Беззвучный режим

      На кухне в Доме дикой сливы царили тепло и тишина. Скрутившаяся клубочком на диване А-Ци лениво листала страницы зажатой между зубов палочкой от еды, пока лежащий в её ногах Лю Цингэ старался отвлечься и читал посоветованный ею же третьесортный роман Флейтиста, смотрящего на небеса.       До чего грязная книжонка!       Не желая знать, как автор извратит сюжет дальше, Лю Цингэ всё же перевернул страницу. Поглощающая уже седьмой том этой понесухи А-Ци взглянула на него с пониманием. — Он уже взял в жёны ту прекрасную и всесильную полудемоницу, чьим отцом был Небесный император? — Нет ещё, — задумчиво протянул Лю Цингэ, не отрывая глаз от страницы, — он спасает её от лесных разбойников, что, с учётом её дара испепелять врагов взглядом, крайне нелогично.       И, глянув на подругу, уточнил: — А он женится на ней? — Конечно, — подтвердила А-Ци и наставительно подняла палец. — Запомни, если только появившаяся в сюжете героиня не откровенная уродина, она станет женой Главного Героя.       Ну что за глупость.       Вся эта книжонка была несносно бестолкова, и всё в ней по сути было про одну лишь любовь — одни только любовники, любовницы, преследуемые дамы, падающие без чувств в уединённых беседках или, наоборот, посреди битвы, извозчики, которых убивают на горных дорогах, кони, которых загоняют на каждой странице, дремучие леса, непокоримые горы, сердечные тревоги, клятвы, рыдания и поцелуи, челны, озарённые лунным светом, соловьиное пение в рощах, уникальные орудия, попадающееся под руку Главного Героя в разгар каждой эпической битвы, неодолимые враги, напрочь забывающиеся после каждой победы над ними, неизлечимые болезни, исцеляемые поцелуем подлинной любви Главного Героя. И главное — там были сотни самых прекрасных во всём мире дев, кротких, как агнцы, и добродетельных донельзя, или напротив дерзких и бесстыдных, но всегда безукоризненно одетых, обладающих сокрушительной мощью, но абсолютно беспомощных в ситуациях, когда поблизости обретался Главный Герой, влюбчивых до абсурдности и болезненно слезоточивых, источающих жидкие субстанции всеми отверстиями тела, кроме разве что носа, ибо последнее вредило эстетике.       В очередной раз поражаясь, как кому-то взбрело в голову не только написать, но и опубликовать подобный бред, всеми силами старающийся не вспоминать дела недавно минувших дней Лю Цингэ перевернул последнюю страницу шестого тома и уточнил у лежащей лицом к нему А-Ци: — Ты дочитала седьмой том? — Я на последней главе, — даже не оторвала нос от страниц А-Ци, на что он требовательно буркнул: — Дочитывай поскорей, — а сам вернулся к особенно зацепившей кульминации до абсурда эпической битвы с очередным сколь несокрушимым, столь же и проходным Злодеем, чьё имя успел давно позабыть. — Ты как умудрилась заставить Цингэ начать читать эту глупость? — впервые за вечер прозвучал голос шиму.       На жаровне, возле которой она стояла, весело подпрыгивали стреляющие куриным салом кусочки баклажанов, щедро сдобренных специями и диковинкой, доступной разве что императору да владыкам пиков Цанцюн, — молотым чёрным перцем. Непривычно молчаливая и задумчивая шиму заканчивала поливать голубиных птенцов сладким маринадом и всем своим существом выражала поглощённость этим делом.       Это вовсе не развеивало витающую под потолком тягостную атмосферу, и даже надрывно весёлый ответ А-Ци не помог: — Вовсе я его не заставляла, он сам захотел почитать, — и для верности обратилась к нему, пнув пяткой: — Скажи, Цингэ, ты сам вызвался почитать. — Я просто хотел узнать, что сейчас популярно, — озвучил он официально принятую им версию.       С этими его словами А-Ци довольно спрятала стопы в сгиб дивана и продолжила читать, пока внезапно радостно не вскочила на месте! — Вернулся!       Хлопнула дверь. Заскрипели сапоги, и вскоре в кухню впервые за последние дни вошёл уставший с пути Учитель.       Спина шиму заметно напряглась; Лю Цингэ скосил взгляд в её сторону.       Скованность наполнила помещение. Почувствовав это, но не поняв, в чём дело, так и не узнавшая о происшедшем между её родителями во дворце А-Ци недоумённо посмотрела сначала на так и продолжающую стоять спиной к ним мать, а потом перевела обеспокоенный взгляд на неловко топчущегося у двери в кухню отца. — Сильно устал, пап? — осторожно уточнила она, приподнявшись на локтях. — Всех сестёр по разным углам запрятали? — Да, котёныш, — сразу же согласился Учитель. — Ну это ничего. Всех найдём.       С этими словами он скованно подошёл к дивану и с усталой улыбкой положил ладонь дочке на макушку.       Лю Цингэ молча нахмурился. К сожалению, в накрытом ими декаду назад поместье оказалась пусть и большая, но лишь доля похищенных девушек: остальных приходилось искать по одиночке. В это время все уже спасённые бессмертные красавицы по сей день находились на лечении на пике Цяньцао. Общий диагноз был неутешителен: благодаря своевременному спасению никто не лишился духовных сил, но у всех успели серьёзно пострадать меридианы. Му Цинфан прямо сказал шиму, что едва ли десятая часть из похищенных учениц сумеет с подобными травмами развить золотое ядро.       Целое поколение смертных бессмертных красавиц оказалось загублено на корню.       Словно этого было мало, все адептки были подавлены; пережитое ранило души даже самых стойких из них, а юные ученицы и вовсе никак не могли прийти в себя. Те из них, что имели семьи, желали вернуться домой, и некоторые уже написали заявления на прекращение обучения и работы, которые теперь пухлой стопкой лежали на столе у шиму.       У той недаром не было настроения.       Даже на пороге дома не показывающийся с самого дня нападения Учитель рыл землю носом, выискивая похищенных дев Сяньшу. То, что он вернулся, значило лишь одно: дальнейшие поиски бесполезны. — Отдыхать пойдёшь?.. — робко предположила А-Ци, боясь спрашивать, сколько по общим подсчётам осталось ненайденных дев Сяньшу.       Саму её, несмотря на титул, за территорию школы не выпускали: пережитое в том лесном поместье ощутимо подорвало её культивацию, да и в школе работы старшей адептке хватало. — Может, тебе плечи помассировать? — заботливо предложила А-Ци продолжающему переминаться с ноги на ногу возле дивана отцу. — Расслабишься хоть немного. Давай, садись… — Он сейчас будет мне помогать, раз не знает, куда себя деть, — раздался резкий голос шиму, и начавшая было подниматься с дивана А-Ци мигом напряглась. — И ты мне тоже поможешь, — решила шиму. Повернулась лицом к дочери. Прочесть по нему ничего не представлялось возможным. — Сходи на общую кухню, принеси шафран и кориандр.       А-Ци скуксилась. Весь день проторчав рядом с матерью на пике Сяньшу и только-только получив разрешение почитать и отдохнуть, она заныла: — Из-за этого ноги топтать? Давай я кого-нибудь попрошу. — Никаких других, — категорически решила шиму. — Прекращай портить глаза и давай, метнулась туда и обратно. — Пусть Цингэ сходит, — продолжала упрямиться А-Ци и толкнула его носочком ноги, не зная, почему её пытаются выгнать из дома. Потерявшая терпение быстрее обычного шиму прикрикнула на тут же подскочившую дочь: — Пошла и принесла! Живо!       Учитель, обычно даже в таких мелочах заступающийся за дочку, сегодня не произнёс ни слова.       Когда надувшаяся от пустой обиды А-Ци вышла из дома, демонстративно громко хлопнув входной дверью, севший на диване Лю Цингэ предположил было: — Я, наверное, тоже пойду… — Нет, сиди, — велела шиму. — Тебя не отпускали. — Чжили, пусть он идёт, поговорим наедине… — начал было Учитель, но шиму отчеканила: — Я с тобой. Наедине. Оставаться вообще не желаю.       Заклинание сокрытия лика, которое она носила днями напролёт ради спокойствия дочери и адепток, сошло, и обнажилась разбитая в мясо губа, огромный желтеющий синяк на скуле и заплывший глаз, который по сей день толком не открывался. Лицо шиму выглядело плачевно. — Что? Хороша? — повернулась она вновь к казану, начав мешать шкворчашие овощи.       Учитель, понурив голову опустился было за столом на своё место. — Чего расселся? — прикрикнула на него шиму и охнула. Корка лопнула, и часть ранки на губе вновь закровила. — Снимай казан, всё уже должно быть готово. Мне ближайшие две недели нельзя сгибаться и поднимать тяжести весом больше ложки и шпильки. Цингэ, сервируй стол. Что тоже сидишь? Особое приглашение требуется?       Споро подскочив на ноги, Лю Цингэ начал молча раскладывать тарелки и палочки.       Обжёгший пальцы о край казана Учитель тихо зашипел и поднёс их к губам, но почти сразу подхватил полотенце и поставил посудину на середину стола на подготовленную подставку. Шиму, прислонившись поясницей к столешнице кухни, касалась языком кровящей губы. — Очень болит? — прервал молчание Учитель. — Что именно? — Лицо… — неловко предположил тот, даже не зная, к чему для шиму привели его побои. — И живот, раз тяжести носить нельзя, или… что у тебя болит? — У меня всё болит, — выплюнула озлобленно шиму. — Всё. Ты сломал мне тринадцать костей. Нет-нет, Ижэнь мне их срастил, прежде чем выпустил с Цяньцяо! — оборвала она попытку задать тот же вопрос. — И отбитую печень мне подлечили. А вот лопнувший желчный пузырь пока срастётся, год пройдёт. Поэтому ничего жареного и жирного в этом доме на столе больше не появится, — продолжила она небольшим ножичком шинковать овощи и маленькими порциями сбрасывала их в свободный горшок и, когда тот наполнился на две трети, велела: — Поставьте теперь его в печь. Пусть овощи немного потушатся.       Учитель молча всё выполнил. — Я… я лягу спать в гостиной. Буду спать там, чтобы тебе не мешать. — Нет, ты ляжешь в спальне, — парировала шиму, но прежде, чем Учитель успел сделать хоть какой-либо вывод, добавила: — Я теперь живу и сплю на Сяньшу. Сюда отвлечься пришла. С детьми побыть. После ужина уйду вместе с А-Ци.       Учитель воскликнул: — Не надо, Чжили! — Я тебя спрашивать не намерена, что мне надо и не надо, — продолжила огрызаться и сторониться мужа шиму, но тот намеренно направился к ней, подошёл почти вплотную со словами: — Чжили, давай всё обсудим…       Край кухонного ножа упёрся ему в живот. — Отошёл. Прочь. — Чжили… — Не приближайся ко мне! — взвизгнула шиму.       Сжала нож в руке до побеления, держала его неловко и неправильно, а в глазах её стояли слёзы.       Учитель покорно сделал шаг назад. — Ещё, — со всхлипом велела шиму, не опуская нож и судорожно держась второй рукой за столешницу.       Учитель спешно попятился и встал за стол, не сводил въедливого взгляда с изуродованного лица жены, продолжающей судорожно сжимать рукоять кухонного ножа, всхлипывать и стирать тыльной стороной свободной руки слёзы. У медленно севшего на диване Лю Цингэ сердце стояло в горле. Учитель же тихо и мирно попросил: — Положи нож, Чжили. — Не положу. Мне с ним спокойней. — Чжили, пожалуйста, положи нож на стол. — Не указывай мне! — Положи нож!!! — взревел Учитель, отчего его жена аж вздрогнула. — Ты режешь себе руку! Очнись же!       Разбитые губы шиму дрогнули. Она перевела рассеянный взгляд на руку, в которой был зажат нож и с пальцев которой правда тонкими струйками стекала кровь. Тотчас же шиму зашвырнула нож в таз с мыльным раствором! На миг опустила туда и руку, чтобы смыть натёкшую кровь, но тут же вытащила, пережала артерию, заметила заляпанную красными потёками юбку и спешно направилась вон из кухни, явно чтобы перевязать порез и переодеться. Учитель двинулся за ней. — Чжили, пожалуйста! — звучало уже из-за дверей умоляющее. — Я понимаю, что поступил как последняя мразь и скотина, я сам виноват, сам во всём виноват, один во всём виноват, я ни капли в рот не возьму больше… — Да пей ты что хочешь! Из лужи хлебай, в канаве помри! Мне плевать! — Что я сделать могу, скажи только, Чжили, скажи, что угодно! — Я всё сказала!       Глядящий в сторону раскрытой двери Лю Цингэ тоскливо дотащился до дивана и рухнул на него. Сел, сгорбившись, обхватив голову. Слышал такое привычное, словно из родного дома, откуда всегда бежал прочь: — Не уходи, Чжили, я пальцем тебя больше не трону, я рта не раскрою, Чжили! Пусть мне Пань-эр руку отрубит! — Не смей за мной идти, слышишь?! — раздались на лестнице торопливые шаги, и им вторили более тяжёлые. — Чжили, если не веришь мне, я готов поклясться на крови, что никогда тебя больше не ударю. Никогда! Руку не занесу. Не подниму. И пусть я умру в тот же миг, как её преступлю! Чжили! — Не трогай меня! — Не бойся меня!       После этих выкрикнутых почти в один миг фраз долго ничего не было слышно. Лю Цингэ зажмурился — он словно снова в родном доме оказался, то же самое! Как же так?! Что вообще может быть хуже семейных ссор?..       И вот скрипнула лестница. — Ты уже клялся мне в день нашего брака, что никогда не солжёшь, — продолжала стоять на своём шиму. — А теперь виновницей каждого твоего удара являюсь я. Я! Я, потому что жена твоя! Я не то что уйду! Я на развод подам, услышал ты?! На развод! Всё! Кончено.       Лю Цингэ оторвал взгляд от пола, в шоке вытаращился на раскрытую дверь, на угол лестницы. — Нет… — послышался гулкий стук. — Встань с колен. — Чжили, я люблю тебя… — Нашёл дуру. — Я люблю тебя! — взмолился Учитель. — Я жить не смогу без тебя! Чжили, я умоляю, Чжили, возьми свои слова обратно, прости меня, не уходи, Чжили, неужели ты не была счастлива, неужели ни единого дня, что мы были вместе, ты не была счастлива? Или я один помню, что мы были счастливы, мы были счастливы! — Замолчи же ты наконец! — взвизгнула шиму, но Учитель твердил, как умалишённый: — Чжили, я не хотел этого, никогда, ни за что, прости ревнивого дурака, я никогда больше не вспомню о твоём прошлом, не заикнусь, я же с первого дня от тебя взгляд отвести не мог… Чжили, сердце моё, любовь моя, не говори такого, да я же всю жизнь только на тебя смотрел, тебя одну видел, Чжили, я же всё это лучше иных знал, знал прекрасно, когда звал тебя замуж… — Ты не звал меня замуж, — выплюнула со злобой шиму. — Ты обрюхатил меня и не оставил выбора, кроме как вступить в брак. — Всё не так! — Ещё и был уверен, что я этого с чего-то хочу. Хочу замуж! Хочу ребёнка! Я драться хотела! Драться с демонами, а не ребёнка укачивать! — надрывно вскричала шиму. Выплёскивала накопившееся за долгие годы: — На мече летать я хотела, а не на кухне стоять! Демонов на части рубить, а не капусту на кухне! Ты всё у меня отнял! Ты жизнь у меня отнял! Свободу отнял! Ты меня уничтожил!!!       На Учителя было жалко смотреть. — Я не хотел этого… никогда… — Хватит. — Я правда был уверен, Чжили, — звучал сиплый плачущий шёпот. — Был уверен… что ты хочешь от меня ребёнка. Я даже не сомневался. — Июн, я всю жизнь пью кроветворящее, — неожиданно спокойно и устало произнесла шиму. — Дважды в жизни я сознательно от него отказалась и дважды в жизни зачала, но в эти два раза не входит Ци Пань. К сожалению.       Казалось, для неё до сих пор тот факт, что старший сын узнал о её нежелании рожать его, действовал гнетуще. — Поверь, когда я забеременела Ци Панем, я пила то же самое, что и всю жизнь. Вот только тогда лекарство единственный раз дало осечку. Травы оказались просроченными, — пояснила невесело шиму. — Так я всегда думала. А оказалось, ты и тогда солгал мне. Ты обманом опоил меня в тот вечер вином из цветов Материнского сердца. Ты мразь, Июн. Знала бы я век назад о том, что ты сделал, родила бы вне брака или вовсе избавилась от ребёнка.       Дом погрузился в молчание. — Чжили, ты же понимаешь, — начал осторожно и тихо подбирать слова Учитель, — даже если, если я дал тебе это вино, ты не смогла бы зачать, не желая этого. Чжили, я лишь желал узнать, лишь мечтал проверить, как ты, бессмертная красавица, можешь ли ты позволить себе мечтать о ребёнке?.. Что было бы лучшим доказательством? Что было бы лучшим доводом к браку? Мы ведь сорок лет вместе до этого были, сорок лет, сорок! Неужели, будучи так долго рядом друг с другом, мы должны были продолжать откладывать брак? — Значит, вино ошиблось. Вот и всё. — Это вино не могло ошибиться, шимэй, — раздался опасно вкрадчивый голос, и ему вторил стук захлопнувшейся двери.       Шиму невесело усмехнулась. Повернулась к позднему гостю. — Проверим?

***

— Да, Чжили, спасибо, что пригласила на чай, — скептически поблагодарил возникший на пороге Бай Ижэнь. Его расширенные, несмотря на яркий кухонный свет, зрачки выдавали разгар приступа.       С недовольством глядя на пришедшего в самый разгар семейной ссоры Ван Иляна, который теперь лениво покачивался на задних ножках стула и цедил чай, он уже явно собирался уйти, но спешно подошедшая к нему шимэй взмолилась: — Ижэнь, прости меня, но я очень прошу, чтобы ты остался. Хотя бы ненадолго! — С ним? В одной комнате? — с сомнением ткнул Бай Ижэнь в него пальцем. — Да, — подтвердила Чжили. — Пожалуйста, Ижэнь, один короткий разговор и всё! Илян, что ты в нём дыру прожигаешь? — А что? — дёрнул бровью Ван Илян, которому не доставляло ни малейшего удовольствия всё творящееся. — Я бы тоже предпочёл не видеть этого лица до смертного одра, — резко высказался он, нарвавшись на ответную остроту безумца: — Чьего одра? — Уже не важно. — Один раз, — медленно повторила И Чжили, плавно взмахивая руками, — я прошу вас, ради меня, если мой покой хоть что-то для вас значит, пожалуйста, вступите в общий диалог на одну-единственную тему и всё. — Только ради тебя и с расчётом на то, что за выставленными на стол блюдами эту морду лица я не увижу, — нехотя прошёл Бай Ижэнь вглубь комнаты, но вместо того, чтобы сесть за стол, завалился на диван, откуда, не дожидаясь ужина, согнали Лю Цингэ. Выставленный из кухни вместе с двумя тарелками старший адепт вместе с А-Ци сейчас ужинал на втором этаже. — Давайте поговорим о том, зачем мы все собрались, — встала шимэй во главе стола. — Поскольку весь этот блестящий замысел принадлежал Июну, передаю ему слово.       Ван Илян лишь покачал головой. Ему совершенно не нравилось происходящее, а сидящей подле него сяо Лэ — ещё больше. — Слушай, Ижэнь, — несмело обратился к нему кашлянувший Ци-шиди. — Ты когда-нибудь слышал о вине из цветов Материнского сердца? Том, которое позволяет зачать дитя даже бесплодным. — Конечно, — уверенно подтвердил лорд пиков Цяньцяо и Цзуйсянь и стал хоть немного серьёзней.       Удостоверившись в осведомлённости собеседника, Ци Июн однако столь же неловко продолжил: — Тогда ты знаешь, что эти цветы распускаются раз в тысячу лет. Последний раз вино из них изготавливалось примерно полтора века назад. Ты не знаешь… могло ли оно… как бы это выразиться?.. ошибиться? — В смысле ошибиться? — не понял очевидного вопроса Бай Ижэнь, и ему разжевали смысл сказанного до состояния кашицы: — Могла ли выпившая его женщина зачать нежеланное дитя? — Нет, — абсолютно уверенно произнёс Бай Ижэнь.       Горе-родители невесело переглянулись. Ван Илян задумчиво взглянул в потолок. Выходит, зачатие всё же было в какой-то момент желанным или что? Какие ещё оставались варианты? — Почему ты в этом так уверен? — задала уточняющий вопрос прежде привычно молчавшая сяо Лэ, на что получила потрясающий ответ, которого не ожидал никто из присутствующих: — Да потому, что та бутыль по сей день непочата. И стоит она у меня дома, — заявил Бай Ижэнь, а увидев на себе потрясённые перекрёстные взгляды, уточнил: — Хотите, могу принести, похвастаюсь.       И, переведя взгляд на впавшую в прострацию чету Ци, недоверчиво уточнил: — А вы что, решили пойти за четвёртым? — Да мы, видимо, и за первым не хотели идти, — пробормотал Июн. Он походил на оголённый нерв, то и дело дёргался и тоскливо косился на жену. — Принеси бутылку, пожалуйста. — Донесёшь на мече? Так быстрее будет. — Конечно, — тяжело поднялся Июн с места.       Вскоре на середину стола встала пыльная бутылка. Приковала взгляды сидящих кругом присутствующих. — Ты уверен, что вино настоящее? — А-абсолютно. — Откуда она у тебя? — Глава школы подарил, — легко признался Бай Ижэнь. — Чё он в них разливает? — перекривилась И Чжили и, взяв бутылку, затрясла. Раздалось глухое бульканье. И правда непочата. — В таком количестве. И зачем? — Видимо, беспокоится о демографической ситуации в школе, — растерянно пожал плечами Июн. — Один лорд — один ребёнок. — Как-то не сходится. — Это потому, что вы перестарались, — фыркнул Бай Ижэнь и завалился на диван. — Илян, а у тебя такая тоже есть? — Шимэй, давай без глупых вопросов. — Зажал он бутылку для вашего Иляна и правильно сделал. — Закрой свой… — Да он и для нас зажал. Как выяснилось. — Да вы и своими силами справились, нечего прибедняться. Тройную норму выполнили. — Ижэнь, давай-ка ты правда немного помолчишь… — И зачем вообще звали? Жмоты несчастные. Чаем не угостили, вино отжали, рот открывать не даёте, уйду от вас и вино заберу, — вцепилась детская культяпка в горлышко бутылки раздора. — Мне нужней. — Ещё чего! — воскликнула Чжили и тоже ухватилась за бутылку. — Да в смысле?! — возмутился в ответ этот безумец. — Я, может, тоже о семейном счастье мечтаю! — Мечтать — вредно. — Кто бы говорил! Сам-то силой мечты троих настрогал! — Да отцепитесь вы от бутылки. Пус!.. Пустите!       Все эти реплики звучали словно сквозь вату, сливались в сплошной поток звуков.       А Ван Илян сидел. И молчал. И глядел на щедрый дар Главы школы. Как оказалось, очередной.       И с мыслью о том, что больше не хочет чувствовать себя дураком, поднялся на ноги. — Я его убью прямо сейчас, — решил он не заморачиваться и направился к двери, но в спину зазвучало торопливое и возмущённое: — Эй-эй, в очередь! Я первая! — Много вас желающих… — Слушайте, если мы всё обсудили и чая я не дождусь, я пошёл к себе. — Да налью я тебе сейчас чая, что ж ты заладил! — всплеснула шимэй руками и схватилась за чайничек. — Вот, — поставила она перед носом Бай Ижэня пиалу, но тот заканючил: — А печенье? А пироженки? Ты хочешь, чтобы я пустой чай дул? — жалобно смотрел он на И Чжили взглядом побитого щенка. — У нас вроде не церемониальное чаепитие, и так мало радостей осталось в жизни, а ты последних лишаешь! — Да дам я тебе сейчас сладости, не шуми, — начала шариться шимэй в ящиках и, высыпав в вазочку целую горсть печенья, поставила под носом этого вечного ребёнка.       Тот, ухватившись за неё, выхватил сразу два печенья и оба запихал в рот. — И не надо на меня так недовольно зыркать, — прошепелявил он, кроша на стол. — Сами заманили, сами во что-то как всегда впутались, сами и выкручивайтесь. Этот вон, — ткнул он в Ван Иляна надкусанным печеньем, — заморачиваться не стал и действует по традиционному плану. — Иначе не скажешь. Илян, правда, угомонись и вернись, — обратилась к нему И Чжили. — Успеем мы эту падлу убить. — Я так понимаю, мы единогласно за то, чтобы сменить главу школы, — неловко озвучил Ци-шиди мысли самого Ван Иляна.       Тот понимал, с пиком Кусин проблем не будет. На Ваньцзянь тоже громко возмущаться не станут. — Ишао поднимет вой, — зачем-то произнёс повернувшийся к нему Ци Июн, на что Ван Илян отмахнулся: — Плевал я на Ишао.       На фоне прозвучал уж очень громкий хруст.       Все повернулись к источнику звука.       Дожёвывая печенье и увлечённо собирая подушечками пальцев со стола крошки, Бай Ижэнь клал их в рот и, почувствовав на себе взгляды, поднял от стола невинный взгляд. И, одним махом рукава стряхнув крошки со стола на пол, дал знать: — Я нем как могила.       Чудно.       Больше ни с чьим мнением считаться и не требовалось. Значит, решено. — Вот поэтому я не торопилась наливать тебе чай, — заглянула И Чжили под стол. — Выдам тебе веник.       Бай Ижэнь возмущённо замычал и что-то начал отвечать с набитым ртом, закашлялся, и Июну пришлось аккуратно бить его по спине. — И мне всё ещё весьма интересно, как так вышло, что я сумела зачать без этого вина при выпитом кроветворящем, — озвучила шимэй вполне справедливую мысль. — Ты не могла в тот вечер забыть его выпить? — Нет, — надавила голосом И Чжили и взяла из вазочки печенье. — Не могла. Для меня забыть принять его — всё равно что забыть с утра глаза открыть.       С этими словами шимэй откусила печенье так, чтобы хруст выразил всё её недовольство. Поглядывающий на неё Бай Ижэнь словно бы думал, что это очень тонкое искусство — с неудовольствием откусывать вкусное печенье. Шутовски надувшись, он тоже откусил от печенья, давая понять, что и он не дилетант в искусстве красноречивого поглощения выпечки. — Какие тогда могут быть варианты? Испорченные травы? — Думаю, дело вообще не в травах и не в вине, — раздался негромкий голос сяо Лэ.       Привлеча к себе внимание, молчавшая весь вечер сяо Лэ поделилась своими мыслями: — Вам в то время всегда прислуживал кто-то из числа учениц. А непосредственно в год, когда родился Ци Пань, вам служила Цзюань. — Ты так в этом уверена? — удивилась И Чжили. — Я уже имён всех не помню, а ты так легко назвала год и человека. — Цзюань ведь одна из немногих вышла замуж, будучи ученицей, — пояснила причину своей уверенности сяо Лэ. — Её тогда все жалели, говорили мол, только вы вышли замуж и занялись семейными проблемами, как на беды дев Сяньшу времени не осталось.       И Чжили зло засопела. — Я не к тому веду, наставница, — аккуратно уточнила сяо Лэ. — Именно Цзюань тогда заваривала вам кроветворящее снадобье. — Думаешь, она могла подменить отвар? — предположил Ван Илян вполне возможный вариант. — Не обязательно, — выгородила сяо Лэ девушку, которой всегда симпатизировала и чьей судьбе сочувствовала. — Но у Цзюань хорошая память. Она может вспомнить какие-то важные детали. Возможно, травы для кроветворящего она получила на Цюндин, или встретилась с кем-то с Цюндин в тот день, или ещё что случилось.       Громко шлёпнув ладонями друг о дружку и тем самым скинув крошки на пол, Бай Ижэнь возвестил: — Это вы уже без меня обсуждайте, хорошо? Кто, кому, когда и как. А я пойду. Буду пить вино в одиночестве на смертном одре, глядишь, оплодотворю сам себя и размножусь методом виноградной улитки, — решил он и поманил Чжили пальцем. — Иди сюда хоть, живот посмотрю, раз всё равно здесь, — и шимэй подошла ближе.       Так и продолжая валяться на диване, но приподнявшись на локте и положив ладонь второй руки в район пупка И Чжили, целитель чуть прикрыл веки. — Нормально всё. До свадьбы заживёт. — Я замужем, — буркнула шимэй, на что услышала: — А я бы назначил лечиться разводом. Вам обеим причём, — глянул Бай Ижэнь на снова замолчавшую сяо Лэ, но прикрикнул на него именно что Июн: — Ижэнь! Давай вот без этого! — Но! Меня ж никто не послушает, — пожал безумец плечами. — Кому вообще нужны врачебные рекомендации? — Думаешь, смог бы лучше устроить семейную жизнь? — не сдержал языка Ван Илян, за что и нарвался: — Без понятия, — честно признался Бай Ижэнь и сел нормально. — Проверить так и не довелось. — У тебя была возможность избежать судьбы виноградной улитки, — не стал даже пытаться сдерживать себя Ван Илян, за что оказался награждён всеобщими перекрёстными взглядами, но они его не смутили, и, глядя на вечного по собственной вине ребёнка, добавил: — Тебе были предложены все возможные варианты.       Лорд пиков Цяньцао и Цзуйсянь действительно мог жениться. При желании — вполне.       В прежние времена, когда Бай Ижэнь очистил имя своего рода и добился всеобщего признания, ему стали предлагать невест и, что на самом деле не удивительно, неприлично юных — начиная лет эдак с восьми. Видимо, думали, что лорду-ребёнку будет приятно предаваться своеобразным постельным утехам с девочкой младше «себя» — ну и интерес подольше продержится — хотя бы годков пять-семь.       Мало кто ожидал, что после первого такого предложения о браке Бай Ижэнь позовёт городничего и судью, посадит за занавеской и, приняв в их присутствии почти два десятка свах, которые сватали малолетних девочек, добьётся того, что большинство этих свах засудят. Немногим из них удалось избежать ответственности, сославшись на то, что они предлагали заключить помолвку сейчас, а брак в будущем, ну конечно же в будущем! Когда они достигнут минимально разрешённого возраста — а помолвку, позвольте, хоть до рождения заключить можно.       Поговаривали, что после того приснопамятного случая по всей Поднебесной на два десятка лет перестали сговариваться о браках с малолетними — настолько сильный общественный резонанс произвело произошедшее.       Самому Бай Ижэню не докучали пару лет, а потом придумали новую тактику: пытались сосватать ему девочек надлежащего возраста, то бишь достигших тринадцати лет, но вынужденному хоть «одним глазком» посмотреть на предлагаемых невест Бай Ижэню показалось, что те явно младше своего возраста. Раза эдак в два.       В итоге он на тот момент не додумался ни до чего лучше, чем придумать, якобы ему нравятся девушки постарше. Хотя, возможно, ему и нравились! Кто знает.       На следующий год ему попытались втюхать отроковиц, коих он отмёл, потом — уже сформировавшихся юных красоток, старших сестричек, затем — соблазнительных «мамочек», следом — корпулентных дам средних лет; к тому моменту происходящее начали воспринимать как ежегодный аттракцион. Бай Ижэнь, кажется, и вовсе попросту издевался над свахами, утверждая, что ему нравятся женщины «ещё постарше, ещё, нет, ещё-ё-о старше!».       Безусловно, параллельно ему регулярно предлагали достигших бессмертия заклинательниц, но это было опасно: телесная близость могла привести к летальному искажению ци у партнёрши и усугублению нестабильного состояния самого Бая.       Так продолжалось, пока ему не предложили уже начавшую седеть красотку без нескольких зубов, но тогда Бай Ижэнь внезапно заявил, что он вообще с женщинами не может быть. Никак. Да, представляете, в прошлом году ещё что-то мог, а в этом всё. Искажение ци прогрессирует, стареет он в обратную сторону, вот если бы вы пораньше со своим предложением пришли, а так!..       Не судьба, видать.       Хохма эта гуляла потом по всей Поднебесной!       Никто, понятное дело, не знал, правду Бай Ижэнь сказал, или решил прекратить издеваться над свахами, или ему надоело происходящее, но не прошло и пары лет, как ему заявили, что слабость в чреслах — это не беда, и предложили в наложницы обученную красотку, а в комплекте с ней набор соответствующих игрушек. Говорят, Бай Ижэнь тогда дар речи потерял, и ладно бы на том взаимные издевательства свах и незадачливого жениха закончились, но нет ведь!       Незадачливые Лунные старухи решили, что они просто всё это время смотрели не в ту сторону и предлагать нужно не дев, а юношей.       Не желая повторять прежних ошибок, они просто дождались, пока лорд Бай не вернётся в Цанцюншань после очередного многомесячного путешествия, и сделали так, что в нужный день на Цяньцао проник луноликий юноша, прокрался в дом горного лорда, но, не найдя там никакой меблировки, подходящей для сна, кроме тахты, примостился на ней. И так уж случилось, что всегда эта тахта стояла спинкой к двери.       Ван Илян слышал из гуляющих по школе слухов, что Бай Ижэнь описывал произошедшее так: он вернулся к себе домой, разделся спокойненько до исподнего, дошёл до тахты и, сев на спинку, соскользнул вниз, чтобы упасть на сиденье — но вместо этого упал прямо на незадачливого любовника. Тот, успев прикорнуть, заорал спросонья, Бай Ижэнь заорал с перепугу, но мало того, что под ним дрыгалось что-то живое, это живое ещё и невольно спихнуло его с тахты! Причём настолько неудачно, что Бай Ижэнь так и сверзился вниз головой на доски, попутно разбив затылок, чудом не повредив позвоночник и не спровоцировав очередное искажение ци, — иначе школа Цанцюншань в результате «вражеской диверсии» могла в ту ночь лишиться лучшего целителя.       На том взаимные издевательства свах и незадачливого жениха закончились — с тех пор Бай Ижэня окончательно перестали донимать, ибо всеобщая фантазия закончилась да и новые предложения могли грозить куда более существенными проблемами лично свахам. — Так что не прибедняйся, — добавил Ван Илян, вспоминая всю эту хрестоматийную историю и не обращая внимания на укоряющие взгляды друзей, — у тебя было достаточно возможностей насладиться семейным счастьем, — в ответ на что услышал: — Да я б, может, даже решился, но чужой опыт не радует, — весьма выразительно глянул Бай Ижэнь на их шимэй. — Впрочем, поколотить жену я смог бы только взобравшись на табуретку. — Перестань, — угрюмо попросил Июн. — Переста-а-ань, — передразнил его замотавший головой Бай Ижэнь и неожиданно высунул язык. Ван Илян изогнул бровь. — Чего перестать? Распустил руки, надо ж так было! Алкоголик несчастный, так пить и не научился, — залепил он правду-матку прямо в лоб.       Впрочем, тут Ван Илян был с ним удивительно солидарен: он до сих пор не мог представить, каковы были обстоятельства, при которых такой бесконфликтный и уравновешенный человек, как Июн, мог быть низвержен до совершенно скотского состояния. — Ладно этот, — указал тем временем Бай Ижэнь подбородком в сторону молчащего Ван Иляна и взглянул на сяо Лэ с искренними словами: — Честно, не представляю, как ты это чудище терпишь. — Это будет наше первое и последнее совместное чаепитие, — отставил Ван Илян гайвань в сторону.       Дело оставалось за малым: своими силами закончить допрос пойманных охотников за яшмой и ароматом, вывести суд над ними на уровень Союза бессмертных, устроить набор учеников, пока Цветочный дворец лежит в руинах, и, лишив школу Главы, с чистой совестью передать бразды правления поколению Цин.       На этой мысли Ван Илян про себя усмехнулся.       Этот волчонок Юэ только рад будет, если всё сделают чужими руками.