как посмотрел на беременную наложницу. Затем — на дядю Хэ.       Только-только начав оправляться после освобождения из тюрьмы, тот выглядел очень плохо — никакие меха и шелка не скрывали костлявых мощей, обтянутых словно высохшей кожей, в которые превратился некогда пышущий здоровьем мужчина. Выглядящий вдвое старше своего возраста дядя Хэ постоянно мёрз от худобы, регулярно болел, и то, что его новой наложнице, заботливо подаренной Юэ Цинъюанем, удалось зачать, — истинное чудо. Для князя Цинь это тайной не являлось. — Если у вас, Глава Хэ, — прямолинейно обратился он к сидящему справа от него дяде, — ныне родится дочь, едва ли вашим женщинам удастся зачать ещё одно дитя.       Пристыженный своей немощью дядя отвёл глаза и сжал в исхудавшей руке, больше похожей на птичью лапу, палочки из слоновой кости. На его фоне даже седой Ли Маочжэнь, как и прежде осанистый и худощавый, выглядел моложе своих лет, а тот факт, что у него только в прошлом году родился очередной сын, лишь добавлял веса его словам. — Возможно, вам помогут заклинательские снадобья, — предположил князь, казалось бы не задумываясь об унизительности своих слов, — но ваше здоровье безвозвратно подорвано, и не известно, не будут ли те снадобья вам во вред. В конце концов, это бессмертные мастера пестуют свои тела и те привыкают к магическим отварам и пилюлям, тогда как тела простых смертных их часто не выдерживают. Если вы не оставите после себя сына, ваш младший брат возглавит клан Хэ, пусть даже и станет адептом пика Цинцзин, — хладнокровно заметил он и, неспешно положив локоть на квадратную атласную подушку каким-то смутно узнаваемым жестом, вновь перевёл въедливый взгляд из-под бровей на переставшего есть и незаметно съёжившегося Хэ Сина. — Будущему горному лорду Шэню повезёт иметь такого подчинённого. Или нет.       Своими небрежными словами Ли Маочжэнь вынудил Лю Цингэ вновь взглянуть на тихо препирающихся жену и наложницу дяди, которых он после приезда видел впервые. Судя по одной замеченной им детали, законная жена главы Хэ очень хотела принести первенца мужу сама: Каталог гор и морей гласил, на юго-западе стоит гора Абрикосовый Свет. Вокруг неё расположены болота Привидений с демонами-черепахами, тогда как на самой горе водятся животные, похожие не то на коней, не то на оленей, но с белой головой; полосаты, они как тигры, но с красными хвостами; кричат, словно поют. Заклинатели их так и назвали — поющие полосатые оленекони. Если опоясаться их шкурой, то будет много сыновей и внуков.       По словам Минъянь, которая в период между смертью родителей и поступлением на Цинцзин жила в Шаньдуне и сблизилась с дядиной беременной наложницей, та постоянно носила пояс из их шкур — Хэ Син подарил его на свадьбу. Девушка явно надеялась на то, что родит генерал-губернатору Хэ наследника, что было бы весьма кстати, тем более что его здоровье и правда было безвозвратно подорвано и вопрос о наследнике в клане Хэ стоял весьма остро.       С рождения и поныне им считался Хэ Син, — что закономерно не нравилось большинству в клане Хэ, — но сегодня Лю Цингэ заметил, что пояс наложницы отличается от предыдущего. Эта была точно такая же шкура, даже расположение полос совпадало, но вот уникальной демонической энергии, схожей с ян-ци, которая и позволяла давать жизни лишь потомкам мужского пола, не ощущалась совершенно.       Желая дяде лишь лучшего, Лю Цингэ не хотел женской свары в своём доме, а потому перед ужином сообщил о подмене Хэ Сину. Тот нехотя уверил, что сам уже заметил это и пообещал разобраться в Шаньдуне, чтобы женщины не закатили скандал в поместье Лю. Особенно в присутствии гостящей княгини, которая непременно встанет на сторону жены.       Ещё до рождения Лю Цингэ княгиня Лю однажды призналась его матушке: с тех пор, как Лао Гунчжу с целью задобрить своего политического противника подарил Ли Маочжэню глухонемую и калечную ногами, но прекрасную, как сама любовь, наложницу, она совсем извелась от ревности. Даже положила незаметно отрезанные прядки волос соперницы себе в туфли, чтобы постоянно попирать их ногами!       Сам Лю Цингэ всё это слышал уже из разговоров слуг, которые шушукались по углам, мол, наложница Мин вызывает в его матушке не меньшую ревность и скоро та повторит судьбу свойственницы. Тогда матушка, чтобы помочь подруге, втайне от отца позвала в поместье Лю ворожею, и та потребовала принести кусок ивы и вырезала из него фигурки мужчины и женщины. Написала на одной знаки ревнующей жены Ли Маочжэня, на другой — его самого, потом связала их красными шёлковыми нитями числом семью семь — сорок девять, покрыла глаза мужской фигурки лоскутом красного шёлка, набила сердце полынью, проткнула руки иглами и оклеила смолою ноги, а после велела тайком положить фигурки под подушку. После ворожея киноварью написала талисман и предала огню, велев будущей княгине Лю незаметно подсыпать пепел мужу в чай. Мол, выпьет он этот чай, ляжет на ту подушку, и не пройдёт трёх дней, как проявится сама собой сила ворожбы.       Лю Цингэ и после сталкивался с подобным обрядом. Всю эту чушь объясняли тем, что якобы с покрытыми глазами охладевшему к жене супругу та покажется красавицей Си Ши. С полынью в сердце он обратит на неё всю свою любовь, с иглами в руках он пальцем не шевельнёт, даже если она его и прогневает, а то и на колени перед ней опустится. Со склеенными ногами не будет больше ходить, куда не следует.       Ревнивицу охватил восторг, когда она услышала объяснения, но на следующее же утро слуги Ли Маочжэня не смогли расчесать его волосы, найдя в них смолу. Разгневанный от того, что придётся стричь склеенные волосы, подобно нечестивому потомку, почётный императорский советник Ли лично переворошил кровать, уколол пальцы неясно откуда взявшимися иголками и нашёл кукол.       Какой в поместье стоял крик! Как потешались слуги! Как кричал советник!!!       Вне себя от ярости Ли Маочжэнь призвал жену в покои, прямо на глазах у едва сдерживающих хохот служанок побил её по щекам, напомнив, что с ревнивыми жёнами разводятся, прогоняя их из дому без права забрать приданое, а ворожеек судят и наказывают батогами.       Развода не случилось и скандал не был предан огласке лишь потому, что вмешался тесть почётного советника Ли и униженно попросил смилостивиться над своей беспутной дочерью. Тогда было велено призвать заклинателя, но не для того, чтобы засвидетельствовать факт ворожейства, запрещенного законом и самими бессмертными мастерами, а чтобы тот приготовил снадобье от ревности.       Заклинатель, ведающий о том, как создать подобное, принял задание и изготовил отвар из прокисшего кобыльего молока и потрохов гривастой дикой кошки с Киноварной горы — тот демон одновременно являлся и самкой, и самцом. Кто съест его внутренности, не поддастся ревности. Для закрепления эффекта было велено добавить в гадостное снадобье кашицу из полыни.       Ли Маочжэнь самолично влил невыносимо горький отвар ревущей жене в рот, а когда ту вырвало, велел приготовить ещё.       Лекарство от ревности чудесным образом подействовало, и больше женщина не заговаривала даже о ненавистной наложнице. Судя по шёпоткам матушки со своими доверенными служанками, которые Лю Цингэ ещё помнил, большую часть договорного брака она лишь ревела одинокими ночами в подушку, укрытая тёплым вышитым одеялом — символом охлаждения чувств заботливого мужа к жене, которую он больше не хочет согревать своим теплом.       Была ли сама наложница рада такому исходу — неизвестно, но на следующий год она разродилась дочерью. На праздник Ста дней новорожденную забрали в поместье, отдалённое от главной резиденции почётного советника Ли, и больше Лю Цингэ ничего не слышал ни о ней, ни о её матери. Впрочем, и укорить свойственника ему было не в чем: семеро из десяти родных детей Ли Маочжэня, включая старшего сына-наследника, были рождены его законной женой, как бы та ни плакалась о своей горькой судьбе и холодности к ней мужа.       Уже на пороге, когда все ушли, Ли Маочжэнь всё же ответил на так и не заданный вопрос Лю Цингэ: — Ты хочешь знать, почему я продолжаю воевать с Чжу Вэнем? Горсточке авантюристов, пытающихся украсть трон, нужно царствование, полное тёмных дел, продажных убеждений и продажных женщин, всеобщего дикого пьянства. Чанъань, где ещё не высохла кровь после восстания, разрушена из страха передо мной, а в Лояне с Цветочным дворцом и Кайфыне растёт жажда безумных наслаждений, которая может превратить императорскую резиденцию в палату для буйных помешанных — достойное место для прогнившей и обесчещенной "императорской фамилии Чжу". Но подобного будущего для всей Поднебесной я не желаю, а потому не отложу оружие. Я подчинюсь истинному Сыну Неба и признаю его власть, но не этим проходимцам!       С этими словами человек, страх перед которым и правда послужил причиной тому, что Чжу Вэнь отдал приказ разрушить последние остававшиеся в Чанъани здания и перевести императора со всем двором и городским населением в Лоян, недовольно взглянул на свою жену. Та после обеда ушла проститься со своими сёстрами и тётками, но разболталась и тем задерживала их уход. Явно поминая свою обожаемую глухонемую наложницу и то, что болтовня — один из семи поводов для развода, Ли Маочжэнь ворчливо прикрикнул на княгиню Лю, чтобы прекращала чесать языком и села наконец в паланкин. — Разве немота наложницы Лоин не была вам в тягость? — вспомнил наконец Лю Цингэ имя той женщины и с удивлением заметил, как у дяди Хэ вспыхнули нездоровым румянцем щёки.       Они были знакомы?       Сам Ли Маочжэнь на эти слова лишь слегка задумался, перед тем как равнодушно озвучить: — Женщины — декоративный пол. Им нечего сказать миру.       И, вставив ногу в стремя подведённого жеребца, сам вскочил в седло. Приметившая это княгиня Лю спохватилась и поспешила к опущенному паланкину.       Освободившись от гостей, Лю Цингэ вздохнул много свободней, но прежде, чем он успел переключиться на всё услышанное во время обеда, Хэ Син уволок его в сад — зачем спрашивается? Он мог и сам покрасоваться выставленной напоказ узорной подкладкой одежд по-императорски пурпурного цвета перед гуляющими поодаль матронами и девами побочных семей клана Лю, к которым уже убежала Минъянь. К тому же, заметив их, сестра устремилась навстречу.       Взявшись за их руки и порой игриво подгибая ноги и повисая в воздухе, младшая сестра разболталась с Хэ Сином, пока тот не полюбопытствовал: — Послезавтра уже в школу возвращаемся, ты как? Не хочешь ещё поотдыхать? — Неа! — Как тебе на Цинцзин? Не сложно? — с искренним участием расспрашивал он, отчего Лю Цингэ и сам забеспокоился, отставив все иные заботы на второй план. — Сейчас можешь пожаловаться, я никомушеньки не скажу! Честно-честно.       Минъянь неловко повела плечами, но, дотронувшись до полустёртой киноварной точки на лбу, которую наносили младшим ученикам Цинцзин как символ стремления к светочу знаний, задумалась всерьёз и с важным кивком решила: — Мне нравится. На Цинцзин тихо. Мирно. Нужно много учить и подолгу сидеть, но зато все хорошие и добрые. — Хорошие? — не совсем понял Лю Цингэ.       Он отказался от данной характеристики лет в… Давно, в общем.       Минъянь, всё ещё не погружавшаяся ни в какие серьёзные вопросы, с наивной уверенностью утверждала: — Ся-цзе помогает нам, она мягкая и робкая. И немножко, совсем капельку глупенькая, но ей можно, потому что она красивая! Ой! — споткнулась Минъянь на дорожке, получив от Лю Цингэ подзатыльник, и вжала голову в плечи на словах: — Ещё раз услышу подобные выводы, будешь мне наизусть Четверокнижие пересказывать, — пообещал он, но тут вмешался Хэ Син со всем своим запалом заявивший: — Но-но-но! Шиди Лю, извинись перед своей шицзе! — Перед кем? — не понял Лю Цингэ, но привычно издевающийся по этому поводу Хэ Син повторил: — Как ты мог забыть? Лю Минъянь — твоя шицзе. А он — твой шиди, — обратился Хэ Син уже к самой Минъянь, которая весело захихикала и спросила: — Значит, гэгэ теперь мой младший братик? — Конечно! — Не болтай глупостей, — потребовал Лю Цингэ, пускай против воли чуть приподнял уголки губ. — Братец Син-Син, смотри, гэгэ улыбается! Мой шиди улыбается, — продолжила она веселиться, так что пришлось её успокаивать словами: — Ну всё, всё. Угомонись. Рассказывай лучше дальше, — дал он отмашку для последовавшего словопотока: — Цяо-цзе строгая, но справедливая, — тут же заявила Минъянь и, дернув его за рукав, чтобы поведать страшную-страшную тайну, зашептала: — А ещё Цяо Мянь нравится Мин Фаню, но об этом никто не знает!       Конечно никто. Наверняка всего-то весь пик Цинцзин и ещё полшколы.       Замахав на Хэ Сина, чтобы тот закрыл уши, Минъянь так и не отпустила рукава Лю Цингэ и, когда их «никто не слышал», продолжила делиться, как она сказала, «секретиками»: — А ещё братец Син-Син поздними вечерами поёт под окнами Ся-цзе, а та отвечает: «Твои песни — цветы, а мои уши стали бабочками», — а ещё они целуются, только об этом тс-с-с!       Лю Цингэ неодобрительно взглянул на продолжающего зажимать уши друга, на что тот, страшно округлив глаза, настойчиво повторил: — Это был секретик.       Внезапно шлепнув заойкавшего Хэ Сина по спине, Минъянь заявила: — А вот братец Син-Син дурачок! — Но я ведь красивый, мне можно! — заладил тот свою любимую игру, на что Минъянь с детской непосредственностью заявила: — Ты не настолько красивый, чтобы быть настолько дурачком, — отчего Хэ Син совсем по-детски выпятил вперёд нижнюю губу. Тоже ведь, полюбовничек. Хоть бы ему и Ся Фэй не досталось за их поцелуи…       Лю Цингэ хмыкнул, а рассмеявшаяся Минъянь звонко продолжила обличать «дурачка»: — Да-да-да! Тебе уже семнадцать с во-о-от таким хвостиком, — по-детски показала она руками, — ты почти большой, а у тебя что в уме, то и на языке. Братец Син-Син, — обратилась она уже к Лю Цингэ, — играет по вечерам на сяо или жуане и красиво поёт, а ещё таскает еду у молодого мастера Шэня в столовой. Молодой мастер очень-очень… он не такой красивый, как ты, но девочки говорят, что он утончённый. Он… красиво двигается. Очень.       Что есть, то есть. — Он кажется равнодушным и немного злым, но на самом деле он просто всегда усталый, — дала она какую-то очень странную характеристику. — Некоторые сестрицы и даже братцы с других пиков подглядывают за ним и платят нам, чтобы мы сказали, где он будет медитировать, рисовать или тренироваться с мечом, а ещё пообещали кое-что интересное, если мы скажем, где и когда он омывается, но мы сами не знаем, ой…       Втянула она голову в плечи привычным жестом. — Та-а-ак, — протянул Хэ Син и демонстративно закрыл Лю Цингэ уши ладонями, так что звук стал глуше. — Будем считать, мы этого не слышали. Но хотим послушать ещё. — Ещё к нам иногда заглядывает Пань-дагэ, — уже куда более робко продолжила Минъянь, которая поняла, что сболтнула лишнего, — он любит проказничать с нами и мастерит для нас шутихи.       Угу. Видимо, когда не убивает по приказу лорда Вана. — Учитель… — тихо-тихо произнесла Минъянь, — если он есть, его всегда много и он страшный.       Да ладно? — Шиму Илэ почти всегда грустная, зато шиму И весёлая. А лорд Аньдин смешной, он всюду бегает с высунутым языком, как собачка, — в очередной раз за день ляпнула Минъянь и догадалась даже сложить лапки на груди и показать язык, по которому её щелкнул Лю Цингэ. — В школе так не вздумай никому сказать, — озвучил он суть своих мыслей, но ему яро возразили, вцепившись в чужой подол: — Но братец Син-Син сказал, что сейчас можно! — словно это было оправданием, Минъянь продолжила давать характеристики лордам и старшим адептам Цанцюншань, пока не дошла до Юэ Цинъюаня и не заявила: — А братец Юэ похож на небожителя.       Хэ Син неприлично хрюкнул.       Лю Цингэ искренне не понял, что его насмешило. Хоть одна точная формулировка.       Ведь именно Юэ Цинъюань подарил дяде Хэ наложницу. Наложница…       Ребёнок.       Дослушав наивный лепет сестры, над чьей головой небо всё ещё было безоблачным, сам только-только начавший замечать масштабы красочных декораций в школе и реалистичность масок некоторых давно знакомых ему людей, едва дышащий от оглушительно накатившего осознания Лю Цингэ предложил Минъянь наломать веток мэйхуа, чтобы поставить в вазу, а сам, едва лишь сестра бросилась к деревьям, схватил охнувшего Хэ Сина за грудки. — Зачем тебе это? Твой брат воспитывает тебя почти с рождения!.. Ты не хочешь, чтобы он продолжил ваш род?       Нервно улыбнувшись и опустив ресницы, Хэ Син зашептал: — Какой ты дотошный, глава клана Лю. Что я говорил тебе прежде: мы с тобой разные. Мы вместе выросли, но наши судьбы с тобой сложились по-разному. Тебе нет необходимости бояться за своё будущее, ты уже глава своего клана и будущий горный лорд. Ты можешь позволить себе такую роскошь, как свобода выбора, ты можешь изображать из себя небожителя, можешь разыгрывать благородного мужа, можешь считать школу Цанцюншань горой Пэнлай, где обитают бессмертные, вкушая золотые плоды с яшмовых дерев, — напомнил он дрожащим голосом их беседу в начале осени. — Тогда ты ещё не понимал и половины происходящего вокруг, но сейчас видишь много больше, однако продолжаешь пенять мне на недостойное поведение. Ты всё ещё мой друг. Ты мне как второй старший брат! — с криком ударил он себя ладонью в грудь, истерически посмеиваясь и твердя: — Я не желаю тебе вреда, но и терпеть твой наивный лепет не желаю. Послушай свою младшую сестру, живи в таких же выстроенных вокруг бессмертных мифах, живи в неведении, и, может, ты не сойдёшь с ума. Умрёшь в своём рассудке, верный долгу и принципам.       Умрёшь, умрёшь, при чём здесь смерть? При чём здесь вообще школа?! — Ты подменил пояс наложницы твоего старшего брата, чтобы у него не родился сын. — Верно.       Хэ Син даже не отпирался. Даже не оправдывался! — Что будет дурного, если я стану новым главой клана Хэ? — легкомысленно спросил он, приподняв брови и на слова: — Твой старший брат без потомков мужского пола может обратиться гуем, — легко и непринуждённо ответил: — Я заклинатель. Я позабочусь об упокоении его души.       У Лю Цингэ не было слов. Их просто не было, он своим ушам не верил! — Разве тогда, в Гусу, не ты уверял, что будешь рад племяннику? — Я уже сказал тебе, Лю Цингэ, — сменил удивление в голосе на нетипичный для себя холод Хэ Син и попытался расцепить его пальцы у себя на одежде, — я не желаю выслушивать твой наивный лепет. Твои упрёки. И нотации. А теперь пусти!.. Пусти! У тебя не хватка, а капкан!       Видя боковым зрением сестру, Лю Цингэ нехотя разжал руку и выпустил край чужих парчовых одежд. Подняв вновь подбежавшую к ним Минъянь на руки, проморгавшийся и спешно взявший себя в руки Хэ Син весело ей подмигнул — прямо как в детстве, когда они затевали шалость на двоих, а Лю Цингэ стал уже слишком серьёзным, чтобы присоединяться к ним, — и, чуть откинувшись назад, чтобы взглянуть своей ноше в скрытое вуалью лицо, важно произнёс: — Сейчас не беспокойся, шимэй, но в будущем не будь как я и не болтай лишнего. Учись у своего старшего брата и помни: тебе дано два глаза и два уха, чтобы больше видеть и слышать, но один рот, чтобы меньше говорить. — Не пугай её, — с тихим рыком потребовал Лю Цингэ и постарался забрать сестру с чужих рук, но ему не позволили, прижав притихшую Минъянь к себе. — Ну-ну, ты же не хочешь, чтобы тело твоей сестры обрело такое же украшение, как и у меня? — вкрадчиво спросил Хэ Син и положил ухоженную руку себе на грудь.       Прямо поверх печати Сомкнутых уст, что выжгла его плоть до костей. — Ты ведь даже не сумеешь сформировать золотое ядро, пока не избавишься от печати, — глухо напомнил никак не способный прийти в себя Лю Цингэ и со второй попытки смог забрать устроившуюся у него на руках Минъянь, а очаровательно улыбнувшийся Хэ Син с лёгкостью согласился, словно речь шла о сущей мелочи: — Я знаю. Поэтому мне нужно очень хорошо работать.       Дождавшись, пока спущенная с рук сестра не убежит за неслучайно выроненной Лю Цингэ ветвью мэйхуа, он, не рискуя говорить о подобных вещах рядом с Минъянь, пытливо глядя в лицо с заострёнными чертами, больше не кажущееся таким родным, как прежде, лишь предупредил: — Твоя пушистая лисья морда скоро перестанет помещаться за детской маской. Подыщи другую.       Но уже возвращающаяся Минъянь его всё равно услышала: — Чья морда, гэгэ?! — Ничья! — крикнул Лю Цингэ в ответ.       Прибежавшая с цветочными веточками в охапке Минъянь заозиралась, тогда как получивший возможность сбежать Хэ Син мило и бегло попрощался, игриво махнул пальчиками и был таков — только подол с меховой оторочкой хвостом мелькнул за деревьями. От бессильной ярости Лю Цингэ грохнул кулаком о ствол дикой сливы!       Привыкшая к чужой злости и никак не способная угомониться Минъянь продолжила канючить: — Ты сказал, чья-то пушистая морда, ну чья, гэгэ? К нам забежал зверёк?       Ага. — Песец. — Ой, как здорово! — хлопнула Минъянь в ладоши, заставляя тяжело дышащего Лю Цингэ с трудом разжать сведённый судорогой кулак.       Здорово. Не то слово.       Именно из-за подобного прощания Лю Цингэ меньше всего ожидал встретить Хэ Сина этим же вечером в павильоне Вэньчан.       Стоя в протопленной гостиной в серо-зелёном шерстяном дасюшэне на вате, охристом ханьфу и домашних туфлях, Шэнь Цзю рассматривал в руке полусгнивший стебелёк хризантемы, на котором держалась хрупкая шапочка жёлтого соцветия. Гладко расчёсанные волосы были убраны в низкий хвост вышитой лентой. — Шиди Лю, этот Шэнь уж подумал, что дороги к моему дому замело метелью, — приветствовал он сбросившего полушубок на ближайшую плоскость Лю Цингэ, а тот вперился взглядом в гостя.       Примостившийся за столом уже в более неформальных одеждах Хэ Син бесстыдно попивал чай, благонравно сидя с ногами на стуле и поглядывая то на разувающегося пришедшего, то на расслабленного и по-домашнему просто одетого старшего адепта своего пика.       Пользуясь моментами, когда Шэнь Цзю на них не смотрит, они обрывисто перебрасывались репликами: — Разве я не говорил — прекрати вредить своему брату и верни наложнице настоящий пояс. — Кто ты такой, шиди, чтобы приказывать мне? — не остался в долгу Хэ Син. — Мой старший адепт? Или глава моего клана? — Хочешь, чтобы вместо меня это сказал Шэнь Цинцю? — А это ему надо?       Шэнь Цзю что-то заметил, и не сумевший вовремя найтись с ответом Лю Цингэ лишь глянул на нежеланного гостя выразительней. Хэ Син сюрпнул чаем. Тяжко вздохнул. И демонстративно обратился к помрачневшему Шэнь Цзю с незначительным вопросом. — Это может подождать сутки до нашего возвращения в школу? — нехотя уточнил тот, теребя жухлые лепестки и переводя подозрительный взгляд с одного из них на другого. — У меня остался последний день отдыха, и, честно, я не желаю думать ни о каких вопросах важнее того, в какую вазу поставить цветок.       В какую вазу. Поставить. Цветок?       В мире продолжает твориться неразбериха, его самый доверенный человек творит не пойми что за спинами всех, а он всерьёз решает вопрос о вазах?! — Ну так в какую? — абсолютно спокойно повторил вопрос Шэнь Цзю. — В фарфоровую узкую, фарфоровую круглую или из керамики с узором глазурью?       Хэ Син, первоначально помахав рукой и тем самым привлеча внимание глухого, молча указал на керамическую вазу и потом уверенно озвучил: — Они прекрасно будут гармонировать.       Осознав, что никто сейчас не желает загружать мозг, уже в который раз отказавшийся присесть Лю Цингэ тоже привлёк внимание глухого привычным жестом и, мотнув подбородком на хризантему, нехотя уточнил: — Откуда? — Мы с Хэ-шиди до обеда гуляли по саду, и он заметил цветок на одном из кустов, — спокойно пояснили ему, приложив пальцы к подбородку и всерьёз решая дилемму с наиболее подходящей вазой.       И правда, что может быть важнее. — Живучий цветок, — при возможности озвучил самые подходящие из своих мыслей Лю Цингэ, увидев в ответ задумчивый кивок. — Когда хочешь жить, перенесёшь самые страшные морозы, — подтвердил Шэнь Цзю и всё же поставил цветок в выбранную Хэ Сином вазу, одновременно цитируя что-то из незнакомой книги: — Юань Чэнь верно писал: «Хризантемы, расцветающие холодной осенью, не боятся непогоды и злых ветров. Удивительный пример силы и упорства».       Повернувшись спиной, он вышел в коридор и там обратился к служанке с требованием наполнить свежей водой выбранную вазу. Пользуясь моментом, Лю Цингэ обратился к подъедающему фрукты с блюдца Хэ Сину, нависнув над столом: — Так ты не собираешься менять фальшивый пояс на настоящий? И Шэнь Цинцю о своих планах говорить не собираешься?       Поставив брови домиком, переставший жевать паршивец аккуратно выглянул из-за его плеча и, убедившись что их диалог останется незамеченным для продолжающего стоять в коридоре Шэнь Цинцю, культурно вынул изо рта косточку. Взгляд наглых глазищ ясно давал понять, что в молчанку их владелец собирается играть до последнего, и верно: — Молодой мастер ясно дал понять — он не желает отягощать себя излишними заботами.       Лю Цингэ сжал кулаки. Дать бы ему в челюсть!..       Сунув в рот ещё кусочек ананаса, Хэ Син всучил ему в руки две фарфоровые вазы и заявил: — Унеси лучше, чего им на столе стоять, давай-давай! — замахал он руками, подгоняя. — А начнёшь болтать лишнего, только хуже сделаешь. Или хочешь посмотреть, как молодой мастер снова сляжет с сердцем? Я вот не хочу. — Твой старший брат доверяет тебе, — не дал Лю Цингэ уйти от ответа. — Шэнь Цинцю доверяет тебе! — Я знаю, — с привычной простотой подтвердил Хэ Син и, вытянувшись вперёд, так что получалось кожей ощутить дыхания друг друга, даже не понижая голоса, шёпотом признался: — Доверие, шиди, — очень сложная вещь.       Внезапно замычав, он закашлялся от пошедшего не тем горлом ананасового сока: — Он возвращается, отойди в сторону, вазы ещё эти, да отойди ты! И веди себя естественней.       Лю Цингэ вынужденно шагнул назад. Смущённо вытерев губы тряпочной салфеткой, лежащей на столе, продолжающий кашлять Хэ Син с совершенно иным выражением лица пояснил вернувшемуся с наполненной вазой Шэнь Цзю, мол «подавился, а шиди Лю хотел побить по спине, но он ведь так побьёт, что весь дух выбьет». Всё заметней мрачнеющий от их разговоров за его спиной Шэнь Цзю перевёл пристальный взгляд на пристыдившегося Лю Цингэ, который так и продолжал стоять с вазами в руках.       Нужно было сказать. Дать понять.       Позволить Шэнь Цзю усомниться в ставшем близким человеке.       Или послезавтра же сказать о происходящем Ван Иляну. Он горный лорд — пусть отвечает за выучку своих подопечных. — Нечего болтать с набитым ртом, — в итоге озвучил Лю Цингэ, подтверждая чужую отговорку и давая Шэнь Цзю успокоенно поставить цветок на стол.       Не говоря больше ничего, он дошёл до коридора, чтобы всучить ненужные вазы едва успевшим спохватиться служанкам в руки. Меж тем Хэ Син уже с лёгкостью начал светскую беседу: — Всё-всё, не надо воды, я уже в порядке, откашлялся. Я вот что сказать хотел, Шэнь-сюн у тебя потрясающий ремонт! Очень современный, я уговариваю старшего брата сделать у нас в поместье такой же, но он противится. Где ты заказывал обивку на это кресло? Покажешь другие комнаты, я та-ак хочу всё посмотреть!       Не ставший противиться Шэнь Цзю жестом гостеприимного хозяина пригласил гостящего друга наверх, давая этому хитрецу уйти. Смотрящий им вслед Лю Цингэ предпочёл остаться внизу. С Хэ Сином он ещё поговорит — дождётся, когда вокруг никого не будет и этот хвостатый не сумеет сбежать от разговора.       Слушая восторженные восклицания и вторящие им сухие ответы, произнесённые бестелесным голосом, он огляделся. Начавшееся лет десять назад похолодание климата привело к тому, что жизнь на нулевом уровне с «чистым горизонтом», когда все перемещались по дому на корточках или ползком, сидели на циновках и тюфяках, работали и принимали пищу за низкими столиками и хранили вещи в плоских сундуках да ларях, стремительно уходила в прошлое.       В современных домах появились высокие столы. Стулья. Кровати на ножках. Если прежде подобная мебель была прерогативой любящей экзотику верхушки общества, то теперь она начала уходить в народ и наполняла свежеотремонтированный и меблированный павильон Вэньчан. Единственное: в домах старого уклада, до которых дошли веяния моды, мужчины сидели на стульях с ногами под собой, как сидели бы на циновке, ибо сидеть с болтающимися ногами виделось верхом неприличия, тогда как женщины семейств продолжали располагаться на полу.       Помимо исключительной современности, обстановка в павильоне царила мало кому позволительная: меблировку здесь в большинстве своём составляли предметы интерьера, подаренные Шэнь Цинцю при становлении старшим адептом пика, о баснословной дороговизне которых уже ожидаемо растрезвонили по всему Янчжоу. Сведения распространили слуги — больше было некому. Всех их подбирал всерьёз озабоченный безопасностью своего наследника Ван Илян, и Лю Цингэ мог не опасаться: убранство павильона и сведения о любви молодого господина Шэня к живописи и прогулкам в закрытом от посторонних саду являлись единственными просочившимися в люди.       Спускающийся по лестнице Шэнь Цзю негромко бурчал, кажется упрекая Хэ Сина в разговорах за его спиной. Где-то сегодня уже слышавший этот тон Лю Цингэ сначала смутился, ведь также укорить стоило и его, потом задумался, но на восклицании Хэ Сина только покачал головой: — Ну не ворчи, как дед, Шэнь-сюн! Давай лучше займёмся хризантемой, она же вот-вот опадёт.       Шэнь Цзю согласно подошёл к столу и, обведя пальцем вокруг грязно-жёлтого цветка, едва-едва коснулся вялых лепестков, проводя сквозь него тонкую струйку своей ци и приговаривая: — Одиночество и спокойствие, сила духа перед лицом жизненных невзгод и приближающейся зимы — это символ нарождающейся инь.       Оживающий прямо на глазах цветок наливался всё более насыщенным цветом, полусгнившие листики расправлялись и зеленели, чернеющий ствол крепчал, и вскоре в вазе стоял пышный цветок золотой хризантемы, любуясь которым Шэнь Цзю задумчиво касался бесчисленных лепестков, так что на столешницу опал лишь один, подобный кусочку золотой фольги, тогда как любующийся на самого Шэнь Цзю Лю Цингэ боялся даже помыслить о том, чтобы коснуться его.       Может, хоть края одежд, пряди волос — словно лепестков у хризантемы?.. Теперь Лю Цингэ хотя бы не будет бояться сломать его неловким прикосновением.       Несмотря на произошедшее в княжеской резиденции, за дни нахождения в Янчжоу Шэнь Цзю стал выглядеть значительно здоровее. Он больше не морщился и не касался головы в приступе боли, не виделся обессилевшим от усталости, разбитым, не падал в те жуткие голодные обмороки, так напугавшие в своё время Лю Цингэ, и даже не кашлял, хотя на улице царили морозы. Не жаловался на сердце и прекратил бесконтрольно потирать его, как было в первые дни после неожиданного для всех приступа.       Из внешности прошла та нездоровая костлявость, сменившись худобой; прежде впалые и потухшие от непроходящей усталости глаза уже не казались провалившимися в череп, и, пускай синяки под ними никуда не ушли, они уже не были столь пугающе чёрными. На щеках часто играл морозный румянец, и кожа из бледной стала выглядеть просто светлой. Из взгляда пропала тревога и гнетущая работа мысли, из поз — напряжение, из жестов — взвинченность.       Отдых пошёл Шэнь Цзю на пользу, и сейчас, безмятежный, такой отдохнувший, в своих охристо-зелёных одеждах он и правда был подобен распустившемуся наперекор зиме цветку — не сливы. Хризантемы.       Шэнь Цинцю не зря звали экзотическим цветком хребта Тяньгун.       Цветок… Какая же глупость — Шэнь Цинцю был много большим, нежели красивым цветком. «Аномалия мира заклинателей», как его звали иные, — это уже было ближе к истине.       Всё, за что он брался, горело в нежных руках, этот невероятный человек был великолепен во всём! Бесчисленное множество талантов Шэнь Цинцю заставляло Лю Цингэ благоговеть перед ним, смотреть потрясённо, желать воспеть в веках!.. но понимать, что не способен. Удел его — лишь молчаливо восхищаться и следить со стороны.       И Лю Цингэ было страшно.       Шэнь Цинцю был умён. Нет, даже не так!       Его небрежная гениальность потрясала воображение, но не меньше непонимания вызывала его полная погружённость в себя. Юэ Цинъюань однажды между делом сказал, что шиди Шэнь живёт в своём принадлежащем ему одному мире, — и более точных слов Лю Цингэ подобрать не мог.       Признанно лучший демонолог последнего века, талантливый живописец и каллиграф, учёный-книжник, способный по памяти пересказать любой трактат от корки до корки и объяснить заложенный в словах смысл, хитроумный стратег — он не видел и не знал того, что происходило вокруг него. Не обращал ни малейшего внимания на сплетни и пересуды, на хвалу и осуждение! На упрёки. Попытки навредить. Попытки понравиться.       Будущий лорд Цинцзин действительно жил разумом в своём возвышенном мире, и нигде его мирское воплощение не казалось на своём месте, как в сени бамбуковой рощи, среди пыльных свитков и на террасе с пиалой чая или кистями.       Не от мира сего…       Опустившийся подле Хэ Син подпёр щёки кулаками, проследил за взглядом Лю Цингэ, что неотрывно следил за хлопочущим с золотым бутоном Шэнь Цинцю, и тихо произнёс: — Не сердись так на меня. Лучше скажи, ты когда-нибудь слышал романс Ли Цинчжао «Строфы из гранёной яшмы»? Нет? — заметил он движение головой и начал острыми ногтями отбивать переливчатый ритм о тонкий край нефритового блюда. — Тебе понравится: О, хризантема, осени цветок… Твоя листва — из яшмы бахрома — Свисает над землёй за слоем слой, Десятки тысяч лепестков, Как золото чеканное горят! Твой гордый дух, вид благородный твой О совершенствах доблестного мужа Мне говорят.       Хризантема — точнее не скажешь.       И гордый дух, и благородный вид — всё «да»! Всё так…       Цветок уединения и творчества. Цветок силы духа. Гордая в инее, сколь стойкая, столь же и хрупкая — Лю Цингэ бы оградил его от всех ветров и ударов! От всех невзгод! Он встал бы спиной перед Шэнь Цзю, чтобы иметь возможность завороженно наблюдать за творениями его гения. — Пусть утопает мэйхуа в цветах, И всё же слишком прост её наряд. О, хризантема, ты не щадишь нисколечко меня! Так щедро разливаешь аромат, Рождая мысли грустные о том, Кто далеко!       Перезвон нефрита медленно затихал, и песня, казалось, льющаяся из глубины сердца Лю Цингэ, умолкла, ведь певший её мелодичный голос говорил не его словами о его помыслах.       Лю Цингэ не умел говорить красиво. Он не был поэтом, он не умел слагать стихи, петь романсы, но!..       Если бы у него спросили, он бы тихо ответил, что Шэнь Цзю величав, как глубокая и широкая река, и наружность его, как высокие горы, была недоступной какой-то…       Так восхищаются вознёсшимися.       И Лю Цингэ бы поверг Небеса, обрушил их на землю, если бы узнал, что Шэнь Цинцю не обретёт места в сонме небожителей!       Если Шэнь Цинцю недостоин вознестись на Небеса — быть там недостоин никто.