Утопая

Закат раскинулся крестом поверх долин вершины грез,

Ты травы завязал узлом и вплел в них прядь моих волос.

Ты слал в чужие сны то сумасшедшее видение страны,

Где дни светлы от света звезд.

Господином Горных Дорог назову тебя.

Кто сказал, что холоден снег?

Перевал пройду и порог, перепутие,

Перекрестье каменных рек.

Я хотела остаться с тобой,

Я уже успела посметь.

Пахнет снегом прозрачная боль —

То ли даль, то ли высь, то ли смерть…

Пусть укроет цепи следов моих иней,

Чтоб никто найти их не мог.

Кто теперь прочтет подо льдом твое имя,

Господина Горных Дорог?

«Господин горных дорог». Мельница

      Ира появилась на кухне в мягких, полуспортивных темных брюках, футболке с «весёлым» принтом на груди, явно родом из Кастл Рока и пушистых шерстяных носках, длинные волосы были собраны в косу с вплетённой узкой атласной лентой, на лице не было ни следа косметики.       Лёва впервые увидел, что девушке перед ним действительно двадцать три, без офисной одежды и макияжа она выглядела моложе, из образа выбивалась только жесткая оправа и дорогие часы с металлическим браслетом, непривычная бледность кожи да синяки под глазами. На шее цвёл весёлыми сине-зелёными разводами засос, оставшийся со среды, Ира подозревала что не последний. Левая рука была в полосках пластыря, который прятал порезы.        — Переоденься, ты дома в конце концов, — девушка улыбнулась Лёве, разглядывая отглаженную белую рубашку, — я, конечно, фетишистка и обладаю некоторыми садистскими наклонностями, но не настолько, чтобы заставлять тебя ходить дома в рубашке.        Лёва удивленно поднял брови:       — И что же входит в сферу твоей хм… лёгкой одержимости?       — Мужские рубашки, классические и однотонные под запонки, так что ты, в целом, попал, сам того не подозревая, это конечно не единственный фетиш, но из самых заметных.       — А есть и другие?       — Разумеется, есть. Я люблю умных и некоторые специфичные запахи. Как любой плохо видящий, чувствительна к запахам и тактильным ощущениям. Особенно к парфюму, не люблю тяжелые ароматы, предпочитаю полегче, на дух не переношу Эгоист и Фаренгейт. Сложно объяснить, я не от того, что вижу, живу, — Ира говорила абсолютно будничным тоном, словно рассуждала о погоде, одновременно разбирая сумки. Лёва с некоторым удивлением наблюдал, как на его пустой кухне образуется горка припасов. На плиту была поставлена чугунная сковородка, на столе образовалась небольшая мраморная ступка, коробка перчаток, мисочки, овощечистка, разделочная доска и нож в чехле. Следом из сумки был выловлен пакет со специями, бутылочки и коробочки, покрытые иероглифами. Всё было быстро разложено под рукой, содержимое одной из упаковок было отправлено в миску и залито водой. На столе возник френч-пресс, развесной чай, кофе…       — Лёвушка, иди всё-таки переоденься. Я не хочу случайно испортить тебе рубашку. Сумки от того, что ты на меня смотришь, быстрее не разберутся, честное слово.       — Только после того, как ты покажешь мне, что же тебе так нравится в рубашках.       — Дразнишься или провоцируешь? — Ира сполоснула и вытерла руки, а затем подошла к сидящему мужчине почти вплотную, — всё потому, что мне очень нравится делать вот так, — она наклонилась над его ухом и медленно стала расстегивать пуговки сверху вниз, чуть отстранившись и глядя прямо в глаза. Ледяные пальцы то и дело задевали горячую кожу, пока она спускалась от груди к животу, к пряжке ремня на джинсах, которая быстро сдалась под ловкими движениями. — Вот так я, к слову, тоже делать люблю. — Болт на джинсах сдался мгновенно. — Что ещё ты хочешь знать? — Ира провела коготками от расстегнутого ремня наверх, через живот по груди, остановившись в районе ямочки на шее. — Будешь дразнить — останешься голодным, — Ира чмокнула Лёву в кончик носа, — кыш с кухни, я пока быстро сделаю тебе что-нибудь поесть и займусь мясом. В моей вселенной мужчин сначала надо кормить, потом совращать.       Ира отвернулась и продолжила разбирать сумки.

***

Лёва       — Только после того, как ты покажешь мне, что же тебе так нравится в рубашках, — так стоп, это я не подумав. Само вырвалось.       — Дразнишься или провоцируешь? Всё потому, что мне очень нравится делать вот так.       Вот так это как?       Блять.       Пуговицы. Так. Стоп. Почему от неё пахнет мужским Givenchy… На ней запах другой, но это точно он. Интересно, почему сегодня не Армани…       Бон Джови? Ира? Серьезно? Футболка с цитатами Бон Джови. Никогда бы не подумал. Хотя… Зря я, наверное, так.       Блядь… черти у неё в голове похоже устроили вечеринку вокруг системы охлаждения термоядерного реактора в голове. Ира… руки… ты только что держала их в теплой воде. Аж до дрожи. Близко. Слишком. Близко.       Поток мыслей в голове никак не желает останавливаться.       Дышать. Ровно. Ира, ты сейчас подведёшь меня под монастырь или окажешься на столе.

She tied you to her kitchen chair…

Она привязала тебя к стулу…

She broke your throne and she cut your hair

Она сломала твой трон и остригла тебя

And from your lips she drew the hallelujah…

Но с твоих губ сорвалось лишь аллилуйя…

      Самсон и мать её, Далила. Перевод в голове просто автоматом. Боги, Ира, почему именно эти строчки… Ты футболку на заказ что ли делала? Аллилуйя не самая популярная песня.       Щекотно…       Блядь, черти, живущие в ней изначально прописаны в Коците, иначе почему у неё такие холодные руки? Девятый круг Ада… Твои черти злее тебя.

Он ими веял, движа рамена,

И гнал три ветра вдоль по темной шири,

Струи Коцита леденя до дна.

А ведь по логике мы должны обитать во втором…

Она вдалась в такой разврат великий,

Что вольность всем была разрешена,

Дабы народ не осуждал владыки.

То Нинова венчанная жена,

Семирамида, древняя царица;

Ее земля Султану отдана.

Вот нежной страсти горестная жрица,

Которой прах Сихея оскорблен;

Вот Клеопатра, грешная блудница.

А там Елена, тягостных времен

Виновница; Ахилл, гроза сражений,

Который был любовью побежден;

Парис, Тристан. Бесчисленные тени

Он назвал мне и указал рукой,

Погубленные жаждой наслаждений.

      Ох… Вау… Мозг успокойся. Толкать в голову Данте в такой момент такая себе идея. Меня тут девушка раздевает, а в голове поселились классики. Хотя, успокаивает. Отрезвляет.       — Вот так я, к слову, тоже делать люблю.        А выглядела такой хорошей девочкой. Такой приличной. Как там было? Хорошая девочка умеет всё тоже самое, что и плохая, только хорошо?       — Что ещё ты хочешь знать?       Я уже хочу знать ВСЁ. Но мысли разбегаются, как тараканы на свету. А ещё лучше изучить самому. Желательно в горизонтальном положении, но подойдет и стол. Да что угодно подойдет. В чертовых джинсах уже тесно и она, похоже об этом уже знает. Не догадывается, знает. По блеску в глазах видно, что знает.       — Будешь дразнить — останешься голодным. Кыш с кухни, я пока быстро сделаю тебе что-нибудь поесть и займусь мясом. В моей вселенной мужчин сначала надо кормить, потом совращать.       Глаза в глаза, не отрываясь… А от холоднющих рук аж дрожь по телу, мурашки по позвоночнику стадом бегут.       Совращать она меня собралась значит. Мы ещё посмотрим, кто будет сверху.

***

      Вернувшись в футболке и потертых домашних джинсах, Лёва застал Иру колдующей над сковородкой с парой китайских палочек. Кухню заполнял запах специй. Пряный, щекочущий аромат сычуаньского перца, сладковатый бадьян, тонкие нотки черного перца… феерия для рецепторов, вызывающая слюноотделение сама по себе.       Девушка сосредоточенно колдовала, ловко сворачивая рулет из очень тонкого омлета с какой-то начинкой. Буквально через пару минут на столе перед Лёвой оказалась тарелка с едой, пахнущей пряностями.       На плите стояла кастрюля с будущим бульоном исходившим запахом сельдерея и еще каких-то корений, а Ира… Ира пила чай стоя у окна и о чем-то размышляя.       Лёву накрыло странное ощущение ожившего дома. Шуршащая у плиты женщина, ароматы еды и специй. Бездушная холодная кухня, где пользовались только чайником, приобретала душу — женщину, которая явно любит готовить. Мама тоже, когда готовила, любила пить чай, смотря в окно, одновременно делая несколько дел сразу…       Ира выглядела расслаблено, в ней не было привычного надрыва, возня на кухне, похоже, полностью захватила мысли, она ловила кайф от самого процесса приготовления еды. Лёва молча наблюдал за ней, подмечая малейшие изменения мимики, легкие жесты, мимолетные взгляды, пытаясь докопаться до настоящего характера женщины перед глазами. Другой женщины. Не такой как во вне.       Ловкие, четкие скупые движения, которыми она нарезала мясо и овощи, манера раскладывать всё по отдельным мисочкам и закрывать… Мелькавший в руках нож, странный с тонким лезвием и необычной формы ручкой. Острый до бритвы. Привычка мыть руки и доску после каждого действия…       Мясо, нарезанное тонкими, почти прозрачными, полосочками заполняло миску, в отдельной посуде были взбиты белки с крахмалом и специями, предварительно размолотыми в ступке. Пощипывающий аромат сычуаньского перца, фенхеля, анисовый запах от звездочек бадьяна, пряный черный перец, острый чили и еще чего-то непонятное заполняли кухню. Смешав всё и закончив, Ира вымыла руки и прислонилась спиной к проему окна, сев на широкий подоконник, потянувшись за стоящей чашкой с остывшим чаем.       Движение вышло странно неловким, девушка охнула, моментально осев на подоконнике и схватившись двумя руками за поясницу. От боли на лбу выступили бисеринки пота, она полезла под футболку чтобы ослабить широкие резинки корсета, который держал спину. С противным звуком туго-натянутые липучки поддались, но сил для того, чтобы расстегнуть крючки не осталось. Ира соскользнула с подоконника, сложившись почти под девяносто градусов и упираясь руками, стараясь ослабить приступ боли в сведенных судорогой мышцах, но не тут-то было… Спина решила напомнить о себе во всей красе, не давая даже нормально вздохнуть.       Лёва подошёл к ней, обеспокоенно спрашивая:       — Ты там как, живая? С чего тебя так скрутило?       — Условно. Помоги мне расстегнуть корсет, я, похоже, сегодня в нём переходила, — Ира подняла свободную футболку, обнажая монструозную конструкцию ортопедического корсета с отстегнутыми уже резинками. Лёва осторожно расстегнул крючки и еле успел поймать почти сползшую на пол девушку – от боли подкашивались ноги, спина, похоже, решила сегодня выйти из чата.       — Может тебе скорую вызвать или поехали в Джаник тут недалеко?       — И что они мне там скажут в субботу вечером? Это старая травма, с ней ничего экстренно не сделать. Таких как я, просто не берут в космонавты. Ты колоть умеешь?       — Ну вроде того.       — В рюкзаке в коридоре, в первом большом кармане. Там две мази, обезболивающее, шприцы и спиртовые салфетки. Принесёшь? Я сама сейчас не дойду.       Через пару минут Лёва пришёл с тюбиками и уколами. Ира привычным движением вскрыла ампулу Диклофенака, набрала и подготовила укол, спокойствие говорило о том, что делает она это явно не впервые. Лёва сноровисто вогнал иглу, девушка даже не вздрогнула. Колоть так или иначе умели в тусовке практически все, травмы не были редкостью.       — Намажешь спину? Я покажу откуда и докуда. Быстрее пройдет, потом смою. Так минут через двадцать пять — тридцать смогу стоять ровно, через часик совсем пройдет. Как раз мясо промаринуется и можно будет готовить. Надо только куда-нибудь меня положить, на что-нибудь ровное, в идеале на пол. И потом немного разогреть, и растянуть спину.       Лёва помог девушке дойти до гостиной и, бросив пенку на пол, помог лечь.              — Только не щекотаться. Я сейчас не в состоянии резко дергаться. — Ира вытянулась на коврике, запрокинув руки за голову, расслабляя спину. — Выключи верхний свет, а? Глаза устали. Неделя была не из легких.       — Музыку?       — Как хочешь, я не настаиваю. Поболтать с тобой можно и в тишине. В конце концов, это второе свидание, хоть и такое странное.       — Тогда точно музыку, — Лёва выключил верхний свет, оставив только торшер и запустил WinAmp с рандомным плейлистом из классических рок-баллад тихонько играющим фоном, а затем улёгся рядом с девушкой, рассматривая её, но не касаясь.       Желтоватый рассеянный свет напольного торшера смягчал очертания, музыка обволакивала, расслабляя. Ира чуть морщилась от боли и потому старалась не двигаться, лишь кончики пальцев жили своей жизнью, обводя контуры лица смотревшего, спускаясь по шее, задержавшись на мгновение в ямочке между ключиц. Едва-едва, на грани щекотки, изучая, привыкая к текстуре и температуре кожи. Холодные лёгкие прикосновения поверх футболки, вроде и уверенные, но ощущающиеся несмелыми, трепетными, осторожными, заставляющими предвкушать, какими же могут стать эти маленькие руки, когда станут смелее, настойчивее. Слабая улыбка на губах, не дежурная, а с хитрецой. Обещание и ожидание. И взгляд глаза в глаза, с расширенными в полумраке зрачками. Абсолютно нечитаемый взгляд. Тишина затягивалась. Тишина становилась невыносимой, почти ощущаемой кожей.       — Ир… — Лёвин голос звучал хрипло, кончики ледяных пальцев остановились где-то в районе груди. — У тебя есть какие-нибудь ммм… ограничения? — Спрашивать оказалось почему-то почти стыдно.       — Ограничения? Ты имеешь в виду в сексе?       — Да. — только бы не покраснеть.       — Хм… кроме того, что звучит как диагноз — нет.       — Как диагноз?       — Ну там всякая жесть, которую можно охарактеризовать как филия или фобия. Я не очень люблю засосы на видимых местах, мне не идут водолазки, а синяки не так просто замазать, но всё, что ниже стандартного воротничка рубашки… там ограничений нет. Ну ещё у меня нет откровенного фетиша на кровь и порезы, проколы. Шкурка заживает долго. А вот… Игры с едой на слизистых не люблю, особенно если в них замешано что-нибудь сладкое, они чреваты заходом к доброму доктору, посещать которого я стараюсь не чаще, чем необходимо. Да и глотать лишний раз таблетки, словив дисбактериоз в самом интересном месте, тоже не лучшее времяпрепровождение. Если есть желание поиграть со съедобными игрушками — есть у меня несколько специфичных, но безопасных штучек, могу как-нибудь познакомить. В остальном — никаких ограничений, всё, что способно доставить удовольствие, каким бы странным пошлым или жутким это не казалось — велкам. При условии соблюдения минимальных правил гигиены, — Ирины глаза смеялись, но голос оставался серьёзно-спокойным. — Спрашивай, спрашивай, Лёвушка, тебе же любопытно, какого зверька ты приволок домой. Ах, да, ароматизированные смазки и презервативы я тоже не люблю. Секс в пьяном виде туда же. Алкоголь меня не расслабляет.       Лёва судорожно сглотнул.       — Есть что-нибудь чего ты не пробовала?       — Ммм… из того, что с ходу приходит на ум: у меня не было трио ни в каком виде, меня никогда не топили или душили, хотя было интересно, как это, руки или близкие по размеру к ним предметы не запихивали, за пределами более или менее привычного варианта. Девочек у меня никогда не было, за исключением самых базовых экспериментов. Случайных партнеров не было, со всеми что-то связывало. Холодные смазки не пробовала. Электростимуляторы тоже. Меня ни разу не подвешивали. Химические стимуляторы, кроме смазок. Очень специфичные БДСМные фетиши типа катетеров, фиксаторов длительного ношения… В принципе с БДСМ у меня специфичные отношения, то есть вроде да, но не до совсем жести. То есть всякие плети, фиксация, укусы, синяки, доминирование — да, но только до того момента пока это доставляет удовольствие обоим.       — То есть ты была сабом?       — Я была не только сабом, верхней я тоже была, подоминировать я тоже могу и даже люблю, под настроение, — Ира облизнулась. — Скажем так, большую часть того, что ты можешь себе вообразить в самых грязных фантазиях или то, что ты подсмотрел в порно вполне реально реализовать, многое из того, что ты можешь себе представить, я уже скорее всего пробовала. При условии, что ты сможешь сказать, о том чего хочешь — можно всё. В угадайку я могу поиграть, но предпочитаю говорить прямо. Да, я позволю себя связать и изнасиловать, наставить синяков, покусать… И выпороть позволю, и сама могу, могу привезти свой кожаный стек. Анал — да, при условии наличия смазки, и, нет — слюна — это не смазка, это профанация, игрушки — да, минет — тут мне будет проще показать, совместный просмотр порно — да, но я люблю весьма специфичное, всё сразу — заверните. Я люблю пожёстче, не фарфоровая и не сломаюсь, не теряю сознание от оргазма. Что у нас ещё есть такое, о чём стесняются говорить? Марафон на пару суток или недель — если у тебя выдержит сердце и будет время. Лежать спокойно только не умею, но могу побыть покорной и позволить делать с собой всё, что угодно. Ну и, наверное, миссионерскую позу не очень, хотя можешь постараться меня переубедить. Любой каприз — было бы желание и смазка, крайне желательно ещё горячую воду в доступности. Тебе остаётся придумать, чего хочется. Иначе могу придумать я и тебе придется познакомиться с этим амплуа моих чертей, хотя рано или поздно ты в любом случае с ними познакомишься. Никаких тормозов, солнышко, никаких ограничений. Страшно? Любопытно? Шокирует? — тихий женский смех, кажется, заполнил комнату. — Видел бы ты сейчас свое лицо. Такое ощущение, что я смогла смутить героя-любовника Люциуса. А я тебя предупреждала, что не хорошая девочка.        — Ираблядь, — скороговоркой произнёс Лёва.       — Чтооо? Всё, что доставляет удовольствие, либо аморально, либо незаконно, либо от этого толстеют.       — И когда ты только успела…       — Великий Ктулху, ты что ревнуешь меня к бывшим? Ну извини, целки не вышло, нет ничего скучнее, чем быть девственницей. Но если хочешь — могу притвориться, знаю способы, кроме крови всё будет почти неотличимо.       — И сколько у тебя их было, бывших?       — Считать тех, с кем я дошла до третьей базы или с теми, кого оттормозила на подлёте?       — И так, и так.       — Меньше, чем ты сейчас подумал, на самом деле. Ты будешь шестым, кого я допустила до своей постели, и седьмым если считать с тем, кого я тормознула на этапе рук под юбкой и лёгкого петтинга. У меня не было случайных партнеров и все отношения, кроме первых затягивались минимум на полгода-год. — Тогда почему ты успела столько перепробовать и когда лишилась тормозов?       — Опыт не предполагает смену мужчин. Скорее даже наоборот. Чем чаще меняешь, тем сложнее набрать этот самый опыт. Всякая экзотика начинается с доверия и понимания партнера. С отсутствия страха. Я поздно начала, и любопытна до жути, в мир разврата я входила с широко открытыми глазами, таблетки и постоянные партнеры позволили убрать из уравнения страхи забеременеть и заболеть, а вместе с ними ушли и тормоза. Страх тормозит развитие. Мне интересен секс как процесс, интересно доставлять удовольствие партнёру, я ловлю от этого кайф. От «попалось на глаза» до «а сейчас мы применим это на практике» обычно не проходит много времени, мне часто приходилось брать своих мальчиков на слабо, вытаскивать на откровенность, но оно в итоге того всегда стоило. Что-то не получалось с первого раза, что-то оказалось нерабочим, но я всегда предпочту попробовать, а не отказать с ходу. А вдруг понравится? Понимаешь, большинство девчонок теряют невинность по большой любви или от глупости, а я это сделала от большого любопытства, мне было интересно, как это, действительно ли как в книжках и порно? Феерии со старта не получилось, зато стало открыто поле для экспериментов. Не стало физиологического барьера, который мешал что-то доказывать другим и себе. Девственность — это набор ограничений и штампов, партнер ждёт от тебя невинности и неопытности, а не подчерпнутой из сети информации и желания проверить что-то на практике. А после первого уже никому ничего можно не объяснять, счетчик входящих никто не ставил. Да и не интересно никому, по большому счёту, кроме уж совсем неуверенных в себе. Ладно, я вывалила на тебя ведро информации, осмысляй, — Ира согнула колени, вытянула руки над головой и закрыла глаза, расслабляясь, снимая нагрузку, а затем перекатилась на живот, делая обычную «кошку», то прогибаясь в пояснице, стоя на четвереньках, то округляя спину, то прогибаясь, растягивая мышцы. «Кошка» плавно перетекла в «Сурья Намаскар — Приветствие солнцу», стандартный набор упражнений йоги. Полноватая Ира, несмотря на больную спину, легко складывалась пополам, касаясь лбом коленей и одновременно прижимая ладони к полу, не сбиваясь с ритма дыхания. Что стало совсем неожиданным, так это почти полный шпагат, на который она опустилась практически не разогревая связки, продолжая растягивать натянутые мышцы поясницы, перекатываясь, скручиваясь явно через боль. Уверенные действия выдавали привычки человека, который занимался спортом хоть сколько-нибудь профессионально: скупые движения, правильно поставленная техника, игнорирование дискомфорта.       — Ты занималась гимнастикой?       — Заметно? Кто ж ей не занимался. Пока не переросла и не сместился центр тяжести, потом больше баловалась, пока не упала неудачно, последствия падения на спине, но привычки остались. Поможешь мне разогнуться? Я почти могу ровно стоять, но самой мне не выгнуть спину в обратную сторону, шведской стенки у тебя нет, а турник высоковат, чтобы висеть вниз головой. — Ира легла на пенку на живот, приподнимаясь и выворачивая руки назад, — тяни, я скажу, когда хватит.       Лёва осторожно взял девушку за запястья и сделал пару шагов назад, заставляя прогнуться.       — Лёв, я сказала тяни, а не держи. Так я и сама могу, не бойся, не сломаюсь, и дам знать, когда хватит. Не надо бояться сделать мне больно. Боль это просто индикатор, нормальная физиологическая реакция тела, ещё один способ возбуждения рецепторов, не более того. То самое «боль — это компас, друг и советчик». Так что тяни, смотри только, чтобы руки не выскользнули.       Ещё пару шагов назад, спина изгибается луком, поднимаясь почти прямым углом над полом, кажется ещё чуть-чуть и сломается.       — Замри, — чёткая команда.       Ира запрокидывает голову назад, в полумраке комнаты слышно, как смешиваются два дыхания, выравниваясь, подстраиваясь в один такт. Чуть закушенная губа выдает, что ей больно, пробегающие по лбу морщинки — что боль пульсирует, а не тянет, но Ира… Ира не отпускает себя, вынуждая мышцы растягиваться. Три, пять, семь минут… почти на пределе, хмурится чаще, выдыхает резче, по шее сбегают капельки пота.       — Ир, хватит, передержишь будет только хуже.       — Знаю. Опускай, только медленно, — с резким выдохом-полустоном ложится на коврик, но вместо того, чтобы дать себе расслабиться, складывается и выгибает спину в обратную сторону, продолжая игнорировать боль, а затем перекатываясь, одним кошачьим движением поднимается на ноги, чуть покачиваясь, ловя баланс, проверяя подвижность спины, и складывается пополам, касаясь лбом коленей.       Наблюдать за ней внезапно приятно. Гибкость, не запредельная, как у профессиональных гимнасток, но впечатляющая, вообще выглядит неожиданной, а спокойное отношение к боли не женским. Но образ целиком почему-то не хочет складываться, словно в пазле по имени Ира чего-то не хватает, чего-то важного.

***

      Расслабленная девушка, уже не корчась, лежит на полу рядом. Лежит и просто наблюдает или едва касается шаловливыми лапками, любопытная, трогает и смотрит на реакцию, что-то препарирует в своей голове. А в глазах… тихое зелёное озеро, прячущее стадо чертей, которые явно что-то задумали. Но искусно скрывают. Понять по спокойным глазам ничего не возможно.       Холодные руки скользят по коже, нагло забираются под футболку, очерчивают контуры мышц, но так и не становятся теплыми. Руки изучают. Текстуру и температуру, ловят мелкие сокращения, лёгкое подрагивание ресниц, малейшие изменения ритма дыхания. То и дело пускает в ход коготки, и так мучительно хочется чего-то большего.       — Ир…       — Ммм? Спрашивай, а то я решу, что ты стесняешься.       — Ир… ты возбуждена сейчас?       — А какой ответ ты хочешь? Словами или действиями?       — Кончай говорить загадками.       Черти в глазах проснулись. Легкий адский огонек полыхнул и скрылся.       — Двигайся ближе, ближе бандерлоги. Ложись рядом и дай мне руку, желательно не ту, которой мазал спину обезболивающим. Ну же, Лёва, ты хотел ответ на вопрос? Тогда иди сюда. Что тебя скрутило так? Я не кусаюсь, в смысле, прямо сейчас не кусаюсь. Хватит лежать на пионерском расстоянии.       Маленькая ледяная рука ложится поверх теплой.       — Смотри на меня. Только в глаза.       Почти шёпот. Во взгляде, кажется разыгрывается буря, спокойствия больше нет ни грамма. Сцепленные руки скользят по телу, опускаясь вниз, к ослабленной кулиске брюк, ведёт уверенно, сгибает и чуть расставляет ноги. И точно знает, что делает. Под резинку трусиков, позволяя ощутить гладкую кожу, чуть надавливая, давая сцепленным рукам проникнуть между бёдер и ощутить, как между ними горячо и влажно.       — Это достаточно полный ответ на твой вопрос? — внезапно охрипшим голосом, на выдохе, со срывающимся с губ стоном, подаваясь вперед и прижимаясь к руке.       А Лёва… Лёве рвёт крышу. По спине прошибает пот и разбегаются мурашки, слова внезапно кончаются, руки начинают жить своей жизнью. От каждого стона, каждого судорожного вздоха по телу прокатывается горячая волна. Не отрывая глаз, Ира ведёт, направляет, показывая, как и где касаться. Подчиняясь и раскрываясь, но всё равно задаёт темп, руками, дыханием, тихими стонами, срывающимися с закушенных губ. Мягкие движения, чёткий, чуть ускоряющийся, ритм.       — Не спеши, но не останавливайся. Я покажу, как мне нравится. — Тихий шепот между вздохами, между стонами. — Позволь мне вести сейчас, позволь научить тебя.       Открытая, пронзительно-беззащитная, с маслянистым блядским блеском в глазах, откровенная. Одетая и обнаженная одновременно. Влажная и горячая, на контрасте с ледяными руками. Держит себя на грани оргазма, то подгоняя, то замедляя движения, разгоняя маховик ощущений, раз за разом, не давая себе сорваться, не разрывая зрительного контакта и в какой-то момент перестает направлять, давая свободу действий, позволяя делать всё, что захочется, потому что рука сверху больше не ведет, а лишь поддерживает связь. Всё это кажется правильным здесь и сейчас. В полумраке алеют искусанные губы, блестят от слюны, она сдерживает стон, резко выдыхая.       От свободы и вседозволенности крышу сносит ещё сильнее. И хочется, чтобы стон перешёл в крик, чтобы перестала сдерживаться, чтобы выгнуло дугой и глаза закатились, чтобы потерялась связь с реальностью.       Но только тихий стон срывается в губ, резкий выдох и судорожно сжатые руки, учащающееся дыхание, чуть раскрасневшаяся кожа и бисеринки пота на шее выдают накативший оргазм. Сдержанная, мать его, реакция.       Ласкающая рука замирает. Остро ощущается напряжение в мышцах, позволяющее видеть и чувствовать, как спазм догоняет волна за волной, как расходится пульсацией от низа живота по позвоночнику. Слова если нужны, то совсем мало. Тело всегда откровеннее слов, тело не умеет врать.       Лёва, с трудом ловящий собственное дыхание не успевает уловить момент, в который Ира успевает подняться и стащить с себя футболку. Оставаясь только в черном кружевном белье. Капельки пота бегут по груди, отражая рассеянный свет, гипнотизируя. В шальных глазах похоть горит ярким костром. Успевает быстро подняться на колени и толкнуть в плечо, отправляя на лопатки, нависая сверху.       — Твоя очередь, — чертям явно весело. Черти в предвкушении.       Ловкая ручка тянется к ширинке, которую уже давно распирает, содержимое которой настойчиво требует внимания. Болт на старых джинсах и молния поддаются мгновенно, Лёва даже сообразить не успевает, когда джинсы с трусами оказываются стянутыми без его участия и остаются где-то в районе коленок.       Ледяные пальцы сноровисто обхватывают ствол у основания. Контраст горячего и холодного остро прокатывается по возбуждённым нервам, заставляя Лёву резко выдохнуть от ощущений. Ира медленно ведёт рукой снизу вверх, чуть поворачивая руку и меняя давление, упираясь в корону кольцом из пальцев, но не обнажая нежную сочащуюся смазкой головку, надавливая и растирая уздечку сквозь кожу.       Хриплый шёпот нарушает тишину:       — Покажи мне, научи меня, — облизывается, заставляя искусанные губы влажно блестеть. — Лёва, покажи мне как тебе нравится больше, — глядя в глаза, продолжая скользить рукой вдоль ствола, чуть резковатыми движениями, по сухому, не обнажая головку, а лишь лаская её сквозь чувствительную кожу, перебирая кончиками пальцев от короны к уретре, дразня ещё больше и снова возвращаясь к стволу, опускаясь вниз и массируя точку в основании, наблюдая за реакцией, за изменением мимики, ритмом хриплого дыхания, подстраиваясь под такт тихо звучащей музыке, ускоряясь и замедляясь. — Лёва, позволь мне сделать тебе приятно, расслабься, веди меня. — Ловкие пальчики упираются в основание, массируют точку глубоко внутри, круговыми движениями растирая корень члена. Соблазнительно покачивается грудь, упакованная в черное кружево перед глазами, капельки пота сбегают по коже, бликуя в неясном свете. Не прекращая движений, опускается ниже и целует в губы, глубоким властным поцелуем, захватывает язык и посасывает, дразня самый кончик, одновременно обнажая и лаская головку. Разрывая контакт, горячим дыханием скользит к мочке уха, прикусывает, облизывает и почти болезненно кусает основание шеи, оставляя на коже след зубов, вызывая у Лёвы судорожный вздох:       — Нахалка!       — Хоть какая-то реакция. Ну же, покажи мне и можешь делать со мной ночью, что захочешь, — сейчас никто не назовёт женщину на коленях Снежной королевой. В тёплом свете полыхают алым волосы, в глазах, почти черных, отражается пламя. Каждое движение соблазняет, обещает, дарит острое удовольствие. — Давай, положи руку сверху, это не сложно. Лёвушка… — голос хриплый, дыхание сбившееся, волосы чуть растрёпаны, в каждом движении похоть и желание. — Или ты хочешь, чтобы я поиграла подольше? — томительно-медленно проводит рукой по стволу, задерживаясь на головке, теребя чувствительную корону, заставляя толпы мурашек и электрических импульсов разбегаться по Лёвиной спине. Дразнит, ласкает, но даже не пытается ускоряться, играя с давлением и силой прикосновений, отыскивая самые чувствительные точки, заставляющие вздрагивать или срываться дыхание. Покусывает шею, щекочет ухо языком, метит, оставляя по телу россыпь красноватых следов, зализывает укусы, на контрасте возбуждая рецепторы. Целует сладко, исследуя рот, раззадоривает, но продолжает мучительно медленно двигать рукой вверх-вниз.       Провоцирует, добиваясь-таки своего, не выдержав сладкой пытки Лёва кладёт свою руку поверх Ириной и задаёт темп, переплетённые пальцы движутся резко и быстро, на грани боли, отдаваясь пульсацией во всем перевозбуждённом теле. Мягкие женские губы ловят почти мучительный стон, впиваясь болезненно-кусачим поцелуем, подталкивая к самой грани, когда под пальцами член твердеет ещё сильнее и пульсирует изливаясь, пачкая спермой футболку и сцепленные судорогой ладони.       Оба дышат так, словно только что сдавали кросс, Ира почти падает на пол рядом и, довольная собой, облизывается.

***

Лёва       Иногда слова не нужны. Иногда совсем лишние. Странно видеть друг друга в зеркале над раковиной, куда пришлось-таки переместиться помыть хотя бы руки. Всё молча. Слова почему-то не нужны, достаточно легких касаний. Едва-едва. Или простых объятий, потому что тонкая полоска кружева совсем простого белья, торчащая из-под брюк, странно будоражит кровь. Потому, что обнимать мягкое податливое тело просто приятно, просто не хочется отпускать сейчас, хочется держать ближе, вжиматься в обнаженную кожу, видя в зеркальном отражении не Снежную королеву, не Мисс Спокойствие, а шлюху, непривычно целомудренную внешне, но развратную блядь без руля и ветрил глубоко внутри. Потому, что сейчас эта самая блядь, не отрывая взгляд от отражения в зеркале напротив демонстративно слизывает сперму с ладони кончиком языка. И вопрос: а глотает ли она, мгновенно теряет свою актуальность, а ведь было так интересно… И нет, спокойствия в этих самых зеленых глазах ровно ноль, черти во всю развлекаются.       Можно сказать, что этот вопрос совсем не встает, зато встает в спортивных штанах на голое тело, которые заменили заляпанные джинсы. Всё потому, что нагло ухмыляясь, отражение демонстративно размазывает остатки спермы по груди. И почему-то это работает как самое ядреное порно, и стойкий оловянный солдатик снова готов к активным действиям, так словно не почти тридцать, а шестнадцать, когда надо и всё. Всё равно с кем и где. То ли месяц «ручной работы» дает о себе знать так сильно, то ли стресс, то ли то, что женщина рядом — объект совсем не детских фантазий последние полгода, который уже в воображении неоднократно оттрахан на каждой доступной поверхности, но в реале оказался… другим. В реале оказался неожиданно иным и, как ни странно, ярче и то ли еще будет, от предвкушения почти взрывается мозг, а тело предвкушает…       Мыть руки, прижавшись стояком к округлой заднице, забавно. Наблюдать как меняется взгляд и учащается дыхание, ощущать искорки дрожи от каждого прикосновения, как вжимается бедрами, чуть покачиваясь, потому что руки, лёгшие на талию, ее явно заводят, потому что ей явно нравится ощущать упирающийся стояк и… предвкушать. Потому что нет сомнений, что она что-то сделает. Вопрос только что? Риторический скорее.       Медленно моет руки и вытирает их махровым полотенцем, глядя отражению прямо в глаза. Черти явно читают в голове конспект, сжигая страницу за страницей. Пауза. Вдох-выдох. Запрокинутые над головой руки обнимают за шею, отклоняется назад ещё чуть-чуть, прижимаясь кожа к коже, еще ближе, еще острее, трется всем телом, позволяя чувствовать на теле свой запах, горьковатый, резкий, похожий на вереск, зря что ли китайцы упражняются, так часто сравнивая сперму с вереском? Позволяя чувствовать метку на ней. Метку, которая говорит всему миру просто и понятно: мое, моя женщина и совсем этому не противится, скорее наоборот, наслаждается и эта демонстративность заводит ещё сильнее, будит дремучий первобытный инстинкт: моя женщина, моя пещера, мой мамонт, мое.