Утопая

«…Любая женщина — сумасшедшая птица. Любая — запомни это! Проблема в том, что большинство женщин стремятся научиться не летать, а только вить гнёзда. Другим же — ломают крылья, третьи — складывают их к чьим-то ногам…»

Макс Фрай

      — Откуда ты… — девушка напряглась, мгновенно превращаясь в комок обнажённых нервов, томный взгляд растворился, как будто его и не было. Она оттолкнула Люциуса, застегивая рубашку почти под горло, закутываясь в пальто и накидывая объёмный капюшон, — блядская маленькая деревня!       — Чёрт, я тебе, похоже, засос поставил, извини, — сказал Люциус, глядя на красное пятно, расплывающееся в основании шеи.       — Я спросила, откуда ты узнал о Саше, — в голосе звучали холод и злость.       — Не кипятись, не следил я, — фыркнул Люциус, — перед Новым годом тебя на Витебском заметил Фарамир, он в Минск ехал с тобой на одном поезде, его встречали минские реконы, в том числе русич с финфака БГУ. Сашу твоего неплохо знают в универе, он же мальчик-звезда. Да и то, что у него девушка в Питере, тоже не особый секрет. Фарамир тебя неплохо знает откуда-то, вот и узнал. Он догадливый, два и два тут только дурак связать бы не смог, увидев, как тебя встречают. Саша твой пока ждал, с нашим товарищем с финфака на перроне болтал. В отличие от тебя, скрытностью он не отличается. О том, что вы расстались, тот же русич и рассказал, с подробностями, они пили вместе в прошлые выходные. Рыцарь твой тогда словил по лицу от лучшего друга за болтливость.       — Славе за длинный язык надо оторвать яйца. О чём я ему прямо скажу в следующий визит в гости к их маме.       — Ты его так хорошо знаешь?       — Он старший брат Грея.       Ира закрыла глаза, матерясь про себя. Перед глазами крутилась картинка, как о гранитную набережную бьётся стекло, как вокруг разлетаются осколки красного камня, Невка выходит из берегов, топя к чертям весь город, как пламя пожирает всё живое вокруг – воображение выплескивало бушевавшую ярость в картины разрушения.       — Ира… Ир, даже если половина того, что мне рассказали — правда, я тебя на руках носить буду.       Ира открыла глаза, во взгляде не было ни следа тепла, ни печали, ни возбуждения – осталась только ледяная ярость, Снежная королева заняла своё законное место:       — Я не люблю, когда меня носят на руках. Рад тому, что наконец всё узнал? Уверен, что ему хватило смелости рассказать действительно всё? Или что тебе всё рассказали?       — Малыш, не злись. Ну, наболтал он лишнего, словил по лицу. Мне не важно, — попытался урезонить её Люциус. С тем же успехом можно было попытаться руками остановить без тормозов едущий вниз каток.       Сдержанную девушку понесло. Лошадиная, для давно не курившей Иры, доза никотина в крови в коктейле с адреналином, усталостью, яростью, стыдом, страхом и гордостью, снесла истончившийся барьер, который она держала между ними, между собой и внешним миром. Она пыталась напугать и оттолкнуть от себя мужчину, не пустить в душу, при этом дико хотела, чтобы пожалели и успокоили.       Закат догорал, играя ало-розовым над Невкой, отражаясь в грязно-зелёной, поднятой половодьем, воде. На набережную опускалась ночь, зажигались редкие оранжевые фонари, освещавшие Ушаковский мост и Приморский проспект. Темнело быстро, неясный электрический свет превращал деревья в Салтыковском саду и на набережной, ещё не покрытые листвой, в призрачные тёмные скелеты. Извечный питерский розовато-красный гранит набережной нещадно тянул тепло, весеннего солнца не хватало, чтобы прогреть бездушный камень. Температура стремительно падала.       Где-то вдалеке гремели трамваи, шумели машины, куда-то спешили уставшие после работы люди… Всё это было где-то, где-то там… почти в другом мире. В «здесь и сейчас» же царил только холод, ветер и шум бьющейся о плиты облицовки набережной невской воды, брызги которой то и дело летели в лицо, попадали на руки. Мелкие противные капли, каждая из которых уносила такую ценную толику человеческого тепла, оставляя на месте себя только ощущение мелких кристалликов несуществующего льда.       — Лёвушка, Лёвушка… — голос звучал очень тихо, почти мягко, обманчиво ласково. Ветка запахнула пальто плотнее и скрестила руки на груди, пряча заледеневшие кисти в широкие рукава. — Почему ты так уверен, что со мной будет хорошо? Ты думаешь, я — милая девочка? Что я, как твои бывшие? Что буду так же, как они, преданно заглядывать в глаза и гладить по головке потому, что меня пустили в избранный круг неофициального «короля нашего маленького болотца» в виде очередной пассии? Прости, душа моя, но с чего ты так решил? Думаешь, печать «я стала очередной бабой Люциуса» — это прямо мечта? Звёздочку очередную захотелось? — Ира смотрела ему прямо в глаза, от зелёной радужки почти не осталось следа, в сумерках зрачки расширились.       — Ветка… Ира, прекрати, что ты взвилась так? — попытался урезонить он, голос звучал хрипло, в глазах отражалось некоторое недоумение. Злой Иру он не видел ни разу, да и не подозревал, что она вообще может показывать какой-то другой набор эмоций кроме спокойствия и редких вежливых улыбок. И эта почти обнажённая откровенность…       Она всегда с ним была кристально честна, всегда говорила в лоб, даже если это было неприятно, но никогда не позволяла себе ничего «лишнего», иногда беседы с ней бывали на грани фола, но не более того. Хамить и переходить на личности девушка себе не позволяла. Если бы можно было описать человека одним словом, то об Ире можно было бы сказать – «сдержанность». Сочетание спокойствия и прямоты очень нравилось в ней Люциусу: не ломалась, не кокетничала, не придиралась к мелочам, не пыталась привлечь внимание; это отличало её от большинства девушек, с которыми он встречался, а если флиртовала, то делала это демонстративно, и практически никогда не начинала первая, четко обозначая границы дозволенного. Порой он ловил себя на том, что завидует Гримму, обладавшему каким-то тайным знанием, из-за того Ира то и дело смеялась, а вежливую улыбку уголками губ заменяла искренняя, от которой в глазах начинали мелькать суетливые черти. Но последние полчаса… он чувствовал, как будто попал на эмоциональные американские горки. Перед ним предстало словно одновременно три разных человека: бесстрашный лемминг, который бросился защищать друзей, явно нарываясь, вообще не думая о себе; страстная, но теплая, ласковая ведьма, какой он помнил её с Самайна; и разъярённая гарпия, которая только ядом не плевалась.       — Лёвушка, — она чуть нараспев произнесла его имя, — солнышко, а что, если я захочу сделать больно тебе? Или попрошу сделать больно мне? Что если однажды ты окажешься связанным, а у меня в руках будет хлыст? А если это будет не только хлыст? Готов к такому развитию событий? Что, если всё, о чём тебе рассказали, правда, но есть кое-что ещё, о чем приличный мальчик вряд ли решится рассказать друзьям, опасаясь ярлыка «не наших», ммм? — Ира потянулась за очередной сигаретой, кончики пальцев слегка дрожали, выудить «палочку счастья» из пачки никак не получалось.       — Блядь! Ира, прекрати! Кончай нести ересь, — в порыве, выходящий из себя Лёва схватил девушку за плечи и встряхнул так, что у той щёлкнули зубы. От чего Ира взвилась ещё больше.       — Что ты ко мне привязался? Ещё жизни учить начни. Что ты от меня хочешь? Если я позволю себя трахнуть, ты, наконец, отстанешь? Закроешь злоебучий гештальт и оставишь меня в покое? — Ира вырвалась из рук и отступила на пару шагов, вставая на первые ступеньки лестницы.       — Да успокойся же ты наконец! Какая муха тебя укусила? Что я такого сказал? — Люциус не понимал причины обрушившейся на него ярости. Он поймал выворачивающуюся девушку за запястье правой руки: от неловкого движения кнопка на манжете расстегнулась, широкий рукав рубашки повис, закрывая кисть почти до кончиков пальцев. Ира, шипя проклятия, попыталась вывернуться из железной хватки, но оступилась на отполированных временем и десятками тысяч ног каменных ступеньках. Неловкий взмах свободной левой рукой заставил широкий рукав пальто сползти, обнажая предплечье, спрятанное в белоснежной рубашке. Люциус попытался подхватить её, удерживая от падения на камни или, что хуже, прямо в Невку, но поймал почти у локтя, неудачно схватившись в попытке удержать изо всех сил выворачивающуюся Иру, резко отклонившуюся назад. Захват соскользнул по рукаву, таща за собой и одновременно сдирая ослабшую повязку вместе с присохшей за день коркой. Из глубоких порезов буквально хлынула кровь, мгновенно пропитывая белую ткань рубашки. Люциус с удивлением воззрился на свою, внезапно ставшую влажной и липкой, перепачканную руку.       Боль отрезвляла, физические ощущения выключили душевные метания, переключая внимание, гася разбушевавшиеся нервы. Восстановившая равновесие Ира мгновенно пришла в себя.       — Отпусти. Отпусти, тебе говорят, — голос снова стал спокойным, но в нём всё ещё проскальзывали стальные нотки.       Люциус, пребывавший в жестоком офигении от увиденного, на автомате разжал руку.       Ира закатала рукав, оценивая масштаб трагедии. Кровь явно не желала останавливаться, поджившие порезы сильно сочились, красные капли сбегали по руке, впитываясь в хлопок рубашки и шерсть пальто, капали на гранит ступенек.       — Мне надо в аптеку, — бросила девушка, разворачиваясь на каблуках и поднимаясь вверх по лестнице, одновременно снимая остатки окровавленного бинта.       — Ира… Ира, подожди… — раздался голос за спиной. Она даже не обернулась, продолжая быстро идти, почти бежать, в сторону подземного перехода, разделявшего набережную и Салтыковский садик, — Ира, блядь, дура, стой. У меня аптечка в машине.       Ветка не замедлила шага, наоборот ускорилась, сбегая по ступенькам темного подземного перехода. Красные капли продолжали срываться с кончиков пальцев, пачкая всё вокруг. С другого конца неярко освещенного тоннеля нарисовалась троица: Гримм, Грей и Лис. Видимо, заждавшись, они пошли искать Ветку.       «Ну здрасти-приехали. Три брата-акробата. Только вас мне ещё не хватало», — ругалась про себя Ира. Она машинально отвела кровоточащую руку за спину, рассчитывая, что полумрак скроет пятна. Кровь, как всегда, отказывалась останавливаться сама.       Гримм, увидевший этот жест, обеспокоенно посмотрел на девушку. «Молчать», — одними губами произнесла та.       — Вы собрались меня спасать из лап дракона или дракона из моих лап? Слегка опоздали. Дракона уже съели, — «Так несём бред для профилактики, отвлекаем внимание и идём, блядь, отсюда».       — С тобой всё в порядке? — задал вопрос Гримм, рассматривая Ветку.       — Ну ты же видишь, я вполне себе жива. Меня не убили, не расчленили и не искупали в Невке.       — Угу-угу, — саркастично пробубнил Гримм, внимательно сканируя взглядом девушку, больше всего его волновала спрятанная за спину рука и странные (хотя, скорее, вполне понятные) капли с неё – закрадывалось нехорошее подозрение, плавно перетекавшее в уверенность. Что-то всё-таки случилось, но сейчас Ира явно не раскололась бы и под пытками.       — Лис, Грей выловите там любопытную волгоградскую принцессу, пока она не пошла топиться или не потерялась. Проводите её хотя бы до метро. Мне надо кое-что сделать, — Ветка обернулась, видя догоняющего Люциуса. С губ беззвучно сорвалось дежурное: «Блядь». Жизненно-необходимо было успеть в аптеку до девяти. Мучительно нужно было сбежать от серых глаз. От лишнего внимания. От себя. Любопытный взгляд Гримма она предпочла игнорировать, вместо этого, наклонившись к уху, бросила:       — Попридержи немного Люциуса, будь человеком.       Друг удивлённо поднял брови, обратив внимание на спешащую по переходу фигуру. Связываться с Люциусом не хотелось, но умоляющий взгляд сделал своё чёрное дело. Ветка стремительно понеслась к выходу из перехода, перепрыгивая через ступеньки.       Спешащему по переходу пришлось поздороваться сначала с Греем и Лисом, чуть задержавшись, а затем он упёрся в Гримма, который нарочито преградил дорогу.       — Люциус, что ты ей сказал, что она унеслась в закат злая, как стадо чертей? — без предисловий и приветствия начал он.       Мужчина от неожиданности остановился:       — Эээ… что, прости?       — Я спросил, что ты такого сказал Ветке, что она унеслась от тебя, как от прокажённого.       — А может не твое дело?       — Боюсь, что оно так или иначе станет моим. Мне, а не тебе придётся приводить её в чувство. Я узнаю от неё или от тебя. И от этого сильно зависит мое отношение к ситуации.       — Нуу… Я, кажется, вывел её из себя.       — Я заметил, поздравляю, ты вошёл в десятку тех, у кого это получилось. Ачивку нарисовать или сам справишься? Но я спросил не об этом, я задал вполне конкретный вопрос — что ты ей сказал. Неплохо бы ещё объяснить, почему она вся в крови. Опять.       — В смысле опять? Так подожди, я, видимо, чего-то не знаю.       — Ты, скорее всего не «чего-то», ты всего не знаешь. А потому ещё раз повторю вопрос — чего ты ляпнул Ветке.       — Сказал ей, что знаю про её минского «друга». С некоторыми эм… специфичными подробностями.       — О «специфичных подробностях» не знаю даже я, ну чтоб ты понимал всю глубину пиздеца. Мозгов, как у хлебушка. Они две недели как расстались, неделю как из гордой птички сделали порнозвезду имени БГУ, а ты, весь такой красивый, решил ей в лоб сказать, что всё знаешь? Ветке. В лоб. С её шпионскими играми и болезненным отношением к личному пространству. Ты последние мозги на тренировках растерял? По головушке часто били?       — Ну… эээ… я не подумал. Она вроде была не против…       — Люциус, блядь. Ты тупанул, а не «не подумал». Она была не против и тебе так показалось, это две разные вещи. Скажи мне, ты просто хочешь её в свою коллекцию трофеев или?..       — Скорее или. Если получится. Гримм… ты можешь немного побыть человеком, а? Узнай, где она. Тебе она скажет.       — Что-то вы сегодня даже мысли формулируете с ней одинаково, не к добру это. Я и так догадываюсь где. Аптека на Савушкина до восьми, но судя по её состоянию, она на самой темной аллее Салтыковского сада матюгается, курит и пытается побороть очередной приступ мазохизма, хорошо если на руках не появится свежих ожогов, за ней не заржавеет. Веткина манера борьбы со стрессом — это нечто. А ты умудрился прессануть её по полной программе, с чем я тебя и поздравляю.       — Она часто так?       — На моей памяти второй или третий раз, о том что было до нашего знакомства не знаю, это надо Грея пытать, но он партизан ещё хуже Ветки. Обычно она так не срывается. Сейчас ей просто плохо, а ты умудрился добавить, устроив марш на костях её изрядно побитого эго. Пошли, тут в каменном мешке телефон не ловится. И… Люциус… Я тебе не помогал и ничего не говорил, ибо если она узнает, то моя голова будет в лучшем случае засунута в фонтан, в худшем — прибита на стену станции метро. Оно само так получилось, ты сам всё узнал, и я тут ни при чём. Но если ты сделаешь ей больно, я оторву голову тебе, а Грей засунет её туда, куда никогда не заглядывает солнце, а ещё некоторое количество сочувствующих присоединятся к этому замечательному занятию. И вместе мы тебя похороним в безымянной могиле. Помни о том, что она гораздо более хрупкая, чем тебе кажется, но тебе об этом никогда сама не скажет. Совы, они в принципе не те, кем кажутся. Если эта женщина говорит, что ей больно, это значит, что она вотпрямщас потеряет от боли сознание, в любом другом случае она будет молчать.       — Это ты меня так предупреждаешь, что она на всю голову ебанутая?       — Я констатирую факт. И делюсь с тобой ценными наблюдениями. Мало ли у тебя включатся мозги и поймешь, как стоит себя вести. Или что эта принцесса не стоит смерти.

***

      Задыхаясь, Ира вырвалась из пешеходного перехода, перешла ещё одну дорогу и окунулась в темные аллеи Салтыковского сада. Лёгкие нестерпимо жгло, от табака в горле стоял противный комок. Оранжевые фонари остались за спиной, освещая Приморский проспект, садик же был тёмен и относительно пуст, только случайные прохожие спешили куда-то по своим делам. Девушка, спотыкаясь и чертыхаясь в полумраке, брела по самой дальней аллее, размышляя о том, как бы проскользнуть к Савушкина, минуя площадку у фонтана, где всё ещё тусили люди и легко можно было встретить кого-то знакомого.       Попадаться никому на глаза не хотелось. Жизненно было необходимо одиночество.       Просто время на выдох, когда никто не врывается в обволакивающую тишину внутреннего мира, спрятанную в фоновом шуме города. Хотелось раствориться в шуршащем гуле, потеряться в голых скелетах старых лип, заблудиться и уже не выходить на поверхность жизни.       Отойдя от перехода подальше, в один из самых темных углов садика, Ира прислонилась лбом к шершавому древесному стволу, влажному от воздуха, вдохнула терпкий, горько-сладковатый запах коры, смешанный с привычными ароматами города — невской водой, бензином и гарью. Стянутые до боли нервы не хотели отпускать, от кипящих в душе эмоций хотелось выть в голос, разрывая гнетущую тишину, биться в истерике. Слишком много эмоций. Слишком остро. Слишком больно. Слишком горько. Обидно до боли в коленках, до того, что хотелось ногтями разодрать чужое, а лучше собственное горло, чувствовать, как льётся горячая жидкость, несущая по венам жизнь, как пачкает руки, как вместе с утекающей красной субстанцией приходит темнота и покой.       «Саша-Саша, что же ты со мной сделал. Что я с собой сделала. Что я с тобой сделала», — перед глазами всплыло письмо с двумя строчками текста: «Я больше не могу быть с тобой. Прости». Так просто. Так холодно. Без объяснения причин. Ты же знала, что к этому шло. Новогодние праздники, которые они провели вместе, были погружены в смесь декаданса и разврата с редкими светлыми моментами. Прогулками по заснеженному, непривычно грязному Минску, с кривой синей ёлкой на пустой площади, с подсвеченными башнями на площади у вокзала, так напоминавшими гостиницу, один из символов Москвы.       Место, которое она так любила. Лето. Плакучие ивы, отраженные в тёплой глади городского пруда, нежные летние воспоминания, когда они были так пронзительно счастливы, так погружены друг в друга. Они дышали в одном ритме, бились в одном экстазе, рождались и умирали вместе, тонули друг в друге. Он водил её за руку, они бродили по городу, днём, ночью, в дождь. Им было всё равно куда идти. Им нужно было просто тепло друг друга. Острое. Всепоглощающее. Заставляющее гореть и плавиться. Медленно растекаясь и перемешиваясь друг в друге.       Зима, казалось, сожрала всё, что между ними было, оставив только горечь и боль. Они были вместе и словно разделены прозрачным стеклом. Страсть превратилась в иссушающий пожар, вместо тёплого очага, вместо мягкого тепла. Между ними загорелось белое пламя, которым горит смесь марганца и магния, испепеляющее, не оставляющее на своём месте ничего, кроме чёрного твёрдого пепла КMO4 — пламя, способное прожигать металл и камень.       Ей было всё равно. Ей всё время было больно, но было всё равно, потому что боль ещё была физической. Каждая близость через боль. Тело уже знало, что это последний раз, что больше таких каникул не будет. И он знал, что ей больно. Он наслаждался её болью.       Нина попалась ей на глаза один раз. Одного взгляда хватило, чтобы всё понять. Одного пересечения чистых голубых и зелёных глаз хватило. Ира уже знала, что она займёт её место. Она хотела её место. Хотела его. Хорошего мальчика, которого Ира сделала плохим. Открыв ему самые низменные, самые темные желания, потакая им.       Ира проиграла. Проиграла в борьбе за его душу и тело. В простом противостоянии с той, кто не стала свекровью, с той, кто никогда не видела её, проиграла потому, что слишком хотела, чтобы он получил свободу. Свободу жить и думать, как ему хочется, свободу не быть марионеткой в материнских руках, свободу быть собой, а не тенью ушедшего отца. Но она проиграла. Надо было ещё всего семь или восемь месяцев. Так много. Так мало. Она слишком хотела, чтобы он смог летать. Смог то, к чему всегда стремилась она, о чём он не мог и помыслить сам. Она хотела разделить с ним полёт. Она хотела подарить ему крылья. Горько-сладкий полёт свободы. Свободы быть, а не казаться.       «Я иду сквозь сожжённое тобой небо, стараясь ступать через твои следы, чтобы как раньше не попадать след в след.       Поднимая глаза к перегревшемуся солнцу, я пытаюсь перестать видеть в нем отражения тебя.       Опуская руки в обжигающе-холодную воду, я стараюсь смыть с них ощущение тебя.       Входя в льдисто-теплую воду моря, я чувствую, как соль впивается в кожу, разъедая её, как кислота.       Я сопротивляюсь, стараюсь внимать голосу разума, стараюсь начать грустить или ненавидеть.       И, иногда, самовнушением, я ненавижу тебя в разговорах с подругами и друзьями, в своих мыслях днем.       Но потом приходит ночь и во сне я вновь иду через сожженное тобой небо, стараясь переступать через твои следы, перед каждым шагом умоляя себя не ступить след в след, мучительно уговаривая себя забыть. Мне было так просто идти с тобой след в след, это было так же просто, как дышать. Но ты считаешь себя моей ошибкой, ты хочешь, чтобы я тебя забыла, очистилась от тебя. А я, каждый раз закрывая глаза, вижу твое лицо, твои смеющиеся глаза в крапинку и непослушные, вечно взъерошенные волосы, я всё так же плачу в подушку по ночам, тихо, стараясь чтобы никто не услышал, не увидел моих слез.       Я пытаюсь забыться в чужих руках, но не могу… это чужие руки. Им никогда не стать моими, как моими были твои руки.       Ты сделал всё, чтобы меня не было в твоей жизни.       А я так хотела, чтобы ты мог летать.       Я больше не могу быть с тобой. Прости.       Прости. Прощай».       Боль. Саднящая кровоточащая левая рука врезалась в шершавую липовую кору.       Влажный мох забился в порезы вместе с частичками дерева. Кровь залила рукав, ткань уже не способна её удержать. Завтра руку разнесёт так, что её будет невозможно просто положить на стол. Ира упивалась болью, молча, раз за разом ударяясь о дерево, разжигая рецепторы ещё больше.       «Прости».       Ещё удар. Больше боли. Больше крови. Тонкие нитки, текущие к разуму по возбуждённым нервам. Боль.              «Прощай».       Так, чтобы выключить непрошенные слезы, чтобы не было так плохо, чтобы так сильно не хотелось выть, проклиная Луну и всех на свете богов. Дрожащие руки. Тонкое, колышущееся на ветру пламя зажигалки. Красная точка уголька тлеющей сигареты. Глубокая, заполняющая лёгкие дымом затяжка. «More» не тухнут, только медленно тлеют. Ещё затяжка. Соскальзывающий по измученной левой руке браслет дорогих часов. Точка на запястье. Шрам почти сошел. Ничего, сейчас будет новый.

***

      — Что и требовалось доказать. Вон она. В самом тёмном углу, — тихо произнес Гримм, нашаривая глазами тёмный силуэт с красной отметкой, пульсирующей в неясном городском свете. — Люциус, если она тебе хоть чуть-чуть дорога – не ошибись. Если ты сейчас ошибёшься, я её уже не соберу, и Грей не соберёт, и никто из её подруг, мы даже вместе не поставим ей голову на место. Потому что в этот раз всё выглядит сильно хуже, чем в прошлый. Я боюсь, что её уже никто не соберёт, а она уедет в дурку с попыткой самовыпила, и это если повезёт, потому как она упорная и с синдромом отличницы, и первая попытка в её исполнении вполне может стать последней.       — Мда, Снежная королева и десять тысяч собственных чертей.       — Ты даже не в курсе, в кого вляпываешься. Размер и количество чертей, которые правят бал в её голове, способны дать ответ на извечный вопрос схоластов: «Сколько чертей поместится на острие иглы». Причём в её голове именно черти, тараканы там не выжили.       — Всё любопытственнее и любопытственнее. Хёр знает, правда, что делать с этой ценной информацией.       — Немного участия, много терпения, немного любви, чуть-чуть понимания. Толика власти, только власти, а не тупого давления. Если ты разыграешь всё правильно, она подчинится, причём сделает это добровольно.       — Прямо девочка-мечта. Яснее не стало, но я постараюсь.       — Странные у тебя мечты. Я всегда подозревал, что ты извращенец. Не облажайся и поторопись, по моим прикидкам она размышляет над тем, обо что тушить сигарету. И, я тебя уверяю, это будет не дерево, — Гримм вытащил из внутреннего кармана косухи визитку, — кинь смску или позвони. Я хотел бы знать, что она живая и относительно целая. Удачи. И не облажайся.       Люциус стремительно нырнул в темноту в направлении фигуры с красным огоньком. Ира была не здесь, она рассматривала тлеющую сигарету, переводя глаза с красного огонька на точку на запястье и обратно.

***

      В медитативную практику стремительно ворвалась чужая рука, выдернувшая из пальцев почти догоревшую палочку счастья и выкинувшая её прочь. Ира удивлённо воззрилась на подошедшего Люциуса:       — Как? — голос был хриплым, надтреснутым.       Люциус молча взял её за ледяную руку и почти потащил за собой.       — Да стой же ты. Куда ты меня тащишь!       — В машину. Тебя надо перебинтовать и обработать руку.       Ветка пыталась вырваться из мёртвой хватки, упираясь как ребёнок, но мужчина продолжал волочь за собой по темной аллее. Ничего не спрашивая, ни о чём не говоря. В какой-то момент, не выдержав, Люциус развернулся, схватил её за плечи и хорошенько встряхнул, заставив посмотреть себе в глаза:       — Ира. Хватит. Творить. Херню. Девятый час, работающую аптеку ты в этом медвежьем углу уже не найдешь. У тебя всё ещё идёт кровь, — Люциус поднял левую руку и задрал пропитанный кровью рукав, — до кучи ты, от большого ума, разумеется, добавила в порезы грязищи. Так что выбирай: либо я тебя отвезу в ближайшую «Травму», откуда ты, с большой вероятностью отправишься либо к участковому, либо сразу напрямую в дурку и разбирайся с этим, как хочешь, либо ты сейчас прекратишь упираться, мы спокойно дойдем до машины, и я обработаю всё сам, а потом отвезу тебя домой. Есть ещё третий вариант. Я сейчас доведу тебя до метро, и ты поедешь домой сама, но учитывая, что у тебя в крови всё пальто, а с пальцев течёт, вряд ли ты доберешься дальше первого дежурного и тогда повторится вариант номер один. Выбор за тобой. Меня не очень волнуют причины, по которым ты это делаешь, хотя я, в принципе, понимаю зачем и почему. Сейчас мне надо, чтобы ты добралась до места, где ты могла бы чувствовать себя в безопасности, живой и относительно целой. Поэтому хватит упираться.       Ира стыдливо отвела глаза, опустила плечи, казалось бы из нее вытащили стержень, на котором она держалась последние пару недель. Девушка выдохнула, закрыла глаза и тихо, почти на выдохе, прошептала:       — Хорошо.       Что хорошо, куда хорошо, Люциусу было не понятно, но в данный момент вполне хватило того, что она перестала сопротивляться и послушно шла за ним хвостиком, вцепившись ледяной рукой, словно боясь потеряться.       «Она хоть когда-нибудь бывает теплой? У неё что вместо крови тосол? Змеи в роду? Персональная система охлаждения термоядерного реактора в районе мозга?» — каждый раз, когда он к ней прикасался, она была ледяной; на Самайн в клубе было жарко, а её руки были как два чёртовых куска льда. Льдисто-холодные сухие руки с гладкой кожей и тонкими, но острыми, как бритва, ногтями, от которых по коже пробирал мороз, которые оставляли за собой обжигающие дорожки. В молчании, каждый думая о своем, они смогли преодолеть темный парк и выйти на освещённую улицу Савушкина, добравшись до припаркованной машины.       — Ох, ну кто бы сомневался, — к Ире возвращалась привычная язвительность.       — Ммм? — Люциус удивленно поднял брови.       — Х3, черная, с кожаным салоном, тонированная, дай догадаюсь, ещё и небось та, в которой двести восемьдесят с копейками поней.       — Двести шестьдесят восемь, — на автомате поправил он, открывая пассажирскую дверь, — садись.       — Ты рехнулся? Я тебе весь салон кровищей перемажу.       — Ира, просто, твою ж мать, садись. Как было хорошо, пока ты молчала.       Девушка почему-то умолкла и беспрекословно подчинилась, скинув с себя пальто, сложив его рукавами внутрь, забралась в машину, стараясь держать руку на весу.       «О! Работает. Гримм был прав».       В багажнике жила «тренировочная» аптечка, содержимое коробки не ограничивалось стандартной автомобильной «успокоиться и не обосраться». Травмы были привычным делом для тусовки, где вовсю использовалось колюще-режущее оружие.       Сев на водительское сидение и включив в салоне свет, Лёва вздрогнул, увидев пропитанный до локтя красным рукав, контрастно выделявшийся на фоне белой рубашки. Самое странное было, что кровь всё ещё медленно сочилась, совершенно не желая сворачиваться, что-то подобное было и на Самайн, когда она резала руку у него на глазах.       — У тебя кровь сама останавливается?       — Должна, наверное. Минут через десять-пятнадцать обычно, а что? — Ира опять закрылась, на лице невозможно было прочитать ничего. Те же спокойные, как гладь лесного озера, зелёные глаза. Улыбка только уголками губ. Привычная ледяная маска. Минимум эмоций. Сдержанность. Скупые фразы. Ровный безучастный голос. Проблема была только в том, что Лёва уже успел познакомиться с личным стадом чертей, которые прячутся за стеклами очков, а значит стал замечать мелкие детали. Чуть дрожащие кончики пальцев. Слишком размеренное дыхание. Мелкие, мгновенно пропадающие мимические морщинки, выдающие след от ощущений и эмоций. Незначительные мазки, формирующие картину, главный сюжет которой отдавался боли.       — Давай руку. Тебя уколоть или потерпишь? Есть новокаин.       — Если к новокаину у тебя завалялся адреналин, то можно попробовать, но я бы не рисковала. На некоторые виды новокаина у меня лезет аллергия. Так что потерплю.       Люциус закатал рукав, рассматривая семь тонких глубоких параллельных порезов, в которые забилась грязь, любое прикосновение заставляло кровь снова течь, привычная перекись только пенилась, не в силах заставить ранки затянуться.       — Подожди, это бесполезно. Сейчас, у меня есть «Капрамин» в сумке, после него останется только перетянуть.       Магическим образом жидкость из непрозрачной бутылки заставила кровь начать сворачиваться. «Бетадин», тонкий слой «Стрептоцида», не очень тугая повязка. Никаких вопросов. Всё в тишине.       — Пойдём, надо выкинуть мусор и купить воды, отмыть кровь. Откроешь? У меня руки липкие, — на Иркиных руках подсыхали кровавые разводы. Лёва молча вышел и открыл ей дверь. Протянутая рука была проигнорирована. Ира выбралась из машины, перекинув через здоровое предплечье пальто, и направилась в сторону метро. В одной рубашке практически на голое тело. В марте. Ночью. Пронизывающий ветер с Невки развевал спутавшиеся волосы. Ветка просто шла. Не обращая внимания на происходящее вокруг, игнорируя удивленные взгляды редких прохожих.       Люциус поднял глаза к небу, вспоминая всех известных ему тёмных и светлых богов, догоняя девушку.       — Ира, если ты получишь воспаление легких, Гримм закатает меня в асфальт.       — А он-то тут причём?       — Он меня предупредил, — пробормотал Лютик, отбирая и расправляя Веткино пальто с явным намерением надеть на жертву. — Ну же, больше ты его уже всё равно не испачкаешь.       — Ладно-ладно, уговорил.       — Я сейчас, подожди тут, — бросил он и пропал в поисках урны, но когда вернулся, не нашёл девушку. Синее пальто мелькало где-то в районе входа в метро. — Блядь, ну что же ты такая неугомонная.       Ира успела купить воды, отмыть руки и достать очередную сигарету, которую потягивала, стоя напротив стеклянных дверей в распахнутом пальто, облокотившись на парапет, задумчиво глядя в пустое пространство перед собой. Люциус отобрал у неё очередную, третью за вечер сигарету, игнорируя недовольное бурчание.       «Толику тепла. Чуть-чуть сострадания».       Отодрав возмущенную таким развитием событий, но странно-послушную Ветку от парапета, он обнял её, прижимая к себе и кутая в расстёгнутую куртку. Ледяные руки, обожгли спину даже сквозь ткань рубашки.       — Боже, ты никогда не бываешь теплой.       — Бываю, но редко. Скажи мне, зачем ты это делаешь?       — Не знаю.       — Не вздумай жалеть меня!       — Даже не собирался.       — Лютик, чёрт тебя дери, что ты во мне нашёл? Я не красива, не добра и точно не ласкова, вечно занята. В конце концов, я не в твоем вкусе. А ты… Ты… ты почти год от меня не отлипаешь… треплешь мне нервы. С моими тараканами черти в Аду здороваются за руку. Ты красив и популярен, по тебе томно вздыхает половина девок тусовки, только помани. Мы полные противоположности.       — Ира… — Лёва запустил руки под пальто, прижимая девушку к себе, раздумывая, что сказать.       «Немного участия, много терпения, немного любви, чуть-чуть понимания».       Ира уткнулась лбом в грудь мужчине, судорожно вздохнула и подняла глаза. Ледяные руки на спине предательски дрогнули, выдавая толику волнения. Они были так близко. Слишком близко, первый раз с той ночи Самайна. Звуки вокруг слились в фоновый шум, дыхание серого города, всё осталось где-то там, в моменте осознания.       Кондиционированный воздух из дверей метро смешивался с гарью, влажностью невской воды, бензином и пылью, запахом пота, кожи, крови и последними, самыми нижними нотами – древесными «Hermes» и цитрусовыми «Aqua di Gio», ментола и табака, рождая волнительную какофонию, проникающую прямо в мозг. В этом моменте осталось две пары смотрящих друг на друга глаз в полумраке рождающейся ночи, в свете оранжевых фонарей, серо-синего тяжёлого неба, на котором огни города убили звёзды. Момент пустоты и единства. Момент-ощущение. Момент-понимание.       «Немного участия, много терпения, немного любви, чуть-чуть понимания».       — Ты знаешь, что извращенец? Я же страшная и на всю голову больная, я просто не могу никому нравиться, меня нельзя любить.       — Но он же любил тебя.       Ира вздрогнула всем телом, в судорожном вздохе умерло подавляемое рыдание, молчаливый крик, полный отчаяния, глубокого, как Марианская впадина. Дрожь пробежала по ледяным рукам, он спиной ощутил, как девушка воткнула ногти в ладони, которые казалось невозможно отогреть даже в пламени адова пекла.       — Это была не любовь.       — А что тогда?       — Одержимость, — в охрипшем от сдерживаемых слез голосе звучала агония.       Он отстранил девушку от себя, взял в свои тёплые её ледяные, сведенные спазмом, руки; на тонкой коже отпечатались красные полумесяцы острых ногтей, ещё немного и кожа лопнула бы очередным фонтанчиком рубиновой жидкости; разжимая сведенные судорогой ладони, переплетаясь пальцами, не позволяя снова сжаться. Ира подняла на него глаза, в которых стояли судорожно, только усилием железной воли, сдерживаемые слезы. Длинные накрашенные ресницы едва заметно дрожали. Глаза чёрные, с которых полностью пропал цвет, от радужки остались только воспоминания, полные пустоты и отчаяния, раздиравшей изнутри тщательно скрываемой боли, смотрели, словно с темной стороны Луны, блестя в бликах неясного света солёными капельками в уголках. С лица ушли остатки цвета, остались только губы, прокушенные, красные от покрывавшей их крови, заменившей помаду. Маховик самоистязания раскручивался самостоятельно, физическая боль была заменой для душевной – проще, чище, понятнее. От взгляда этих глаз падала температура вокруг, погружая всё в озеро Коцит, девятый круг дантова Ада, места из которого видимо были родом её черти.       — Ира… — к истерзанным рукам прижались теплые губы, — глупая женщина… — он прижал её к себе, ощущая как девушку колотит, — зачем ты себя так мучаешь?       — Потому… — девушка закрыла глаза, сдерживая слёзы, но продолжая дрожать всем телом, — я… я виновата… я одна. Я не смогла, мне не хватило сил. Я… я проиграла.       — Глупая женщина, — Люциус осторожно стёр с искусанных губ кровь, затем прижал её к себе, заключая в кольцо тёплых рук, гладя спутанные рыжие волосы, пряча внутри куртки, мягко заставляя уткнуться носом в шею, создавая невидимый барьер между ними и всем остальным миром.       А рядом… рядом продолжал шуметь и жить своей суетливой жизнью серый мегаполис, погружённый в пыль и грязь только что пришедшей весны, немытый, чумазый каменный город с реками, похороненными в серо-розовом граните набережных, с прямыми стрелами проспектов, пронзающим ветром с залива, с равнодушными спешащими людьми. Город-Лимб, в вечном тумане, суете и печали, город вечных депрессий и толики солнца, играющего с рыжими волосами.       «Немного любви, чуть-чуть понимания».

***

      — Ир, поехали ко мне. Давай я сделаю так, чтобы ты забылась. Легче станет. Никаких обязательств, только одна ночь, никто не узнает, — уговаривал её Лёва, машина стояла у подъезда Ириного дома.       Девушка чувствовала себя вымотанной до предела, головой она понимала, что Лёва прав, ночь, проведенная с ним, вернула бы самооценку на место, а заодно притупила бы рефлексы разбушевавшегося тела, почти классический one night stand, только со знакомым человеком. Соблазн согласиться был невероятно велик.       — Сексохирургическая операция, звучит заманчиво, но мне на работу завтра, — устало сказала она, посмотрев на горящие окна, — если я поднимусь к родителям, из дома меня уже не выпустят, а на работе такой вид вряд ли оценят. Ждёт меня очередной скандал за то, что я приехала домой в первом часу ночи...       — Мне тоже на работу. С тобой подняться? Я всё объясню твоему отцу. Ты в каком графике работаешь?       — С девяти и до шести, если официально, а так где-то с восьми сорока и как повезёт, обычно уезжаю в промежутке между семью и девятью вечера, иногда позже. Надо ещё как-то выкроить время на встречу с дипруком, у меня предзащита на следующей неделе. Лёв, я благодарна тебе за соблазнительное предложение, но… пока не могу так, ни с тобой, ни с кем-то другим, — в голосе сквозила усталость.       — Ир, сколько тебе лет?       — Беспокоишься о статье за совращение? Я так хорошо или так плохо выгляжу? Расслабься, мне двадцать три, исполнилось недавно. Я взрослая девочка и сама завязываю сандалики, — Ира достала из сумочки модный алюминиевый чехол и выловила из него визитку, протягивая Льву, — На. Мобильник мой, а не корпоративный.       В неярком свете лампочки в машине Люциус рассматривал прямоугольный кусок дорогого картона: Ирина Дмитриевна Слуцкая, начальник отдела продаж, значилось на визитке. Челюсть имела все шансы упасть со стуком. Руководитель отдела в двадцать три, причём уже весьма известный в айтишной тусовке, он почему-то думал ей минимум двадцать пять, а то и ближе к тридцати, как ему.       — Язык проглотил? Ладно, оставляю тебя наедине с мыслями, — Ира взялась за ручку двери, собираясь открыть дверцу машины.       — Подожди, я провожу тебя до двери. Поздно уже.       — Какая муха тебя укусила? Что ты бросился меня опекать, как маленькую?       «Ты и есть маленькая, ерепенистая маленькая язва. Как же с тобой сложно», — подумалось ему.       — Прости, Лютик, я не привыкла, чтобы меня пытались спасать, условный рефлекс срабатывает.       — Потому ты любые попытки проявить участие воспринимаешь в штыки?       — Типа того, — Ира сняла очки и потёрла усталые глаза, время катилось странно быстро и плавно перевалило за час ночи, а её день начался в семь утра. Глаза защипало, попала посыпавшаяся тушь, образовались тёмные круги. — Блядь, — тихо выругалась она, пытаясь на ощупь найти в сумочке салфетку, глаза противно слезились.       — Дай сюда, ты же не видишь ничего, — Люциус отобрал у нее салфетку и принялся аккуратно промакивать уголки глаз, стирая потёки и крупинки туши. Без жесткой темной оправы, со стёршейся яркой помадой, Ира выглядела беззащитной. Под поползшим тональником отчетливо проступала синева под глазами, говорившая о систематическом недостатке сна, вместе с тем, перед ним легкими штрихами вырисовывалась молодая женщина, впахивающая по десять-двенадцать часов. — Ради чего ты столько работаешь?       — Чтобы забыться, чтобы вырваться от родителей, ради свободы, чтобы жить так, как хочется мне, и чтобы никто не диктовал условия — выбирай любой повод, не ошибёшься, — Ира собралась вернуть очки на нос, но он удержал её руку, проводя кончиками пальцев по резко помолодевшему усталому лицу. Зелёные глаза оказались больше, чем выглядели спрятанные за толстыми стёклами. — Можно я надену очки обратно? Я тебя совсем не вижу, — призналась она.       Люциус наклонился с водительского сидения так, что они почти соприкоснулись носами:       — А так? — спросил он и нежно поцеловал, едва касаясь губами, не пытаясь углубить поцелуй, чувствуя, как её руки вздрогнули, судорожно сжимая явно дорогую оправу. Девушка напоминала испуганного дикого зверя, вытащенного из естественной среды обитания; он пытался, но никогда не мог угадать её реакцию на самые простые действия. Оторвавшись от губ, Люциус нежно провел тыльной стороной ладони по линии челюсти, спустился по шее, к месту, где раньше умудрился поставить уже расцветающий фиолетовым засос, коснулся выступающих костей ключиц. Ира судорожно вздохнула. — Ты такая нежная, почему ты пытаешься быть такой агрессивной?       — Слабость — это непозволительная роскошь. Лёвушка, не дави. Ты и так за прошедший вечер узнал обо мне больше, чем за год, что мы знакомы, — Ира протёрла толстые стёкла очков салфеткой и вернула их на нос. — Давай прощаться, мне осталось спать часа четыре, если повезёт.       — Сходим куда-нибудь в выходные?       — Ты меня на свидание зовешь?       — Угу. Ир, давай начнем по-другому.       — Позвони мне в пятницу. Договоримся, где встретиться. Я работаю между Петроградкой и Лесной, рядом с телевышкой, постараюсь закончить к семи вечера, — сдалась она, сил на сопротивление уже не осталось.       — Я заеду за тобой на работу, задержишься — заберу из офиса.       — Хочешь устроить моему шефу инсульт? Наполеону икаться будет.       — С чего вдруг?       — У тебя больше.       — Хочешь пошалить в пятницу? Ты же официально до шести? Я заеду за тобой без пяти шесть. Скажи, что идёшь в театр и боишься опоздать.

***

      Четверг пролетел незаметно. Пятница встретила тёплым весенним солнышком. В половину девятого смертельно невыспавшаяся Ира, которая пол ночи дописывала диплом, пришла в офис с портпледом и объемным пакетом, рабочий день начинался с девяти, но шеф уже коршуном следил за опаздывающими, испорченное синее пальто пришлось заменить на более лёгкое, светло-серое.       — Шеф, можно я убегу минут на пять-десять пораньше? У меня билеты в театр.       — Отчёт успеешь сделать — убегай. Ты в центр? Подкинуть? — Наполеон был невероятно благодушен.       «К любовнице вчера что ли опять ездил? Заботлив непривычно», — подумалось Ире, вслух сказавшей:       — За мной заедут.       Получив благословение, Ира весь день провела как на иголках, работать не хотелось, но всегда было такое слово: «надо». Пятница — день отчётов по отделу, за подбиванием сводника в «Excel» пролетело полдня, с бесконечными звонками, письмами и документами, ближе к пяти телефон замолк, отчёты были готовы и лежали на столе, а девчонки-коллеги (Наполеон предпочитал брать в штат женщин) спокойно пили растворимый кофе.       В половине шестого, когда шеф, как обычно, ушел в столовку офис-центра за заварным кофе. Ира, ловя момент, сняла портплед с вешалки, захватила косметичку и исчезла в туалете. В маленький офис она вернулась, благоухая любимыми Armani, со сделанным вечерним макияжем, уложенными волосами, сменив джинсы на бархатное синее платье полуприталенного силуэта с воротом-стойкой и вырезом-капелькой, фиолетовый засос на шее никак не позволял надеть что-то более открытое. Платье не было коротким, всего сантиметров на пять выше колена, но в разрезе сзади мелькала при ходьбе ажурная резинка чулок. Вернувшийся с кофе шеф уперся глазами в то, как девушка натягивала на ноги кожаные сапоги-заколенники с вышивкой на высоком, но устойчивом каблуке.       Без десяти шесть раздался звонок Нокии, Ира взяла трубку.       — Привет, ты готова?       — Да.       — Через пару минут буду. На какой машине твой шеф?       — Выбери самую большую, не ошибёшься.       — Джип что ли какой-то?       — Угу, выделяется среди остальных. Заезд на парковку с Инструментальной, рядом с церквушкой, прямо напротив проходной ЛЭТИ.       — Спускайся.       — Уже лечу.       Ира поставила ноут выключаться, подхватила сумочку и пошла к вешалке. Шеф наблюдал за ней, а затем, поразив весь офис, помог девушке надеть пальто. Смотрелось это несколько комично, из-за высоких каблуков он был почти на голову ниже. Ира попрощалась со всеми и быстро пошла к лифту, Наполеон нагнал её у открывающихся дверей со стаканчиком кофе в руках. Судя по лицу, шефу было безумно любопытно, кто же приехал за его начальником отдела. Девушка выскочила из офис-центра, ища глазами Люциуса. На парковке можно было легко переломать всё ноги, последний раз её катали, когда это место ещё было НИИ, но дальше ступенек спускаться не пришлось.       Лёва ждал её, припарковавшись прямо перед стеклянными дверями, облокотившись спиной о свежепомытый Х3. На крыше лежала длинная красная роза. Из-под верхнего слоя одежды выглядывали рукава, поблескивали запонки, распахнутое пальто открывало небрежно расстегнутую белоснежную рубашку и контрастное темно-вишнёвое шёлковое кашне с мелким рисунком. На шее на кожаном шнурке висела Райдо.       «Делай, что хочешь и будь, что будет» — автоматически вспомнилось значение руны.       Классически-хулиганский образ выгодно подчёркивал его высокий рост и ширину плеч. В весеннем солнце чёрные волосы сияли, как вороново крыло, взгляд пронзительных серых глаз неотрывно следил за Ирой, которая оступившись, почти упала ему в руки с последней ступеньки. Подхватив девушку, Лёва практически уложил её на капот машины, скользя рукой по бедру и приподнимая юбку, заставляя прогнуться, и страстно целуя. За спиной послышался отчетливый шмяк и судорожный кашель: стаканчик кофе упал на ступеньки.       Подняв Иру с капота, Лев галантно открыл пассажирскую дверь и помог забраться внутрь. Девушка смотрела на него снизу вверх обожающими глазами и широко улыбалась. Особенно её радовала отпавшая челюсть шефа, который смотрел, как «его девочку» забирает какой-то мажор.       Сев в машину, Люциус сорвал ещё один поцелуй, а затем позволил стереть следы помады.       — Твой шеф реально Наполеон. Он, кстати, до сих пор за нами наблюдает. Я так понимаю «CR-V» на парковке его?       — Ну да. А ты хорош.       — Ты потрясающе выглядишь, Ветка, особенно, когда улыбаешься.       — Лютик, не смотри на меня так, я могу поверить. И привыкнуть.       — Ира, — рука легла на колено и поползла вверх к резинке чулок, — привыкни. — Серые глаза, казалось, прожигали насквозь, аромат Armani смешался с Hermes, запахом полироли и кожи, образуя что-то новое, но приятное, богатое цитрусовыми нотками, а низкий мягкий Лёвин баритон, прямо над ухом заставлял мурашки ползти по спине. В салоне играла «Мельница» в акустике, переливы гитары отдавались где-то в подкорке, резонируя с вечно натянутыми, как медные струны, нервами. — Прекрати убегать, — он поймал её левую, забинтованную руку и прижался к запястью губами, обнаглевшие кончики пальцев другой гладили полоску кожи над резинкой чулок, но не поднимались выше, только дразнили.       Девушка закрыла глаза, погружаясь в буйство ощущений: прикосновения, звуки и запахи заставляли сознание падать в неизведанные глубины, а логическую часть ума отказывать, жадное до простого человеческого тепла, истерзанное болью и усталостью, тело требовало своего.       Ей так хотелось остаться в этом моменте, заморозить его, ощущать его кожей, это странное тепло, пропитывающее каждую клеточку, ощущение, что она не только желанна, но и чуть-чуть нужна, даже не любима, просто нужна.       Ире хотелось позволить ему вести, погрузиться в магию мягкого бархатного голоса, обещавшего недостижимое счастье.       — Ты голодная? Поехали, я знаю маленький уютный ресторанчик на Сампсониевском, а потом сходим в «Манхеттен», там сегодня блюзовый вечер, — прервал он тишину, отрываясь от неё и заводя машину.       — Неблизкие концы.       — Забей, в конце концов, это первое свидание. Ты можешь остаться допоздна или тебе надо домой?       — Ну, уезжая, я оставила родителям записку, что могу не вернуться домой ночью. Мне утром в четверг устроили допрос, кто привез меня домой.       — И что ты сказала?       — Естественно, ничего. Попросили оставить телефон «ничего, которое меня привезло домой».       — У тебя такие строгие родители? — машина скользила по вечерним пробкам, пробираясь по Медиков к Кантемировскому мосту.       — У меня отец — параноик, питающий в отношении меня некоторое количество иллюзий. Например, о том, что он может мне приказывать с кем дружить, с кем спать или за кого я должна выйти замуж, — вздохнула Ира.       — Даже так? Он давно на календарь смотрел? Может год перепутал?       — У тебя левое колесо стучит, скорее всего, грузик слетел, — Ира быстро ушла от неприятной темы.       — Откуда ты знаешь?       — Слышу. Шум от колес разный.       — Надо будет на шиномонтаж по дороге заехать. Ты водишь?       — Пару лет правам, но машина сейчас не в приоритете.       — А что в приоритете?       — Жильё. В сентябре–октябре займусь, сейчас надо расквитаться с дипломом, а со временем совсем грустно.       За неспешным разговором они доехали до маленького ресторана, а оттуда переместились в клуб. «Манхеттен», маленький и уютный, с живой музыкой по пятницам, встретил комфортным полумраком, деревянными столиками, разбитым старым паркетом и классическими блюзовыми рифами.       — Тебе взять что-нибудь? — спросил Лёва.       — Только если кофе или минералку, — зевая ответила Ира.       — Ты чем-нибудь, кроме кофе, питаешься?       — Я не люблю пить в незнакомых местах непонятные напитки. Я вообще равнодушна к алкоголю. Ну, может, кроме некоторых сортов вина и кое-каких ликёров, но это не то, что можно встретить в баре клуба.       — Что ещё интересного о себе расскажешь? — спросил он, ставя перед ней чашку капучино с плотной пенкой.       — Я не ем сахар, не умею краснеть, и у меня нет рвотного рефлекса.       — Что, совсем нет? — Лева удивлённо поднял брови.       — Угу, — ухмыльнулась она. — Вообще Лёвушка, не честно, ты обо мне уже слишком много знаешь, а я о тебе нет.              — Много? Из тебя под пытками только вытянуть что-то можно. Ты дозируешь информацию о себе так, словно от этого зависит жизнь.       — Зато я всегда отвечу на прямой вопрос. Тебе только надо придумать, что спросить.       — Ты танцуешь?       — Немного, я несколько лет занималась бальными танцами, умею танцевать основную классическую программу, не практиковалась только очень давно.       — Что так?       — Ну… я не голливудская звезда, чтобы меня часто приглашали, в школе была в клубе умных, а не красивых. Дневное давно брошено, а вечернее плюс работа не располагают к активному общению телами. Шумные вечеринки и ночные клубы, в большинстве своём вызывают у меня стойкое отвращение, я просто не понимаю такого отдыха. Честно говоря, последний раз я танцевала лет семь назад, может даже больше.       — Как тебя занесло в ролевую тусовку?       — Искала тех, с кем могу общаться без отвращения, с кем не было бы убийственно скучно. Ролевое — кружок по интересам, там всегда есть о чём поговорить и народ… почище что ли, но вообще из-за Нараель, она меня привела, так и понеслось.       — Почему ты полезла спасать Лиса с Сильвером, даже зная, что тебе может влететь? Ты сильно рисковала.       — У них пока есть то, что у меня давно утрачено. Наивность, невинность и вера в людей. Потом, не так уж и сильно я рисковала. Если бы что-нибудь пошло не так, то там был Фарамир, там был Юрик, не знаю его ролевого имени, он мне со школы должен, а Гримм и Чёрт были не так далеко. Басик, конечно, сволочь, но топить меня не пошёл бы. Максимум, что мне грозило — пара синяков, и то не факт.       — Да уж, Гримм — твой верный рыцарь.       — Вечно пьяный оруженосец, ты хотел сказать. На самом деле Гримм один из немногих моих оставшихся близких друзей. Из немногих допущенных в близкий круг.       — Кто ещё?       — Грей, мы знакомы почти восемнадцать лет. Выросли вместе.       — Почему Фарамир полез бы заступаться за тебя?       — Он старший брат Грея. Мир поразительно тесен.       — А подруги?       — Шутишь? Какие подруги. Отец хотел мальчика, родилась девочка, из девочки пытались воспитать мальчика, в итоге, что выросло, то выросло. Я не особенно умею общаться с девчонками, с ними скучно что ли, мне не интересны тряпки, мода и косметика, скучно слушать кто-кому и что подарил и кто кого склеил. Пара сокурсниц из первого универа, с которыми я общаюсь более или менее постоянно, но они такие же на всю голову ебанутые. Надо же с кем-то мужиков обсуждать и опытом обмениваться, у нас своеобразный кружок по хм… интересам. Я на самом деле скучная, предпочитаю книги людям, живу между работой и домом, общаюсь, в основном, в Сети, да и людей, по-хорошему, не очень люблю.       — Но при этом бросаешься защищать некоторых из них, как тигрица детёнышей. Ну-ну.       — Не всех, а только избранных. Наша с Лисом дружба немного странная, учитывая, что он то и дело порывается устроить мою личную жизнь. Обязательно с кем-нибудь из своих старших друзей, впрочем, не сильно успешно.       Ира пила некрепкий кофе, довольно щурясь и наблюдая за сценой. Дело шло к двенадцати, блюзовый вечер кончился, а музыкантов сменил диджей, уютный зал наполнился приятным ненапряжным арт-роком и приличным поп-роком.       — Так и куда ты меня тащишь?       Люциус оторвал задумчиво смотревшую на диджея Ветку от кофе.       — Разумеется, танцевать. В конце концов, я позвал тебя на свидание.       — Я устала, так что ты ведёшь.       — Я всегда веду.       — Ну, это мы ещё посмотрим.       Полумрак клуба освещался только несколькими светильниками рядом с барной стойкой. Мягкий голос Мари окутывал, обволакивал, звал куда-то, заставляя погружаться в мир полутонов и неярких красок. Ира закрыла глаза и расслабилась, убирая из уравнения зрение, позволяя опытным сильным рукам вести себя, аккуратно, нежно, но уверенно.

There's a time for the good in life

A time to kill the pain in life

Dream about the sun, you queen of rain

It's time to place your bets in life

I've played the loser's game of life

Dream about the sun, you queen of rain

      От высоких каблуков нещадно ныла поясница, мягкий бархат льнул к коже, обостряя ощущения от прикосновений, коротко-стриженные мужские волосы щекотали тыльную сторону ладоней, мягкий, цитрусово-древесный аромат Hermes окутывал, перебивая все остальные запахи вокруг. Ощущения смазывались, смешивались, терялись, отключая рациональную часть сознания и пробуждая чувственность, острую потребность, настойчивую необходимость в человеке рядом. Боль в усталых мышцах смешивалась с удовольствием, заставляя мурашки разбегаться от точек соприкосновения тел.       Мелодия кончилась, сменившись чем-то более быстрым, заставив пару, погруженную друг в друга замереть в центре свободного пространства. Ира, внезапно смутившись, быстро убрала руки за спину, пряча глаза, но при этом ощущая, что на неё сейчас охотится хищник. Лёва, оправдывая своё имя, искусно расставлял на пути манящие ловушки. Девушка в очередной раз задалась вопросом, что же он в ней нашёл, что решил так усилить давление. Что говорить, момент был выбран правильный, а поведение выдавало в нём опытного ловца душ.       Естественно, возвращаясь к чашке с недопитым кофе, Ира оступилась на неровностях старого паркета и со всего размаха приземлилась бедром на угол стола. Шипя от боли, она растирала ушибленное место.       — Ты совсем не видишь в полумраке? Сильно ударилась? — Люциус обеспокоенно посмотрел на девушку.       — Я просто не очень хорошо вижу, если «мягко говоря», да и глаза устали. Переживу, зато завтра будет красивый синяк, разноцветный. Время позднее, тебе не через мосты домой?       — Я недалеко от тебя живу, рядом с Московской, ты не помнишь? Так что мосты нам не грозят. Ир, сходим завтра ещё куда-нибудь?       — А ты не торопишь события?       — Я хочу побыстрее добраться до третьего свидания, — ухмыльнулся Люциус.       — Тебе вот прямо так сильно хочется, чтобы я встречалась с тобой? Или просто хочется затащить меня в постель и проверить слухи?       — И то, и то, — признался мужчина.       — Ну, хотя бы честно.       Ира задумчиво разглядывала его, допивая остывший кофе, и что-то решая для себя, молчание затягивалось. Кончилась одна песня, началась следующая, Лев не решался прервать её размышления, видя, что она что-то обдумывает. Облизав молочную пенку со дна чашки, девушка подняла на него усталые, но абсолютно спокойные глаза и сказала:       — Хорошо. Я согласна. Но у меня есть три основных и несколько технических условий, разумеется, в ответ ты можешь выдвинуть свои.       Люциус удивленно уставился на неё – Ира вела диалог так, словно была на деловых переговорах, а не на свидании, словно обсуждала с ним условия контракта, а не принимала решение о личной жизни.       — И какие же условия?       — Никаких обязательств. Никаких ограничений. Никаких привязанностей.       Я не запрещаю тебе спать с кем-то ещё, учитывая график, у меня вряд ли получится вырываться к тебе чаще, чем пару раз в неделю, и я вполне отдаю себе отчёт в том, что только меня тебе может не хватать. Я даже знать не хочу об остальных. Одно условие — не принеси мне чего-нибудь интересное. Я с большой вероятностью буду тебе верна, но оставляю за собой такое же право, как даю тебе.       Никаких признаний в вечной любви и попыток ограничить свободу друг друга. Мы просто приятно проводим время вместе, ради того, чтобы расслабиться и получить удовольствие от процесса и от секса, снять накопившийся стресс.       Я на таблетках, так что о контрацепции позабочусь сама. Первое техническое условие — я попрошу у тебя справку из КВД об отсутствии стандартного набора инфекций, но сама озабочусь такой же. Извини, но это не вопрос доверия, это вопрос безопасности. Анализы сдаются в любом «Инвитро» или «Хеликсе». После этого можешь забыть, как выглядят презервативы.       Я отвечу на любой твой вопрос, каким бы откровенным или болезненным он не был, но и от тебя прошу такого же подхода.       Я не буду лезть в твою жизнь и пытаться тебя перевоспитывать, но прошу такого же отношения.       По обоюдной договоренности условия могут меняться.       Если ты готов влезть со мной в эту кроличью нору, я готова выслушать твои условия.       Лев ошеломленно рассматривал её. Романы в его жизни начинались по-разному, но никогда ещё с деловых переговоров.       — Мда… Кажется я начинаю понимать почему тебя так любит шеф. В тебе хоть чуть-чуть романтичности есть?       — Есть, но ничего хорошего мои романы, начавшиеся по большой любви, мне не принесли. Я только что вынырнула из отношений, которые вытянули из меня всю душу, и не готова снова позволить себе влюбиться по самые уши. Во всяком случае не прямо сейчас, но готова попробовать начать по-другому, я не знаю, во что это выльется, но начать с расширенного варианта партнерства на условиях взаимного уважения… мне кажется, может получиться.       — Ты понимаешь, что я выигрываю больше? Я получаю то, что хочу — тебя, на более чем комфортных условиях?       — Я прекрасно понимаю, что делаю. Учитывая мой график и коллекцию тараканов, я — не лучшая пара, а потому готова дать тебе свободу. Я могла бы, наверное, пойти по пути поиска случайных партнеров на ночь, но такая перспектива не кажется мне привлекательной, к тому же она времязатратна, я долго привыкаю к людям, это не совсем мой вариант. Ты мне нравишься, физически меня к тебе тянет.       — Я поставлю только одно условие. Верность. Я не готов делить тебя с кем-то ещё.       — Собственник, — рассмеялась Ира.       — Есть немного. Так что, сходим завтра куда-нибудь?       — Завтра уже стало сегодня. Отвези меня домой. Ты далеко от Космонавтов живешь? Рискнёшь позвать меня домой на второе свидание? Кстати да, как показала практика, правило трёх свиданий на мне не работает.       — Рискну. Ты не хочешь никуда? Домой что-нибудь закажем?       — Я не люблю ресторанную еду и походы по клубам, к еде из доставок тоже равнодушна, но некоторые люди, которых ты знаешь, считают, что я неплохо готовлю. Подбери меня часа в четыре у «Окея» на Космонавтов, на парковке, об остальном я позабочусь. Ты, надеюсь, не вегетарианец? У тебя же дома есть плита и минимальный набор посуды?       — Чур тебя, женщина. Ну что-то из посуды было. Я не готовлю дома особо.       — Мда… и как ты дожил до таких преклонных лет без гастрита и язвы… и Лёва…       — Что?       — Поточи ножи.       — Женщина, ты меня пугаешь. Поехали домой.       — То ли ещё будет, поверь мне.