Беззвучный режим

      План Юэ Цинъюаня исполнялся без осечки. Лишь узнав о том, что в доме Дикой сливы прошло тайное собрание горных лордов, он отправил птицу-посланницу Прислужнику и поспешил на пик Цяньцао. — Не время спать, — громко произнёс он, войдя в покой, где лечилась Цзюань.       Хлопнул дверью. Ресницы непозволительно медленно идущей на поправку женщины тяжело поднялись. — О чём речь? — сипло ото сна спросила она, с трудом подтягивая тело на руках и садясь.       Растрепавшиеся серые волосы торчали во все стороны, но, наконец очнувшись, Цзюань начала приглаживать их. Сев на край её кровати, Юэ Цинъюань с улыбочкой пояснил: — Госпожа-основательница Сяньшу узнала тайну зачатия своего первенца. Лорд Бай признал, что подлинное вино Материнского сердца хранится у него. Говорили и о тебе.       Бледное от болезни лицо Цзюань оцепенело.       Не успел Юэ Цинъюань открыть рот, чтобы продолжить свою речь, как в комнату просунул голову подговорённый молоденький целитель: — Благородная супруга, там на террасе ожидает возможности нанести визит ваш муж.       А он примчался даже раньше, чем Юэ Цинъюань рассчитывал. — Я передал ему, что вы уже полностью выздоровели и можете вернуться домой, — думал, что обрадовал сбледнувшую Цзюань целитель и, глянув на старшего адепта Цюндин, угодливо уточнил: — Мне его сразу позвать или попросить подождать? — Как видите, я разговариваю с дашисюном Юэ, попросите зайти позже, — выдавила из себя Цзюань, но, стоило целителю скрыться с глаз, с мольбой посмотрела на мягко улыбающегося Юэ Цинъюаня. — Я не хочу возвращаться к мужу, — прозвучало искреннее и доверительное. — Что уж я тут поделаю, — пожал он плечами.       Глядя в лицо Цзюань, на котором читалась тоскливая обречённость, Юэ Цинъюань заманчиво и великодушно предложил: — Я могу прогнать его. Твоего мужа. Хочешь?       Теперь, когда ему было известно не только о слепой любви Цзюань к своему сыну, но и о её трагическом браке, управлять ей стало ещё проще. А управлять полезными людьми — очень выгодное дело. Поэтому, видя медленный, не совсем уверенный кивок Цзюань, которой по правде было некуда деваться, на раздавшийся вскоре из-за двери вопрос: — Вы позволите? — он уверенно крикнул: — Да!       Вновь вошедший целитель обратился к Цзюань с упрёком: — Благородная супруга, что же вы? Старейшина специально прибыл, чтобы забрать вас после выздоровления. Я не могу лгать ни вашему мужу, ни дашисюну Юэ, — забегали глаза целителя, — вы достаточно здоровы, чтобы вернуться домой. — Благородная супруга действительно плохо себя чувствует, ей стоит остаться на Цяньцао, — ответил вместо неё Юэ Цинъюань и, слыша робкое: — Но как же… — так и не успел ответить.       В комнату вошли с громким и злым окриком: — Цзюань!       Услышавшая своё имя женщина едва не подскочила, устремила взор к дверям, в проёме которых встал её муж. Юэ Цинъюань скосил взгляд на одетого с иголочки старейшину Цюндин. Не красавец и не урод, он обладал статью облечённого властью человека и его же недовольством.       Прекрасно зная, кем является его супруга и получив внезапную весть о её попытке бегства, старейшина беглым взглядом убедился в здравии Цзюань и нервно потребовал: — Мне сообщили, что ты полностью выздоровела. Идём домой, — но женщина продолжила сидеть, судорожно вцепившись пальцами в край одеяла. — Ваша жена была тяжело ранена, — обозначил своё присутствие Юэ Цинъюань. — Несмотря на исцеление, она всё ещё слаба. К чему эти крики?       Старейшина Цюндин взглянул на него с раздражением, но без презрения, с одним лишь непониманием, известна Юэ Цинъюаню подлинная личность обсуждаемой особы или же нет. Старший адепт Цюндин, не давая на этот вопрос ответа, добавил с укором: — Мне сообщили, что вы впервые навестили свою супругу, — заставил он мужчину задохнуться от возмущения. — И это, несмотря на случившийся выкидыш. Думаю, вам, как заботливому и осморительному мужу стоило в первый же день отправиться на земли, где я обнаружил вашу жену, чтобы принести сюда мёртвые тела её обидчиков и принять активное участие в розыске дев Сяньшу. Тем самым вы исполнили бы свой супружеский долг и долг перед школой.       Метающий гром и молнии взгляд оболганного старейшины не смутил Юэ Цинъюаня, равно как и угрожающе прозвучавшая реплика: — Цзюань, зачем ты лжёшь и вынуждаешь дашисюна тратить своё драгоценное время на возню с собой? Зачем просишь его о мести за себя и свою глупость? Думаешь, ему нечем заняться?       В два шага преодолев покой, он, желая очистить своё имя и не допустить того, чтобы жена наболтала что-нибудь ещё, прорычал: — Я справлялся о твоём самочувствии каждый второй день. Ты полностью здорова. Что же до детей, — угрожающе снизил он тон, — уверен, их у нас ещё будет очень и очень много.       Крепко уцепившись за женское предплечье, он в порыве злости потащил жену на себя, заставил её, оступившись, кое-как сползти с кровати и, часто перебирая босыми ногами по полу, залепетать: — Я даже не одета!.. — Тебе не в новинку.       У Юэ Ци от подобной прямоты дёрнулся уголок губ. — Да как я в таком виде людям покажусь?! — возмутилась одетая в одну лазаретную сорочку Цзюань.       Истерично выдирая руку из хватки возненавидевшего её с годами мужа, который десятилетиями использовал её для увеличения собственной силы, она добилась лишь того, что её с силой схватили уже за плечо. Молча наблюдающий за развернувшейся сценой Юэ Цинъюань мог лишь представить, что за мысли роились в голове старейшины Цюндин, пока он смотрел в упор на жену-шпионку, чтобы прочесть в её испуганном, полном ненависти взгляде всё то, что она боялась высказать. Её судьба после возвращения в мужнин дом была незавидна и это не скрывали: — Уймись, — наконец тихо пророкотал старейшина и, понимая, что правда о его жене уже всплыла наружу, сказал прямо: — Иначе вернёшься сюда уже завтра. Тут всем известно, какова ты, не строй из себя невинность.       И тогда обернувшаяся Цзюань посмотрела на Юэ Цинъюаня так жалобно! Так моляще! — Оставь жену и уходи.       Старейшина замер, так и держась за ручку двери. Не сразу поднял взгляд, а, взглянув на своего старшего адепта, сухо произнёс: — Я понимаю, что вами движет, дашисюн, но не верьте Цзюань. Не верьте ни её словам, ни жестам, ни взглядам, — не меняясь в лице, перечислил он. — Эта женщина лжёт, как дышит. Боль заставляет её врать лишь искусней. Лишь в одном она хороша, — грубо намекнул он, отчего у Цзюань затряслись губы. Она дёрнулась! — Откуда тебе знать, что мною движет, — без лишних эмоций и уважения ответил Юэ Цинъюань. — Твоя жена с тобою не пойдёт.       Старейшина нехотя разжал пальцы — едва лишь хватка ослабла, Цзюань отскочила! В два прыжка достигла Юэ Ци, спряталась ему за спину. — Вам ведь прекрасно известно, кто эта женщина, — с непониманием зло произнёс её муж, выпрямил спину. — То, что она до сих пор в школе, опасно для каждого из нас. — Она всё ещё адептка Цанцюншань, ваша жена и мать ваших детей, — напомнил Юэ Цинъюань. — Она никогда не являлась адепткой нашей школы, иначе бы не предавала из раза в раз, — отмахнулся старейшина. — То, что она — моя жена, позор на моё имя. Что же до моих детей, спасибо Небу, у них иные матери. Дети же от Цзюань мне ни к чему. У гнилого древа не бывает ароматных плодов.       Цзюань тяжело задышала за спиной.       Продолжая по давно выработавшейся привычке слегка улыбаться, Юэ Цинъюань железным тоном велел: — Тебе уже отдан приказ. Исполняй.       Лишь когда разгневанный старейшина удалился, громыхнув дверью, Цзюань обратилась к Юэ Цинъюаню: — Зачем вы дали ему это задание? Найти моих обидчиков. Он же когда вернётся… — запнулась она. — Изобьёт тебя сильней прежнего? Возьмёт силой? — предположил повернувшийся у ней Юэ Цинъюань. — Этого боишься? Не бойся, — улыбнулся он куда шире и искренней и помог дрожащей от пережитой встряски женщине опуститься на кровать. — Муж тебя больше пальцем не тронет. Уверяю. У него больше не будет на тебя никаких прав. — Вы позволите нам развестись? — с толикой нежданной и восторженной наивности предположила Цзюань, закуталась в одеяло, на что Юэ Цинъюань мягко покачал головой.       Ну что за прелесть. — Вдовой тебя сделаю. Так надёжней.       Кажется, такого поворота событий ну никак не ожидали.       А зря — жизнь Цзюань стоила больше, чем жизнь её мужа. Согнув ноги в коленях и подтянув их к ещё округлому после выкидыша животу, пойманная шпионка с подлинной робостью от осознания возможных последствий, пробормотала: — Дашисюн Юэ… — Можешь звать меня просто Цинъюань, — дозволил он и положил ладонь на женское колено поверх одеяла.       Глядящая на это, действо, как на рывок змеи, Цзюань поначалу не подавала виду, что что-то не так, но когда ладонь огладила колено и сжалась посильнее, сглотнула. — Цинъюань, ты хоть понимаешь, чего хочешь? — осипшим голосом обратилась к нему Цзюань в тщетной надежде отговорить от задуманного. — У меня было столько мужчин, сколько звёзд на небе. Я множество раз делила подушку с главой Цветочного дворца. Будучи ученицей Сяньшу, я была близка с адептом Цзуйсянь. — Необычный выбор. Очень… о многом говорит, — огладил женское колено Юэ Цинъюань и повёл раскрытой ладонью вверх по бедру, обхватил ногу значительно крепче. Велел: — Продолжай. — Я замужем. Была. Пока ещё замужем, — поняла, что поторопилась Цзюань и продолжила: — У меня сын — твой ровесник. И сын этот не от мужа. И другие дети далеко не всегда были зачаты от мужа.       Одеяло, собираясь складками в его ладони, неспешно соскользнуло с полунагой женской груди, поползло по животу.       Вцепившаяся в него, как девственница в исподнее, Цзюань выглядела до смерти перепуганной. Казалось, она сейчас предпочтёт вновь встретиться с мужем или с отрядом демонов, а то и с Лао Гунчжу, но только не сидеть тут сейчас с ним в запертой комнате и наивно рассказывать, что она неподходящая для него пассия ввиду того, что трахал её чуть ли ни каждый, кому не лень.       Наверное кого-то эти слова и правда могли отвратить, но не его. Юэ Цинъюань испытывал огромную слабость к падшим женщинам — что-то в их покорности и потасканности влекло его нездоровое желание властвовать над чужой жизнью.       Юй являлась его идеалом — воспетым и им же убитым.       Юй была его слабостью, и это пугало. Страх в принципе был стержнем их отношений — её страх перед ним, его страх перед ней.       Юй умерла — он поторопил её смерть. С ней умер и его страх. — Люблю опытных женщин. Они знают что и как делать в постели, — прошептал он, откидывая одеяло прочь и не давая шанса по-девичьи тоненько взвизгнувшей Цзюань выскочить из койки. Придавил подол её сорочки, нависая сверху и ярче чувствуя запах лечебных мазей.       Без кричаще-модного макияжа и аляповатых нарядов, вычурной причёски и оригинальных украшений он мог сосредоточиться и без труда разглядеть её лицо блудницы. Мог оценить изгибы тела — и пускай на нём было достаточно шрамов, это всё мелочи.       Юэ Цинъюаня привлекали не девочки и не юные девушки, а женщины, подчас даже старше его самого. Женщины со сформированным телом, крепким и ладным, чтобы касаться и всей ладонью чувствовать обширные упругие формы, чтобы руки скользили и не встречались друг с другом то и дело, чтобы мягко касаться и мягко лежать. Чтобы взглядом съесть хотелось, чтоб румянец цвёл и взгляд горел. Чтоб на ней если не поле вспахать можно было, то саму её не один час объезжать можно было, а не бояться томного обморока.       Чтоб баба так баба!       Цзюань к «упряжи» была привычной и переседлать её труда не составит. Да и хороша она, действительно в его вкусе — на девчонку совсем не похожа, а без пышной юбки жуцюня, скрадывающей все рельефы тела, стали видны и в меру широкие бёдра, и слабо очерченная талия, и высокая грудь вечной девственницы. Ноги у неё стройные и крепкие, скользил он взглядом по голым икрам и ступням.       А вот чего он никак не ожидал, так это смачной пощёчины.       Потрясённо держась за горящую щёку, Юэ Ци вытаращился на Цзюань, а та неожиданно закричала: — Убирайся! Вон! Вон!!! Слышишь?! Ай, хорош! — захлебнулась она словами. — Что смотришь?! Глаза таращишь! Ещё лучше на мне будешь, когда изо рта слюни потекут, и ты глаза перекосишь, и начнёшь захлёбываться, и хрипеть, и сопеть мне прямо в лицо! Такой же! Ты такой же, как и все!       Слёзы брызнули из её глаз! — Цзюань, ну ты что, тише, — успокаивал он трепещущую в его руках женщину, чьи глаза то и дело вспыхивали, словно грозовое небо.       Что за натура! — Пусти меня, ты такое же мужичьё, как и прочие, даже хуже! От мужа спас, да?! Хочешь, чтобы я из благодарности перед тобой в лепёшку расшиблась, чтобы я как верёвка растрепалась! — забилась она в его руках, как рыбка в сетях. — Чтобы уже от твоей мерзкой любви у меня глаза на лоб полезли!       Ну всё, довольно. — Я не стану принуждать тебя к близости, — дал он зарок и крепко прижал к себе мелко дрожащую Цзюань. — Не желаешь, я даже настаивать не примусь. Твоё тело — не моя цель, — отодвинулся он от дышащей ртом женщины, которая так и рухнула на перьевую подушку, уже невесть чего себе напридумав.       Набросив на её стройные голые ноги одеяло, он услышал нервное: — Т-тогда ч-чего вы, ты хочешь? — Я не хочу, чтобы за своё спасение ты просто ублажила меня в постели, Цзюань, — дал он понять, что рассчитывает на куда большее, но не стал озвучивать пока ещё смутную свою фантазию, в вместо этого спросил в ответ: — У тебя есть мечта?       И не ждал он ответа, хотя и получил его: — Я детей хочу, — честно сказала Цзюань, глядя ему прямо в глаза. — И семью. И чтобы больно не делали. Не смотрели, как на вещь, и ноги силой не раздвигали. — Неужели ты мечтаешь о любви? — так понял откровенно удивлённый услышанным Юэ Цинъюань. — Что мне эта любовь? — фыркнула Цзюань, но быстро унялась. — Я говорю «чтоб не били и детей воспитать позволили», а ты про любовь какую-то, — и, повернув голову в сторону окна, добавила тоскливо: — Не нужна мне любовь. Не умеют мужчины любить. Звери вы все. Твари вы.       Не желая портить свой план в самом зачатке, Юэ Цинъюань покорно убрал руки. — Пусть будет так. Если я пообещаю однажды исполнить твою мечту, ты позволишь мне спасти твою жизнь не только от мужа, но и от гнева горных лордов? — задал он вопрос и, читая в глазах собеседницы её мысли о том, сколь глуп прозвучавший вопрос, добавил: — Обещаю, тебе не придётся расплачиваться ни свободой, ни своим телом, ни здоровьем, ни жизнью, свободой, телом или здоровьем своего сына, — дал слово Юэ Цинъюань. — Или прежде я не исполнял наших сделок? — Исполнял, — негромко подтвердила взявшая себя в руки Цзюань, которой уже было известно о благополучном выздоровлении и возвращении Хэ Сина в школу.       Она не допытывалась, какова будет цена обещаного, хотя явно понимала, что низкой она быть никак не может. Несмело произнесла, опустив взгляд: — Прости мне эту выходку, я от страха чуть не лишилась рассудка. Я вверяю свою жизнь в твои руки, Цинъюань. Помоги мне… пожалуйста.       Вживую молящий женский голос прозвучал даже лучше, чем в его фантазиях. — Раз так, не тревожься понапрасну и будь готова к завтрашнему дню, — довольно упёр Юэ Цинъюань руки о бёдра и поднялся с постели.       В следующий вечер пик Цюндин огласили рыдания!       Душераздирающе плачущая женщина пыталась броситься грудью на гроб, пока удерживающие её сёстры по школе верещали: — Шицзе, умерь свою скорбь! — но Цзюань оставалась безутешна. — Пустите меня! — билась она, словно в припадке. — Позвольте уйти вслед за мужем! За мужем, отдавшим жизнь ради меня! — восклицала она и слёзы ручьями катились по её щекам.       Стоящая неподалёку Саният Илэ чуть кривила губы: она прибыла на пик Цюндин с просьбой пообщаться с Цзюань, но Юэ Цинъюань, попридержавший весть об убийстве мужа той, дал знать о случившейся трагедии в нужный момент. Какие бы вопросы ни желала задать Саният Илэ, им теперь не было места. Цзюань скорбела. Её воздетые к небу руки складывались в жесте мольбы: — О небо, за что ты столь бездушно? — вопрошала она, добившись того, что даже вечно холодное лицо Саният Илэ смягчилось в сочувствии.       Юэ Цинъюань только диву давался. Игра Цзюань была на высоте — она поистине в совершенстве освоила искусство бессмертных красавиц. Она чтила память своего мужа горючими слезами и тяжёлыми страданиями и её горю было невозможно не поверить. — За какие грехи оставляешь меня одну в мире, где больше нет его?! За что оставил меня безутешной вдовой, вдовою бездетной! — воскликнула молодая вдова в конце и осела в красивом обмороке. — Цзюань-цзе!!!       Бросившиеся к ней девы Сяньшу встревоженно щебетали и наперебой звали целителей. Лишившуюся сознания вдову унесли в целебный покой. С трудом держащий лицо Юэ Цинъюань в мыслях посмеивался. Ну что за женщина! Что за женщина, право…       На следующее утро он, как сопереживающий шисюн, встретился с успевшей облачиться в траурные одежды вдовой наедине с Ци Цинци и, с трудом поймав пустой взгляд красных глаз, мягко посетовал: — Потеря мужа — тяжелейшая потеря для женщины. Добродетельная жена должна всегда следовать за мужем, но не забывайте, в первую очередь вы адептка школы Цанцюншань, — аккуратно напомнил он промокнувшей вновь полившиеся слёзы вдове. — Ваше Небо всё ещё живо, поэтому и вы не должны думать о смерти. Чтобы скорбь в вашем сердце не заставила вас расстаться с жизнью, я прошу вас отбыть в монастырь. — Разве сестрице Цзюань не стоит нести траур в одиночестве? — аккуратно напомнила Ци Цинци о традициях, с сочувствием поглядывая на безутешно льющую слёзы вдову, на что Юэ Цинъюань покачал головой.       Несение траура по мужу подразумевало трёхлетнее уединение в бамбуковой хижине, сон на голой земле, длительные голодания и моления о душе усопшего. Идеальная мишень — одинокая, ослабленная, в безлюдном месте. — Госпожа Цзюань недавно была серьёзно ранена, она потеряла ребёнка от столь безвременно покинувшего её мужа, — с укором напомнил он смутившейся Ци Цинци и глубокомысленно сложил руки за спиной. — Несение траура подорвёт её здоровье. В монастыре в молениях о спасении души своего мужа и очищении его кармы она изживёт свою скорбь. — С этим сложно поспорить, — дипломатично согласилась Ци Цинци, но горячая кровь взыграла в ней, требуя выхода со словами: — Однако монашество — не слишком ли это? — Думаю, шимэй Цзюань сама должна принять решение, — прекратил саму возможность спора Юэ Цинъюань.       Тихо всхлипнув, прижимающаяся к гробу вдова плачущим голосом прошептала: — Я не могу представить свою жизнь без него. Он затмевал для меня солнце, сестрица Цинци, — вложила она наверняка драматично холодные руки в ладошки встревоженно подошедшей старшей адептки. — Моё сознание мутится, я желаю лишь покоя для него и для себя, — смотрела Цзюань оленьими глазами, полными слёз. — Есть лишь одно место в Срединном царстве, где молитвы достигают Небес, так позвольте мне удалиться в него на приличествующий трауру срок.       Так, безутешным оплакиванием погибшего супруга Цзюань наглядно показала, что ничто не сможет утешить её после понесенной невосполнимой утраты. У Ци Цинци не оставалось ни моральной, ни законной возможности отказать.       Лично провожая вдову в её новую обитель и сидя напротив тревожно поглядывающей в окно Цзюань, Юэ Цинъюань убеждающе произнёс: — За стенами монастыря Чжаохуа тебя не решится тронуть даже лорд Ван. Для Госпожи-основательницы Сяньшу монастырь располагается слишком близко к Цветочному дворцу. Лао Гунчжу о том, что ты выжила, ещё не знает. Даже я не смогу там тебе навредить, — не преминул он заметить. — Под защитой великого мастера Учэня ты будешь в полной безопасности. — Я понимаю это умом, — тоскливо протянула вдова, глянув на него уже давно высохшими глазами, — но я всегда предпочитала молитвенникам живую беседу.       Пальцы вдовы смяли подол траурно-белого рубища. Бесцветная хламида, белое покрывало на голове, под которым виднелись распушенные пряди слово поседевших волос, отсутствие косметики на лице, превращали и так нечитаемый облик Цзюань в бесформенную и бесцветную массу — лишь глаза выделялись на общем фоне.       Осознав, что пробить сеть над повозкой у неё не выйдет, пытавшаяся отвлечь его разговором Цзюань оттопырила нижнюю губу, словно капризный ребёнок, и посетовала: — Я слишком молода для участи трудницы. — Разве? Мне казалось, твои годы можно называть почтенными. — Почтенными? — фыркнула Цзюань и съехала вниз, так что теперь её нос упирался в нижнюю раму оконца. — Мне всего-то сто тридцать пять, я в самом расцвете молодости. — Действительно, — вспомнил Юэ Цинъюань о собственном возрасте и ухмыльнулся. Привалился к спинке повозки. — В таком случае мне в свои двадцать два приличествует обитаться подле женской груди. — Вы, мужчины, от неё по гроб жизни не отлипаете, — с насмешкой глянула на него Цзюань, которую нисколько не смутила его безнравная поза.       Юэ Цинъюань сам не сумел сдержать веселья из-за услышанной пошлой шутки, и вскоре невротичный смех на два голоса наполнил повозку, чтобы вскорости стихнуть и оставить их в натянутой тишине. Дребезжали колёса, цокали копыта. — Я не знаю, как тебя отблагодарить, — не глядя ему в глаза, негромко произнесла Цзюань. — Главное, не молчи, — привычно улыбнулся он.       Двойная шпионка посмотрела на него с пониманием. — Я многое узнала, пока служила Лао Гунчжу, — так и сказала она. — Я многое видела, — как ни в чём ни бывало произнесла она, — многое слышала, многому стала свидетельницей и до многого догадалась.       Ни слезинки не выкатилось из её порозовевших от нанесённой смертной обиды глаз. Лишь губы растянулись в оскале слов: — Я всё расскажу.       Отвернувшись к окну, Юэ Цинъюань не сдержался — неудержимая улыбка сама собой растянула незаметный для собеседницы уголок губ.       Обиженная предательница — столь щедрого подарка от Главы Цветочного дворца он не ожидал. — Мне теперь даже обидно, что Лао Гунчжу не будут судить за произошедшее на пике Сяньшу, — притворно посетовал он. — Твои слова могли бы помочь. — Он не осуждён вместе с прочими? — словно бы искренне удивилась Цзюань, и Юэ Цинъюань мотнул головой. — Ему лично обвинений не предъявляли. Вина некоторых адептов Цветочного дворца бесспорно доказана великим мастером Учэнем, остальное Союз бессмертных посчитал излишним. — Действительно, ведь великий мастер Учэнь не укорил Лао Гунчжу в его цветочном воровстве, лишь в недостатке присмотра за подчинёнными, — поджав губы, напомнила немаловажную вещь Цзюань. — Не слишком-то это справедливо, — сухо отметила она, но посмурневшему Юэ Цинъюаню было достаточно возмущений по этому поводу со стороны иных представителей поколения Цин. — На всё воля Неба, — свернул он беседу.       В сущности хлопотать о справедливости слишком утомительно. Зная эту истину с детства, Юэ Цинъюань заботился единственно о благопристойности облика школы, которой служил, исполнимости грядущих наказаний и их пользе.       В тишине повозка остановилась напротив древних ворот в монастырь Чжаохуа. Настало время прощаться. — Я прошу лишь об одном, — произнесла Цзюань, не торопясь выходить. — Не забудь данного обещания. Моя жизнь — в твоих руках. — Не беспокойся, — убеждающе повторил Юэ Цинъюань. — Я сделаю всё, чтобы о твоей роли в произошедших за последний век событиях никто не узнал, а узнавшие — не сумели до тебя дотянуться.       Однако ничто, даже клятвы на крови, не сумели бы убедить Цзюань в его словах. Юэ Ци её понимал — когда предаёшь сам, особенно ревностно относишься к чужой верности.       Выйдя первым, старший адепт Цюндин подал руку тихо плачущей вдове и, на несколько мгновений сжав тёплые пальцы сильнее необходимого, намекнул на прощание: — Эти стены защищат вас от всех бурь. Станьте же за ними новым человеком. — Пусть эти же бури наполнят ваши паруса попутным ветром, — не промолчала Цзюань, промакивая слёзы, на которые с искренней жалостью смотрел присланный из монастыря послушник.       Скрыв низ лица под головным покрывалом, будущая послушница направилась к воротам, удаляясь всё дальше и дальше, но Юэ Цинъюань никак не мог оторвать от неё глаз. Как Цзюань шла! Эта поступь, демон его раздери, это движение вперёд, в скрытом за траурным рубищем совершенном теле словно каждая жилочка жила и играла, танцевала и завлекала, когда Цзюань просто шла. Когда обернулась и бросила взгляд на прощание — словно молнией прошила до самого нутра!       Следуя назад на мече, Юэ Цинъюань с колотящимся в груди сердцем пытался вспомнить свою неповторимую спутницу и ожидаемо не смог. Перед внутренним взором расплывалось неровное белое пятно. Он правда пытался, но даже представляя лицо Цзюань, не испытывал ни капли уверенности в том, что оно — порождение его памяти, а не воображения.       Лишь одно он ясно запомнил — прощальный взгляд. А ведь глаза у неё тёмные, но вовсе не чёрные, а источающие мистическое фиолетовое мерцание, словно у бродящего по границам миров духа. Такие же, как и у сына — и как их прежде можно было не замечать?       Больше Юэ Цинъюань эти глаза не забудет.

***

      Наступивший Праздник хризантем ознаменовался небывалым потоком абитуриентов в Цанцюншань, поскольку в отличие от прошлых лет их с Цветочным дворцом конкуренция исчезла — Лао Гунчжу было некуда приглашать новых учеников, да что там!       От него бежали старые.       После того, как Цветочный дворец на глазах у всех ухнул в Бесконечную Бездну, а его адептов утянуло в недра Диюя, мало кто рисковал сунуться в подобную клоаку. Однако, как бы бедственно ни было его положение, Ван Илян понимал, ему не удалось уничтожить этот нарыв на теле Поднебесной. Даже теперь Цветочный дворец останется существовать. Ну что за досада!       Параллельно набору учеников мир цзянху сотрясали последствия нападения на пик Сяньшу. Как бы И Чжили ни противилась, позор бессмертных красавиц стал публичным разбирательством.       Пойманные живьём цветочные воры поначалу предлагали взять пострадавших девушек в жёны, но им в том было отказано — всем без исключения, хотя для некоторых имелись все основания.       Контингент среди судимых охотников за яшмой и ароматом подобрался самый разношёрстный: тут были и бродячие заклинатели, и всевозможные представители местечковых школ, включая их глав и старших адептов, и члены семейных заклинательских кланов, и адепты Цветочного дворца среднего звена, которы не хватило места в переполненных котлах Диюя, и даже добрый десяток внешних адептов и учеников Цанцюн, которых в течение последних пары лет приняли в стенах школы, но которые не сумели добиться права ночи с девой Сяньшу, — все те, кого не пустили на давным-давно тайно поделённый рынок сексуального и энергетического рабства и женского мяса.       Заседания Суда бессмертных длились днями напролёт, растягивались на декады и месяцы, заняли всю осень и зиму. В силу роли Цветочного дворца в случившемся, коя была обнародована, заседания Союза бессмертных проходили на пике Цинцзин в Библиотеке бамбуковых анналов. Никогда на долгой памяти Ван Иляна мир цзянху не переживал такого масштабного разбирательства. Столь оглушительного и грязного скандала.       Единственным светлым моментом в тот мрачный период стала свадьба Му Цинфана и Синь Янму.       Когда стало понятно, что ситуация в мире лишь обостряется, старейшина Му понял, откладывать женитьбу становится не только неприлично, но даже безнравственно по отношению к избраннице.       Так, ещё во время Сорочьего праздника, когда школу Цанцюншань традиционно посещали свахи с предложениями выгодных партий для учеников и адептов обоих полов, Му Цинфан успел официально посвататься к своей избраннице. Свадьбу сыграли в конце осени.       Ван Илян, в силу занимаемого в мире положения будучи в числе приглашённых, смотрел издалека и вспоминал: в прежние времена заклинатели боялись заключать браки со смертными, но, к счастью, уже давно изобрели заклинание Красной нити, что позволяло супругам жить вместе долгие века. В результате его творения простые люди, связанные духовными узами с заклинателями, обретали долголетие и жили ровно столько же, сколько и заклинатель, умирая с ним в один день.       На удачу Синь Янму у неё не было соперниц: несмотря на высокий статус, Му Цинфан не шибко котировался на брачном рынке: во-первых из-за возраста, во-вторых, из-за того, что был бессеребреником и не имел за душой ничего. У старейшины Му не было ни личных земель, ни поместий, ни торгового дела, ни даже парочки сундуков с золотом — почти всю зарплату он отдавал на благотворительность, на то же дело шли официальные подарки, которые ему преподносили. Случись так, что старейшина Му лишится бы места в Цанцюншань, всё его личное имущество поместилось бы на тележку, которую этому недотёпе, как выразился Шэнь Цзю, пришлось тянуть самому.       Благо, Лю Цингэ расщедрился и загодя одарил молодожёнов поместьем на благодатных землях Янчжоу, которое меблировал Шэнь Цзю.       Несмотря на не самую незавидную партию со стороны жениха, немногие одобрили выбор Му Цинфана. Пускай Шэнь Цинцю и удалось, воспользовавшись помощью Ян Синми, организовать формальное обнуление первого брака Синь Янму, но для того, кем в мире почитался старейшина Му, выбор не только смертной, но ещё и безродной, ещё и фактически разведённой сорокалетней старухи стал мезальянсом.       За спиной счастливых молодожёнов шептали недоброе.       Пускай целители пика Цяньцао успели привыкнуть к невесте своего старшего адепта, чистосердечно счастливы этому союзу были лишь двое: Шэнь Цзю и Бай Ижэнь. Удивительно, но они оба относились к этой добродушной и бестолковой бабёнке с поистине сыновьей теплотой и участием, и новоявленная госпожа Му отвечала взаимностью.       Пока отмечали свадьбу лица многих впервые за долгие месяцы просветлели, утихли ссоры, унялась злость, даже ставшая тенью себя прежней И Чжили впервые за многие месяцы видели возле Июна.       После высказанного ею желания развестись Ци-шиди не появлялся в школе, будучи занятым делом, в суть которого были посвящены лишь Му Цинфан и Ван Илян. Удивительно для себя единодушно пытаясь отговорить несчастного от столь жестокого по отношению к себе самому акта искупления за надругательство над любимой женой, они умолкли после слов: — Я сам разрушил не только счастье учениц Чжили, не только её счастье, но и своё собственное. Теперь я просто держу голову плечами.       И, пускай пока что И Чжили не понимала, почему на пик Сяньшу начали потихоньку возвращаться расторгнувшие было контракт адептки и ученицы, это хватало, чтобы она отвлеклась от семейных проблем и посвятила всю себя восстановлению пика Сяньшу.       На свадьбе у неё с Июном впервые за прошедшую осень появилась возможность поговорить. Чжили даже с беспокойством заметила, что муж стал выглядеть болезненно, но Июн не признался в причине, как не признавались ни вернувшиеся на пик Сяньшу девушки, ни Ван Илян, ни Пань-эр.       Свадьба длилась два дня, позволила отвлечься от последствий всего случившегося, но вскоре после отбытия молодожёнов в Янчжоу, чтобы побыть несколько недель в уединении, пики Цяньцао и Цзуйсянь поразила трагедия, от которой было уже не суждено оправиться.       Параллельно судилищу поиски пропавших дев Сяньшу продолжались, и в один из зимних дней был найден скрывающийся адепт пика Цяньцао, который мало того, что похитил и насильно женил на себе тринадцатилетнюю ученицу Сяньшу, так ещё и, как выяснилось, опозорил её прямо на пике на глазах у Лю Цингэ.       Узнав от старшего адепта Байчжань о роли своего подопечного в случившемся, Бай Ижэнь впервые в жизни спустился в Небесный грот и, выхватив у Ван Иляна плеть, стеганул насильника прямо по лицу!       И тут же отбросил плеть.       Адепт Цяньцао рухнул ему в ноги с жалостливым воем: — Учитель! Учитель, да я же вовсе не обидел её!.. — Закрой рот! — закричал Бай Ижэнь. Целитель заткнулся, но держащийся за свои волосы горный лорд дрожаще повторил: — Закрой свой рот, замолчи… и никогда больше не зови меня своим учителем. Я тебя такому не учил.       Однако его ученик, кривя разбитые плетью губы и жмуря заливаемый кровью глаз, пополз к нему на коленях под внимательным, но абсолютно равнодушным взглядом Ван Иляна. Присутствовавший при этом Юэ Цинъюань не вмешивался. Тоже наблюдал, как Бай Ижэнь словно в священном ужасе пятился к стене, замотал головой, взгляд его мутился всё сильней.       Казалось, чудовищная правда разбередила ему душу, и слова ползущего к нему на коленях подопечного лишь просыпали соль на рану, втирали в неё перец: — Учитель, простите меня, Учитель, вы ведь так милосердны, — лепетал он кровоточащими губами, цеплялся за песочную ткань дасюшэна, за ножны запаянного меча, искал взгляд пошатнувшегося Бай Ижэня. — Я же не навредил ей, не сделал ей больно, я ведь люблю её, Учитель, я же так давно её люблю… — горячо твердил он. — Я же так старался понравиться ей, а она отказала, она трижды мне отказала, трижды, — прошептал насильник, словно сказанное служило ему оправданием.       Прижавшийся спиной к влажной стене Бай Ижэнь перевёл на своего адепта полубезумный взор, слушал жаркое: — Коли жребий судьбы позволил мне овладеть ею, так почему же…       Подавившись словами, он замолчал.       Завалился на бок, тяжело упал на спину. Рот его так и остался приоткрыт. Из шеи обильно струилась кровь, текла на пол, образуя лужу. Тёмные ручейки протекли между камней по давно почерневшим стыкам. — Ты рано его убил, — только и сказал Ван Илян, на что глядящий в пустоту Бай Ижэнь тихо ответил: — Сам слышал, я милосерден, — и выроненный им из руки окровавленный скальпель с тихим звяканьем упал на каменный пол. — Пусть его сразу карают слуги Царя Ада, незачем ему страдать ещё и от твоих рук.       Перешагнув ноги мертвеца, он запнулся! Чуть не упал. Неловко встав ровно, направился прочь, держался за стену. Лицо его покрыла испарина. Мёртвое тело осталось лежать на каменном полу каземата, шаги начавшего тяжело подниматься по лестнице Бай Ижэня раздавались всё выше, всё тише и тише, когда внезапно сменились глухим ударом.       И неясным, но всё нарастающим шумом, причину которого никто поначалу не мог понять, но потом… — Бай-шибо!!! — подорвался Юэ Цинъюань с места!       Рванул к лестнице!       Поздно. С последних ступеней кубарем скатилось детское тело. Переломано замерло чуть-чуть не достигнув убитого.       Так, безымянный и бесталанный юнец стал той соломинкой, что переломила хребет верблюда — с того злополучного дня лорд пиков Цяньцао и Цзуйсянь больше не поднимался с постели.