Утопая

Так дай же мне воздух, и я стану тебе крылом.

Я дам тебе бурю и, может быть, даже грозу.

Твоё время течёт за мной, как расплавленное стекло,

Мои сны о тебе – далеко остались внизу, и

Перед тем, как очнуться, смотри – с твоего корабля

Крысой прыгает страх, почти не касаясь бортов,

И ты видишь, как мимо плывёт голубая Земля

На спинах холодных гладких черных китов.

«Никогда». Мельница

Ира       Близость и жар мужского тела, обжигающе-горячие руки возбуждают. Тело требует своего, быстро, резко. Удовольствия. Разрядки. Тело голодно до прикосновений и чужого тепла. Это инстинкт, чистый и не поддающийся контролю, инстинкт брать и давать, отдаваться. Ощущение чужого желания на коже остро-перечно расползается, растекается по натянутым нервам, будоража рецепторы. Горячие губы на шее, руки на бёдрах, сжимающие почти до боли, до красных следов, которые завтра станут синими, прикосновение кожи к коже. Солоновато-горьковатый вкус на губах, дикая смесь запахов: духи, пот, мыло, кожа… и остропряный запах спермы так похожий на вереск. Всё вместе врезается прямо в мозг, отключая его, оставляя только инстинкт и желание, чистое, незамутнённое в своей первозданности. Просто отдайся ему и не думай. Просто будь.       Мягкий полумрак ванной, включена только слабая подсветка, не бьёт по глазам, скрадывает контуры, но оставляет достаточно для того, чтобы видеть. Вот только нужно ли сейчас видеть? Есть ли смысл в глазах, когда ярче получается ощущать и чувствовать.       Скользят руки по чужой, чуть влажной коже, от прикосновений по позвоночнику расползаются мурашки, растекаются веером. И хочется остро, вынося последние остатки самоконтроля, до дрожи, до срывающегося дыхания. Хочется прикасаться самой, ласкать, клеймить, оставляя след на чужом теле.       Гипнотизирует взгляд в зеркале: голодный, сумасшедший, жаждущий, заводит ясно-читающимся желанием, обещанием, что ночь будет долгой, и главное – выжить обоим.       Провернувшись в руках, подтолкнуть, заставив сделать пару шагов назад, чтобы упёрся спиной в косяк двери и впиться в губы до боли, проталкивая язык глубоко, рисуя на нёбе. Собственнический поцелуй-укус. До нехватки кислорода, до дрожи в коленках. Нежность сейчас не нужна. Да и кому она вообще нужна, когда есть страсть, сжигающее желание? Тонкое сочетание удовольствия и агонии.       Расцепившись, со сбитым дыханием, искусанными алеющими губами, судорожно выдыхая рядом с ухом, хриплым, севшим, сбивающимся голосом:       – Ты садист, Лёва, ты знаешь? Возьми меня сейчас так, как тебе хочется, – опускаясь поцелуями и укусами по шее, не сильно, но чувствительно, до выступающих ключиц. Медленно ниже, идя от ямочки на шее к блядской дорожке темных пушистых волос, языком и губами по солоноватой от пота коже, оставляя следы зубов, пятна, завтра станущие синими засосами, прислушиваясь к срывающемуся чужому дыханию, вставая на колени, на леденящий сквозь тонкие брюки кафель, распуская кулиску и стягивая мягкую ткань, под которой ничего нет к коленям, чтобы не мешала. Облизываясь, смотря снизу вверх прямо в глаза, медленно, не отрывая взгляда, чуть наклоняя голову, проводя самым кончиком языка от основания к головке. Языком пробираясь под крайнюю плоть, скользя по закрытой ещё головке, забираясь в дырочку уретры, слизывая проступающую солоноватую смазку, растягивая припухшие губы в блядской улыбке, а затем, плотно обняв, впуская член в рот до самого основания, так, чтобы обнажить головку, чтобы корону сжимало горло, сглатывая и заставляя сокращаться тугое кольцо мышц, ощущая как вздрагивает, слыша, как резко, со стоном выдыхает. От звука чужого голоса, от чужого удовольствия, от отголосков чужого кайфа сводит низ живота, накрывает животным желанием, до прокатывающего из глубины стона едва прорывающегося наружу через плотно сжатые на стволе губы, так что отдаётся звук вибрацией в горле, вызывая дрожь.       Ложится на затылок рука, наматывая косу и оттягивая волосы назад, не больно, но ощутимо, до колкого, приятно тянущего, на самой грани. Собственнический жест пробирает, захватывает. Ощущение своей власти и власти над собой пьянит так, что не нужно никакого алкоголя, когда двигает бёдрами вперёд, не давая отпрянуть инстинктивно, проникая ещё чуть глубже, заставляя уткнуться носом в лобок, а затем отпускает, отстраняется и резким движением входит опять, со стоном, чуть дрожа, заставляя расслабить немного губы. Стекает по подбородку тонкая ниточка слюны, поблёскивающая в неясном свете, капает на грудь, привлекая пьяный от животного желания потемневший взгляд.       Расставив ноги, насколько позволяют сползшие штаны, трахает резкими движениями, входя глубоко, не давая двигаться самой, так что остаётся только дышать носом максимально ровно, и отсутствующий рвотный рефлекс актуален как никогда потому, что можно сосредоточиться на захватывающем чувстве чужой власти, на чужом удовольствии, в момент, когда головка преодолевает сопротивление мышц, раствориться в чужих эмоциях и ощущениях, переживая их как свои. Продирает буквально до костей эта мнимая беспомощность, смешанная с полной вседозволенностью. Сладкая хрупкая власть над чужим возбуждением.       Но как же немного не поиграть? А потому, скользя руками по внутренней поверхности бедра, останавливаясь в промежности, массируя лёгкими движениями основание члена, раз за разом входящего в глотку. Так хорошо известная точка, сразу за яичками, прикосновение к которой вызывает очередной хриплый стон. Прислушиваясь к чужим ощущениями, дыханию, мелкой дрожи в напряженных мышцах, чувствуя, как поджимаются слегка яйца, как скользит по влажным губам, осторожно подвёрнутым, чтобы спрятать зубы, нежная кожа с едва ощущаемыми выступающими венами, как ускоряются движения, а ствол становится твёрже. Расползается на языке горьковато-солёным понимание того, что вот-вот сейчас, ещё немного и не выдержит, кончит несмотря на то, что с прошлого оргазма прошло всего ничего времени.       – Ира… Блядь… Ира… – хриплый голос, срывающийся почти на глухой стон, – я сейчас… – пытается вежливо отстраниться, слабеет давление на затылок, но… нет. Не сейчас. Как можно позволить лишить себя самого сладкого – завершённости, закономерного финала? Не прерывая чужое удовольствие, ускоряясь и сжимая губы чуть плотнее, двигаюсь уже сама, чувствуя последние, судорожные движения, когда поддаётся и с приглушенным резким вздохом вжимает в себя руками, почти не давая дышать, выплёскивается в горло, пульсируя и вздрагивая, когда не отстраняясь, сглатываю, заставляя сжиматься мышцы вокруг головки, выдаивая, усиливая ощущения, лаская такую чувствительную после оргазма, всё ещё твёрдую плоть, чувствуя дрожь, которая пробегает по телу под руками. Двигаясь медленно, плотно сжимая член уставшими, почти ничего не чувствующими губами. Прикосновения заставляют стонать в голос, скользя языком по горячей солоновато-горькой коже, на которой со слюной смешалась сперма. Стены, кажется, сжимаются вокруг, воздух в ванной буквально пропитан запахами секса.       Сползает по косяку, опускаясь на пол рядом и смотрит, как пытаюсь поймать дыхание, как облизываюсь. Глаза пьяные, дышит так, словно только что пробежал кросс, касается кончиками пальцев припухших, саднящих влажных от слюны и спермы губ, размазывая влажную ниточку по коже. Наклоняется и целует, нежно проникая в рот языком, вылизывая, покусывая, кайфуя неприкрыто, откровенно, разделяя горьковато-солёный вкус, не желая отрываться. Прокатывается по телу тёплая волна, бьётся внизу живота возбуждение, разбегаясь колкими лучиками по телу, остро-сладкое предвкушение наслаждения. Тело знает, что ему сегодня перепадёт. Отпускает медленно, как будто нехотя, тянет на себя, заставляя почти упасть вперёд, прижимая к влажной коже в странной неудобной позе.       – Ира, это было… – не успевает закончить.       И, нарушая эротично-пошлый момент, урчит желудок, сигнализируя хозяину, что неплохо бы пожрать.       – Пойдём что ли кормить тебя, Лёва, а то ты до утра не доживёшь, – ухмыляюсь довольная собой, с протяжным стоном разгибая затёкшие ноги, вставая, чуть покачиваясь от резкого подъёма.

***

Лёва       Многое можно сказать, наблюдая за тем, как женщина готовит. Получает ли она удовольствие от процесса? Нравится ли ей то, что она делает? Мягко скользит вдоль плиты, покорно, не морщась даже, принимая на обнажённую кожу обжигающе-болезненные иголки кипящего, брызжущего горячего масла. На такую нежную кожу груди, прикрытую только тонким кружевом белья, на руки, такие мягкие, белоснежные с рисунком синеватых вен и пластырями, скрывающими ниточки порезов. На ощупь на этих нереально-фарфоровых руках чувствуются тонкие шрамы, следы прошлой заглушенной, забитой боли. Каждая ниточка способна рассказать свою историю, вот только доверится ли она? Пустит ли глубже или останется стоять на границе, придерживаясь договора? Странная она, эта Ира, многоликая, носящая маски и только в минуты страсти выглядящая настоящей, ну или сейчас, отдающаяся процессу.       Движения гипнотизируют, чем-то похожие на танец, отточенные до автоматизма. Вот только смотреть на то, как рассыпаются точки мелких ожогов совсем невозможно, каждый всплеск масла ощущается как укус на собственной коже, мелкая вспышка боли, почти незаметная, так упорно игнорируемая, до пренебрежения. Такая равнодушная к физической боли женщина.       – Ир… – привлекая внимание, заставляя на паузе отвлечься на несколько секунд, стягивая с себя мягкую мятую домашнюю футболку, затёртую местами почти до дыр, но неизменно любимую и надевая на удивлённую девушку, которой она оказывается почти как платье. – Масло летит же. Оно горячее, – прикосновение к неизменно холодной коже почему-то вызывает покалывание в кончиках пальцев, непрошенный флешбек перед глазами: стекают капельки пота по ключицам и шее. Ира выглядит такой уютно-домашней в затасканной футболке рядом с плитой. Ойкает и быстро приглушает огонь под закипающим непрошено супом, пахнет так офигенно, что голодный желудок подводит и он недовольно урчит.       – Потерпи ещё минут пять и будут щи, – улыбается и химичит что-то, доставая из очередной баночки ароматную смесь, пахнущую сельдереем, добавляя её в кастрюлю, – пока будешь жевать, я доделаю рис с мясом и овощами.       Голос и вид молодой женщины перед глазами гипнотизирует, лезут в голову сами собой странные, непривычные непрошенные мысли о доме, о шуршащей хозяйке и почему-то о детях. Первый раз всплывает мысль о том, что хочется остановиться, что хочется чтобы было к кому возвращаться вечерами после работы, чтобы кто-то ждал, вот так просто с тёплым домашним ужином. Странные мысли для второго свидания с почти незнакомкой.       Приземляется на стол исходящая паром тарелка, от содержимого выделяется слюна. Щи Ира варит не так как бабушка, но тоже вкусно. Первый мамин тест она бы точно прошла, как-то само собой закрадывается в голову странная мысль.       – Я думаю пятилитровой кастрюли тебе хватит до следующей пятницы, попробуем спасти тебя от язвы и еды из доставок, а там я ещё что-нибудь приготовлю. Ешь, ты со вчерашнего дня нормально не ел наверняка, – улыбается.       – А сама-то чем-то, кроме кофе, питалась? – бурчу я.       – Йогурт и овсянка с утра считаются? Ну яблоко ещё в дороге. Всё ешь, не дёргай меня, а то испорчу мясо, – сосредотачивается на сковородке, от которой исходит умопомрачительный запах специй, быстро что-то смешивает, то и дело поглядывая на часы, добавляя ингредиенты один за другим. Лук, чеснок, имбирь, морковь, мясо летят в почти кипящее масло, затем приходит черед зелёной фасоли и ещё каких-то овощей, взбитых яиц и, в самом конце, риса. Химичит что-то с соусом, в который отправляется странное содержимое баночек. Запах стоит как в китайском ресторане: острый и терпкий. Встаёт на стол ещё одна разноцветная тарелка, исходящая ароматами кунжута, мяса и специй. Себе берёт маленькую мисочку и медитативно ест палочками, прихлёбывая очередную чашку чая, стоя, не садясь за стол, наблюдает со стороны, явно довольная собой.       Приятная сытость и лёгкая ломота в теле после пары оргазмов, клонит в сон, нервное напряжение потихоньку отпускает и приходит мистическое ощущение правильности.       Ира улыбается, смотрит на часы и между парой глотков чая выдаёт:       – Ты спал ночью?       – Ну… относительно, – отвечаю я.       – И подняло тебя ни свет, ни заря… – утверждает, – Лёв, у меня предложение, подкупающее своей новизной, давай пару часов поспим, а? – почти читает мысли, закрадывающиеся в голову, – сейчас всего шесть вечера, мы вполне можем поспать часов до девяти-десяти… Я рассчитываю на тебя в относительно живом состоянии, – облизывается так, что пробирает до кончиков пальцев и разбегающихся мурашек по телу. Взгляд требовательно-ожидающе-блядский настолько, что аж пробегает предвкушающий холодок по спине. Взгляд такой, что непроизвольно ощущается напряжение в штанах, откровенна в своих желаниях до обнажённости и совершенно не стесняется этого. Непривычно для молодой женщины – знает чего хочет, как и в какой позе. Не девочка, а находка. Развратно-целомудренная, сдержанная и обжигающе страстная одновременно.       – Молчание – знак согласия? Лучше раздень меня и уложи спать, у тебя глаза на полдевятого, спеть колыбельную в постельке? Веди что ли в обитель разврата, в смысле в спальню.

***

Лёва       Сквозь щель в закрытых шторах пробивается жёлтый свет фонаря, тело приятно тянет, оно чувствует себя отдохнувшим. Сонное тепло окутывает, оставляя на грани сна и яви, плечо чуть затекло, на нём засыпала Ира, прижимаясь, чтобы согреться, выбившиеся из косы волосы щекотали кожу, мешая. Рука сама тянется к соседней подушке и в полудрёме ещё никого не находит. Остатки сна слетают мгновенно: место рядом уже успело остыть, бьёт по тормозящим рецепторам почти паника, руки ищут вслепую выключатель ночника.       На тумбочке стоит отрытая косметичка, на спинке кровати висит снятый лифчик… где-то на грани слышимости доносится шум воды. Медленно успокаивается взбудораженное сердце – не ушла, просто слиняла в душ.       В ванне всё также царит полумрак, только неяркая подсветка. Небрежно брошена на раковину футболка, поверх которой лежат черные трусики-слипы с полоской кружев. На краешке аккуратно сложены очки и часы с надетой на оправу резинкой для волос, болтается рядом открытая косметичка... Силуэт за матовым стеклом: стоит прижавшись лбом к стене, капельки воды стекают по душевой кабинке, чуть чётче прорисовывая контуры тела.       Взгляд сам собой возвращается к кружевным трусикам, небрежно брошенным в раковине, задерживается на тонкой узорной полоске, которая так будоражила фантазию, выглядывая поверх резинки брюк. Силуэт за стеклом влечёт, но одновременно поднимается желание наказать за то, что сбежала в ванну не разбудив, заставив всколыхнуться успокоившиеся уже нервы.       Летят на пол тренировочные штаны, тихо отъезжает стекло просторной душевой кабинки. Ира вздрагивает всем телом, чувствуя поток холодного воздуха, мгновенно поворачивается и оказывается припечатанной к стеклу с заломленными за голову руками. Слепой взгляд с огромными темными зрачками, сбившееся дыхание, мгновение паники и затем однозначное узнавание. Плотоядная улыбка, озаряющая всё ещё припухшие от поцелуев губы, нереально яркие на бледном лице, даже в царящем полумраке.       «Ей нравится так», – бьёт осознание по напряженным нервам, заставляя склониться над ухом, обвести его языком, собирая капельки воды, и тихонько прошептать:       – Сбежала? Будешь наказана.              – Отшлёпаешь меня? – невинно-невинно хлопает ресницами, облизываясь. – Или хочешь, чтобы я просила извинений на коленях? Как глубоко просить, мой господин? – нагло-невинно-развратный взгляд – термоядерное сочетание, капельки воды бегут по тяжёлой полной груди, огибая тёмные аккуратные небольшие соски. Без белья грудь кажется больше, она колышется слегка от дыхания, от каждого движения, требуя прикосновений. – Или потереть тебе спинку?       Свежий мятный запах геля для душа заполняет пространство, смешивается с мелкими водяными капельками и яблочным шампунем. Медленно стекающие по коже струйки гипнотизируют, притягивают.       Свободной рукой сжимаю манящую полусферу, с трудом помещающуюся в ладонь.       – Маленькие руки у мужчины настоящая трагедия для женщины, – нагло глумится, провоцируя, улыбается самыми уголками губ, в потемневших глазах пляшут весёлые черти.       – Мерзавка, – сжимая руку на груди, так что пальцы впечатываются, оставляя след.       – Ммм… Да, дорогой? Ты решил, как мне просить прощения? – сгибает колено, скользя снизу вверх, продолжая дразниться, выгибается, подставляя шею, за что получает укус, который завтра вполне может расцвести вторым симметричным синяком. Дорожка из следов от зубов раскрашивает покатые женские плечи и ключицы.       – Наглая мерзавка, тебе ведь нравится так, да? – задаю вопрос, который не нуждается в ответе, тело говорит за неё. – Как ты хочешь, чтобы я тебя взял? – тихим шёпотом на ухо, продолжая дразнить и покусывать, облизывая чувствительную мочку.       Срывается с губ стон, от которого вибрирует податливое тело под руками, хрипло, надтреснуто немного, с расплывающимися ещё больше зрачками, отвечает, ни секунды не сомневаясь:       – Глубоко, резко и быстро. Я хочу чувствовать твою силу, твою власть, которой ты будешь упиваться, входя в меня. Твоё удовольствие. Я хочу чувствовать тебя глубоко внутри, чувствовать, как кончаешь, двигаясь резко, дёргано, быстро, как пульсирует твой член, изливаясь, видеть, как ты плывёшь от кайфа, – проводит языком по краю подбородка, всё ещё зафиксированная, трётся всем телом.       Резким движением, разворачиваю её лицом в стекло, заламывая руки за спину и фиксируя на талии, вжимаясь всем телом, упираясь стояком между пышных ягодиц:       – Любишь пожёстче? – кусаю за загривок, путаясь в длинных волосах, с которых течёт вода. – Хочешь, чтобы я поставил тебя на колени? Трахнул, поставив раком, так, чтобы ты кричала в голос? Какая же ты очаровательная блядь. Моя очаровательная блядь. Ты ведь уже течёшь, да? – скользит рука по податливому телу, протискиваясь между ног, на ощупь находя вход, сочащийся непривычно вязкой смазкой. Внутри неё жарко и тесно, мышцы сжимаются вокруг пальцев плотным кольцом, реагируя на каждое движение. – Ты такая узкая… Давно никого не было? Признавайся…       – Ох… да… несколько месяцев. Ммм… быстрее.       – Не сейчас и не здесь, я хочу тебя в кровати, – медленно вынимаю из неё руку под недовольный выдох, – ты всё ещё провинившаяся, – отлипая от влажной кожи и размазывая смазку, частично смытую водой по ягодицам, пробираясь к тугому колечку ануса и слегка надавливая, – до этой твоей дырочки мы ещё доберёмся, но не сегодня, – фаланги пальцев, на которых ещё осталась смазка, проникают сквозь тугие мышцы, преодолевая естественное сопротивление, с приоткрытых губ срывается новый стон, приятно будоражащий нервы, скользит легче, чем должно было бы почти без смазки. Подаётся на пальцы, насаживаясь сама, слегка шипя от боли, но явно не против такого развития событий. На кончиках пальцев остаётся масло.       – А сейчас я хочу твои извинения. На коленях.       – Как глубоко?       – Что?       – Просить извинения.       – На твой вкус. Я доверяю выбор тебе, – отпускаю руки, давая ей встать лицом к лицу.       – А не пожалеешь? Будешь послушным мальчиком? – черти в глазах заводятся с пол-оборота, что-то задумала. – Тянется куда-то за спину, доставая что-то с полки, – давай же, поставь меня на колени сам. – Смотрит с вызовом, глаза слепые, но полные предвкушения.       Ей нравится. Её заводит вся ситуация. Нравится, как давлю на плечи, заставляя опуститься вниз. Целует и покусывает внутреннюю сторону поверхности бедра, заставляя раздвинуть ноги, играет, царапая короткими ноготками, дразнит, смотрит снизу вверх в глаза, сладкая, знающая, как дорогая шлюха, но с настоящими реакциями, искренняя в своём наслаждении.