Утопая

      Стремительно близился Белтейн, обычно шумно празднуемый в тусовке. Первый большой выезд на природу, затягивающийся на все первые майские выходные.       Я обещала паре цивиловых друзей взять с собой и даже поделиться чем-нибудь из «дурацкого», чтобы они сильно не выделялись на фоне на всю голову больных новых виккан, энергуев, неоязычников и прочих зверей, которых последнее время развелось в тусовке выше крыши. Легко можно нарваться на желающих «пояснить за Дану», любителей ирландщины так вообще всегда было немало. Наших странно тянуло в магию зелёной страны с её обрядами, легендами и удалыми героями, залихватской чечёткой, популярность которой только подтолкнул шумевший «Риверданс».       После поездки с Вадимом мне жизненно-необходимо было отвлечься. И ночь в образе безбашенной викканской ведьмы выглядела для этого невероятно привлекательно. На первые майские Лёва, по стечению обстоятельств, оказался должен что-то делать с родителями (правда клятвенно обещал компенсировать своё отсутствие на вторые майские), а потому… я оказалась предоставлена сама себе. В этом году народ планировал собраться не на одном из обычных полигонов в Кирилловском или Заходском, а обосноваться в Каннельярви на отвалах местного песчаного карьера.       Мне это было на руку – у друзей рядом, в Песчаном, дача, живописно расположенная на окраине у самого леса. Ещё одним бонусом этого места являлось то, что там практически не ловил телефон, а значит ни одна живая душа не могла выдернуть меня из подобия медитации на природе.       Погоду обещали нежаркую, привычные плюс три-пять майской ночью сулили незабываемые ощущения, о чём я честно предупредила друзей. Длинный шерстяной плащ у меня всего один, ещё пара, которой я собиралась поделиться, естественно из «дурацких»: из достаточно тяжёлой шторной ткани и из жёсткого бархата, больше напоминавшего обивку дивана, в которых была красота, но вот с теплом имелись ощутимые проблемы. Благо Ольга существенно худее, а потому под мои платья легко могла натянуть термуху. Лёхе предстояло справляться самостоятельно, маскируя обычные чёрные джинсы и казаки под простой камизой, коих в силу универсальности накопилось много и шерстяной коттой по длине сошедшей бы за мужскую, пошитой на какой-то фэнтезюшный эльфятник. Эльфятник происходил в октябре, а потому под котту легко надевалась пара свитеров, так что объёмная Лёхина тушка вполне могла бы поместиться. С платьями дело обстояло попроще. Ролевого барахла накопилось за прошедшие годы порядком. Для себя выбран универсальный костюм на псевдошестнадцатый век: верхнее широкое шерстяное сюрко А-образного силуэта зелёного цвета со шнуровкой по бокам, вышитое шнуром, и длинная камиза с расклешёнными рукавами, спускавшимися почти до земли, само платье для средневековья коротковато – только-только до щиколоток, но для перемещения по лесу ночью более чем удобно. Дурацкое, но выезд не предполагал исторической точности. Для Ольги было закинуто несколько платьев подлиннее, со шнуровкой, которые предполагалось подогнать по месту. Удобство средневековых шмоток в их почти универсальной посадке по практически любой фигуре, не то что сейчас. Высокая и худая Ольга вполне прилично могла смотреться в платьях с чужого плеча. Не обошлось без кошелей, чтобы таскать мелочевку и фляги.       Основное планировалось оставить в машине или на даче, но оказаться ночью в майском лесу без пенки не сильно приятно, даже при наличии костра отморозить жопу не хотелось. Нет, место на пенке всегда бы нашлось, даже коленки бы нашлись, на которых можно удобно устроиться, правда к коленкам прилагались бы загребущие руки – Белтейн как никакой другой праздник располагал к случайным связям. Вода, шоколад, минимум лекарств, собранных по принципу «успокоиться и не обосраться», кое-что из перевязочных материалов. Наличие штатного медика не предполагалось, но наверняка будет кто-то из врачей или фельдшеров, водившихся в тусовке. Сборы не отняли много времени, привычные для выездов на сутки вещи не занимали много места. О продуктах на остаток выходных должны были позаботиться друзья.

***

      Субботний утренний Финбан встретил привычной толкучкой, дачники везли подросшую рассаду, пытаясь захватить как можно больше выходных в трудовом порыве жопой кверху.       Однако, попадались те самые незабываемые патлатые кадры с объёмными рюкзаками, гитарами и со странными предметами фаллической формы за спиной, которые вызывали неизменный интерес транспортной, да и обычной полиции. Народ толкался у касс в ожидании электрички на Выборг.       Солнечное весеннее утро радовало теплом и зеленью. Народ сбивался в кучки и вёл себя на удивление прилично, пока с одного края перрона не грохнуло хором:

Мы ебали медведя…

      С другого конца донеслось ответное:

Бля буду, буду бля!

      Весело разнеслось над толпой охуевших цивилов:

Мишка плакал и стонал

Ещё откуда-то выкрикнули:

Жопу лапой прикрывал.

Поделом ему теперь,

Волосатый пидорас!

      Пронеслась волна тихого хохота. Строчки раздавались с разных концов платформы и вокзала.       В ожидании электрички народ собрался в толпу, собираясь оккупировать один из вагонов. Вокруг формировалась та самая атмосфера, где знаешь-не знаешь – все свои.       Народ хором тянул Назгула, распугивая несчастных дачников:

Солнце село за горой,

Солнце село за горой,

Бронтозябра ходит злой,

Бронтозябра ходит злой,

Я с дубинкою идю,

Я с дубинкою идю,

Бронтозябру победю,

Бронтозябру победю!...

      Народ шнырял между отправляющимися электричками, кто-то искал очередного Арагорна (я в душе не чаяла какого, мне было известно пять или шесть, их давно можно солить), где-то звали Палантира (благо этот товарищ уникален и его черный вечно немытый хайр, венчавший худющее длинное тело, даже мелькал перед глазами), я даже подумывала о том, не присоединиться ли к палантирнику, рядом с ним всегда весело, царила невероятная атмосфера пиздецового похуизма, а байки травились такие, что ржать можно не переставая. Сам Палантир этому только способствовал, он водил такие наркоманские зубодробительные словески, что вернуться после них к жизни в адекватном состоянии оказывалось сложно. Последний раз в его компании я водилась за бисексуальную модель-наркоманку, покрытую бионическими татуировками в киберпанковом мире. Получила море удовольствия и чуть не заработала нервный срыв.       – Ветка, – раздался за спиной знакомый голос Гримма. – Привет. Куда пропала? – глаза друга смотрели хитро.       – Привет, а то ты не знаешь?       – Знаю, естественно. Об этом слухи гуляют такие, что закачаешься. Как же, Король болота завалил Снежную королеву.       – Обожемой, они даже трахаются? Такой разговор идёт?       – Ну, народ ставки принимает, как сильно ты взяла его за яйца.       Я закатила глаза. Ничего не менялось, животрепещущая тема кто с кем спит, как всегда, оставалась самой обсуждаемой.       – Ты в норме? Ир… – в глазах друга сверкнуло беспокойство.       – Всё хорошо. Как видишь, Люциус меня не съел.       – Ага, а на шее не след от ошейника. Он тебе там случайно поводок не завёл? Неужто душка-любимец девушек оказался садистом?              – Нууу… как тебе сказать. Тут ещё вопрос кто кого…       – Ктулху! Скажи мне, что ты его привязала к кровати и выпорола! Это будет новость месяца, будут обсасывать, как Снежная королева загнала под каблук главного альфа-самца! Ты себе не представляешь, какие ходят байки! Ты оказывается с ним уже живёшь, у вас почти семья, и он готовится представить тебя маме.       – Ну пиздец, приехали. А детей я ему ещё родить не собираюсь?       – Веткааа! – сзади на меня налетела туша Басика, обнимая и приподнимая над землёй.       – Поставь, где взял!       Гримм смотрел на эту картину в некотором ахуе, зная, что мы с Басиком, в основном, ругаемся.       – Твой прекрасный принц на чёрной бехе не появится, так что я отвечаю за тебя головой. Я буду следить за твоим моральным обликом.       – Ты? За моим моральным обликом? Это ты сам придумал? Или посоветовал кто?       – Ты теперь жена одного из старших офицера «Клина». Должна показывать пример.       – Я, блядь, кто?       – Жена офицера!       – Ну охуеть теперь. Вы там не пробовали свой бордель заставить стать моральными ориентирами? Они у вас по кругу из постели в постель перетекают.       – Они – полковые жёны, им можно. А ты – официальная хозяйка дома.       – Что? Куда? Почему я не в курсе?       – Как не в курсе? А кто командовал на кухне? Кто кормил и следил за поведением?       – Я молчала в уголке!       – Ты надзирала с пьедестала!       – Блядь, Ктулху, дай мне сил на борьбу с идиотами.       Гримм ржал, наша перебранка привлекала к себе прислушивавшийся народ, перешёптывавшийся на грани слышимости.       – Всё, принимай под своё начало бордель и кухню. Мы так с офицерами решили. Твоя задача научить их готовить. Мы хотим вкусно жрать на выездах!       – А гайку от паровоза побольше вам на шею не повесить? Чтобы к земле тянула и напоминала о вечном? Может мне ещё шатры их гладить поучить? Или хуй сосать?       – Ооо! Мастер класс проведёшь? Люциус умеет выбирать самых талантливых. Это будет фурор. Люциуса возьмём в качестве модельного образца. Я буду судьёй.       – Не дают, так хоть посмотришь? Вуайерист-извращенец.       Наш диалог прервало объявление электрички. Басик потащил за собой под смех Гримма, подхватившего мою сумку. Компания на дорогу была определена.       Третий вагон оказался полностью оккупирован тусовочным народом. Несчастные цивилы, попадавшие в этот зоопарк, даже шанса не имели прорваться внутрь – стена щитов, с какого-то хера взятых на Белтайн, закрывала вход в вагон и тамбур. А потому дачники быстро ретировались.       Рассевшийся по электричке народ практиковался в хоровом пении, грубоватыми мужскими голосами распевая что-то из Йовин:

В край моего щита метит копьем закат.

Пыль на зубах скрипит, пыль застилает взгляд.

Я говорю: «Мой господин, прекрасный граф Роланд,

Едем другим путём!»

Скалы над пропастью встали темницами,

Здесь доверять нельзя людям и птицам, и

Я говорю: «Мой господин, прекрасный граф Роланд,

Едем другим путём!»

      Самой Йовин икаться должно было от таких перфомансов.       В другом же конце вагона орали:

В погибельной пустыне и по снежным склонам гор,

Идут, объединившись, файтер, клерик, маг и вор.

Пускай андед увидит нас в своих кошмарных снах,

Ползут по закопушке файтер, клерик, вор и маг.

Да сдохнет враг!

В пещере и в деревне, и в десятках разных мест,

Маньякам-приключенцам всегда найдётся квест,

С блюстителем порядка короткий разговор,

Трактир разносят снова файтер, клерик, маг и вор.

      Потрясающая, привычная какофония.

***

      Поезд тронулся, медленно разгоняясь и унося меня из шумного цивилизованного города.       – Pater noster, qui es in caelis, sanctificetur nomen tuum. Adveniat regnum tuum. Fiat voluntas tua, sicut in caelo, et in terra... – щепчу на автомате я. Звук латыни всегда приводит в состояние баланса.       – Quoniam Tuum est regnum et virtus et gloria in saecula. Amen, – вторит Гримма, поглядывающий встревоженно.       Я позволяю себе на пару мгновений прикрыть глаза, собираясь с силами. Рука друга ложится на плечо, сжимая ободряюще.       – Ты куда сейчас? Сразу на полигон?       – Нет, я приеду позже, надо Ольгу с Лёхой подобрать, они меня и привезут, у них дача рядом, спать в палатке не придётся.       – С тобой поехать?       – Я справлюсь, Гримм, я справлюсь.       – Случилось что?       – Работа, диплом, командировка… месяц был тяжёлый, просто устала.       – И Люциус.       – И Люциус, – соглашаюсь я, – да и не только он, если честно.       – Не только он? Неужели ты решила расслабиться наконец?       – Не здесь, – я бросаю взгляд на веселящийся «Клин».       – Забей, сейчас нас тут не услышат даже если орать. Даже так? Как далеко всё зашло?       – В пределах разумного. Но… Бля… это может быть ненадолго. Все зависит от настойчивости участников процесса.       – А участники настаивают?       – Типа того. Давят авторитетом и возрастом. Хорошо хоть через восемьсот километров это сложнее.       – Бляха, Ветка, ты уверена? Звучит не очень. Ты подцепила цивила?       – Оно и по жизни как-то странно. Не нашего круга человек. Больше похож на тень из прошлого.       – Сильно старше?       – В районе двадцати лет, полагаю, скорее чуть меньше, пятнадцать или семнадцать, – я тру глаза и прячу лицо в ладонях. Музыка и разговоры заглушают наш тихий разговор.       – Мажор?       – Да не сказала бы. Коммерческий директор в крупной конторе. Я о нём, кроме имени, места работы и должности, мало что знаю.       – Ебать ту Люсю. Как ты умудрилась?       – Долгая история. Скажем так, познакомились по работе, это если вкратце.       – И…?       – Он ОЧЕНЬ настойчив. Но… бля… это перспектива пополнить коллекцию, не более того. Вряд ли что-то большее. Ему что-то надо от меня, я просто не понимаю пока что.       – Ну тут-то как раз понятно…       – У него таких, как я, в очередь. Достаточно пальцем поманить. Так что вряд ли. У меня ж не поперёк.       – Но ты же не манишься.       – Упаду листвой к его ногам, если будет настойчивее. Я скорее вот это самое «из последних сил».       – Дура ты, Ветка. Расслабилась бы и получала удовольствие. Нет, у тебя какой-то пиздец в голове и кодекс чести, как у монашки.       – Монашки по самые уши в засосах и синяках не ходят, да и это, – я провожу по горлу, – получено тоже не во время исповеди. Как ты понимаешь, с Люциусом я не в ладушки по ночам играю. Можно мне немножко покоя? Я, между прочим, брошенная чуть ли не любовью всей своей жизни и мучаюсь от разрыва отношений.       – Да я не об этом. Ты паришься не о том. Носишься со своей любовью, как с писаной торбой, потом сама страдаешь. Саша только на моей памяти твоя третья большая любовь. Если каждый раз так переживать будешь, кончишь в дурке. Принципы у неё.       – …Et ne nos inducas in tentationem, sed libera nos a malo…       – Тебе ли рассуждать об искушениях. Ты вечно в страстях. Слишком много думаешь, женщина.

***

      – Нет, Лёха, мы не наденем на тебя это платье! – мы с Ольгой ржали, глядя на то, как лоб под два метра ростом паясничает, нежно прижимая к груди моё красное сюрко, одно из заготовленных для подруги.       – Я буду в нём неотразим! Моё обаяние раскроется полностью только в нём, – почёсывая проступающую щетину, ответил он, – я буду самой лучшей прЫнцессой! Все падут к моим ногам!       – Сорок шестого размера! Ещё бы не пасть.       – Я прекрасен! Я как светлая Электродрель взойду на костёр! Меня окутает пламя, и поклонники будут нести мне дары. Много даров! Моя прелесссть! – он воздел к небу руку, принимая пафосную позу.       – Какой, на хер, костёр, владычица Лориэна ты моя лысоватая? Лавры Жанны д’Арк не дают покою? Мы тебе сегодня костёр организуем.       – Я прекрасен, ты просто не способна оценить мои густые кудри! – Лёха провёл рукой по ультракороткой стрижке на манер моделей из рекламы шампуня.       – Так всё, отдай. Это моя игрушка, – Ольга выдала Лёхе подзатыльник, отобрав платье. Он насупился.       – Шовинистка! Ты не даёшь мне показать тёмную сторону моей личности и отпустить тайные желания! Я буду жаловаться!       Это точно будут лучшие выходные за последние полгода, внезапно осознала я.       – Одевайтесь, ехать надо. Народ должен собраться к трём часам, к четырём начнётся движуха, а у нас Назгул не валялся. Оль, померяй синее сначала, там рукава подлиннее, надо понять подгибать его или нет, оно мне было со шлейфом, но через костры прыгать с куском тряпки такая себе идея. Потом оно закрытое достаточно, сможешь вниз что-нибудь тёплое натянуть. Ночью холодно будет.       – Ты хочешь сказать, я смогу замаскировать отсутствие какого-либо присутствия груди.       – Всё у тебя нормально! – Лёха выглянул из соседней комнаты.       – Ага, за мальчика не принимают, когда ты рядом со мной. Я всегда знала, что ты со мной встречаешься, маскируя свои пидорские наклонности! – Ольга была высокой, очень худой и коротко, под мальчика, стриженной, с очень миловидным лицом. В джинсах и рубашке со спины её легко принять за худого парня.       Я натянула на подругу нижнюю рубашку, затем платье, шнуровку пришлось собирать по максимуму, чтобы платье хоть как-то село, завязала пояс, формируя складки на юбке. Смотрелось неплохо, надо только немного отпустить подол спереди, чтобы выровнять длину. Платье, которое было мне в пол, Лёле доходило до щиколоток. Для объёма пришлось натянуть на неё несколько нижних юбок, которые позволили сделать более или менее объёмные бёдра, формируя силуэт.       Подпоров швы снизу, я решила не подшивать, оставив незакрытой ткань, благо она не сыпалась. Длина рукавов гуляла не сильно, на моих камизах всегда имелся запас на шнуровку, за счёт того, что Лёля была худее получалось почти незаметно, сползшее плечо рубашки закрывало платье. В общем, терпимо. Я закрепила на голове у подруги вуаль и покрывало, скрывая отсутствие волос, раскопав среди взятых побрякушек латунный венец, украшенный кельтским узором.       Увидев себя в зеркале, Лёля подпрыгнула от восторга и закружилась, заставляя юбки развиваться.       – Так успокойся, приличные средневековые женщины так себя не ведут. Ручки сложила, глаза долу опустила и думать о вечном, надо тебе на ноги что-то найти, не в кроссовках же ты поедешь. Сапоги без каблука. В лесу мокро будет, – я протянула Ольге тяжёлый бархатный плащ с капюшоном, отделанный искусственной «кошкой». – Тепло в нём не будет, учти. Надень что-нибудь под платье, юбка всё скроет.       – Вау! Мадам, куда вы дели мою будущую жену? – Лёха влюблённо любовался полученным результатом.       Лёля опустила глазки и делано произнесла:       – Молодой господин, вы слишком торопите события. Нашу помолвку ещё не одобрил отец.       Как мало людям надо, чтобы начать вживаться в роли.       – Ира! Что с ЭТИМ делать? – на моих фентезюшных камизах частенько была шнуровка, где не надо.       – В твоём случае ничего. Можно вынуть шнурки, это женская рубашка, тебе шнуровка не нужна, – я помогла другу затянуть завязки на горле и рукавах и натянуть котту через голову. – Пояс завяжи как удобно, но не очень туго, чисто теоретически из кошеля ничего не выпадет, но ничего ценного брать с собой не советую, потом на полигоне хрен найдёшь потерянное. Телефон там всё равно не ловится.       – Бросим всё в машине. Я смогу там заехать, я проверял.       – Наши поставят машины в стороне, чтобы не случилось чего. Всё-таки костры, да и огня будет много.       – Ладно помчали, по месту разберёмся.

***

      К ночи народ подумаялся, набегавшись с ветвями Майского древа, наводившись хороводов. Судя по количеству заготовленных дров, спать ночью никто не собирался. Большие майские костры уже сложены, публика расползалась по стоящим в стороне палаткам ужинать перед тем, как прыгать через огонь и веселиться в ночную.       В клиновском лагере пришлось-таки командовать, алкоголя с собой оказалось, как всегда, много, а о том, что неплохо бы приготовить пожрать никто не позаботился. Я кашеварила. Готовка на выездах никогда не была особенно напряженной, на природе можно сожрать даже картон с майонезом. На распорке, носившей ёмкое название «костровая блядь» закипал чай из всего, что нашлось в скудном весеннем лесу с некоторым количеством заварки, на наскоро вырезанной из подручных материалов паре рогатин кипел котелок со смесью гречки, тушняка и самых простых овощей. Ольга с Лёхой где-то проебались, путешествуя от костра к костру, им всё в новинку. Перед тем как они отправились приключаться, я выдала ЦУ, как меня если что искать, и ткнула пальцем в возвышавшегося даже в тусовке Басика, сказав, если что обращаться к нему. В обмен получила запасной ключ от ворот и координаты поиска такого же от дома.       Ближе к девяти вечера народ сползался к центральному кругу костров, то тут то там звучала гитара.       Басик притащился к костру и, радостно плюхнувшись рядом, распевал что-то из репертуара Назгула.       – Ирка, спой, а? – толкнул меня в бок Гримм.       – Я не пою.       – Не звизди, поёшь, я знаю. Блин, ну спой. Сложно тебе что ли. Давай, поднимай свою аппетитную жопу, кончай хандрить. Развела тут сопли философские. Басик, сыграй миру бессмертную «Балладу о Трусах».       – Пидорас ты, Гримм, подпевай что ли, – я была на удивление спокойна. Регулярный секс прекрасно влияет на психику.       – Ветка поёт? А почему никто не слышал? – удивлённо поднял брови Басик, но заткнулся, явно получив локтем от Гримма. Я сделала вид, что не заметила.       Я выпрямилась, расправляя лёгкие, сделала пару глубоких вздохов и кивнула Басику.       Заиграл проигрыш простенькой шотландской мелодии, народ вокруг костра захлопал, отбивая ритм.       Гримм затянул вступление, я присоединилась, распеваясь в процессе, притоптывая.

Шотландские воины носят юбки,

под которыми нет трусов.

Они храбрее всех на свете,

они прогонят английских псов.

Английские воины ходят в брюках

под которыми есть трусы,

они храбрее всех на свете,

им не страшны шотландские псы.

Как нас вставило,

как нас вставило,

как нас вставило, боже!..

Как нас вставило,

как нас вставило -

чтоб вас так вставило тоже...

Ирландские воины тоже не слабы,

не слабей, чем английские псы.

Ирландские воины ходят в пабы -

пропивать свои трусы.

Французские воины жрут лягушек

и загнивают на корню,

заслышавши звуки английских пушек,

трусы меняют пять раз на дню…

      Народ вокруг ржал, подпевая. Я расслаблялась.       – Клёво, что ты раньше скрывалась? – Басик заиграл «Марш Драконидов», заполняя приятным баритоном образовавшееся окно, я подхватила со второго куплета:

…Мы взяли древний Палантас,

Разбив Меч рыцарства без стона,

Пожара свет танцует вальс,

На крыльях красного дракона.

Мы надвигаемся опять

Прибоем тьмы на берег света,

А те, кому нас не понять

Пусть навсегда запомнят это…

      Народ подтягивался к лагерю «Клина», послушать нас, вставая широким кругом. Гримм, предатель, куда-то пропал, я осталась практически один на один с Басиком в оранжевом свете костра.       – «Перекрёсток миров» Назгульский знаешь? – к Басику подсел ещё один парень с гитарой, смутно знакомый, они о чем-то переговорили и заиграли вступление вдвоём.

Отгоревший костёр праздника лета

Укроется пепла седой пеленой,

И та пыль всю ночь над нами кружила,

А он видел, что кто-то стоял за спиной.

И сонные листья дубов шелестели

В такт серебру струн,

И чёрные птицы по небу летели

Цепочкой магических рун...

На твоём гербе - роза ветров,

На моём - переломленный меч,

Но оба мы знаем цену слов

И горечь непрожитых встреч...

На твоих плечах - пыль вечных дорог,

На моих - тамплиерский плащ,

Но, когда будет полной луна, я услышу твой плач,

И я встречу тебя

На перекрёстке миров...

      Я очнулась к концу текста, услышав редкие аплодисменты. Народ выкрикивал названия песен, которые хотел бы услышать.       – Давай ещё что-нибудь Назгулье, там посмотрим.       – «Не бойся» пойдёт?       – Блин, тогда тебе основную петь, я подхвачу.

Надежда, надежда, тебя мы не знали,

И знать уже не хотим.

Мы наизусть вызубрили предсказанья,

Мы знаем, что не победим.

      Начал Басик, я подхватила в припеве…

Не бойся, не бойся, разгоним-ка скуку

И кровь Йормунганда прольём!

Когда Хеймдалль протрубит в свою дудку

И мы, без сомненья, умрём.

      Заканчивали мы уже залихватским хором:

Не бойся, не бойся, мы жили как пели,

И лучшую песню споем!

Когда мы с гитарой пойдём на кастеты

И все, без сомненья, умрём.

Когда Хеймдалль протрубит в свою дудку,

Когда мы с ножами выйдем на арбалеты,

Когда мы со шпагой пойдём на мушкеты,

Когда мы с гитарой пойдём на кастеты,

когда под звездой Давида мы пойдём на скинхэдов,

А с именем Олмера –на толкинистов,

А с именем Элберет – на перумистов,

а с именем Суслика – на слявянистов,

И все, без сомненья, умрём!!!

      Я выдохнула, судорожно присасываясь к какой-то бутылке, протянутой из-за круга, содержимым оказалось приторно-сладкое вино, плохо утолявшее жажду. Тут все были свои, тут не стоило ждать подвоха. Никто рядом с этим костром не хотел мне зла, просто хотели, чтобы я пела.       – Дайолен – Даэрону?       – Я аккордов не знаю.       – Я знаю, – выкрикнул кто-то из толпы, – гитаристов стало трое, кто-то притащил бубен и флейту.       Я всегда любила эту песню. Она – одна из первых услышанных в тусовке, именно такая, как хочется многим: романтичная, мелодичная, мягкая. Специально чтобы заманивать в наш маленький мирок подросших детей и взрослых, которым не хватает романтики.

Из сумрака Севера вновь в колдовские леса

Вернулась твоя звезда, о Даэрон.

В вечерней тени звенят соловьев голоса –

Умолкла твоя весна, о Даэрон...

Цветы и звезды в венок вплетай –

Как сердце, бьётся пламя свечей:

– Прощай, любовь моя, прощай,

О Лютиэнь Тинувиэль.

      Лился нежный перелив мелодии, струился по лесу, я закрыла глаза, вспоминая голубые глаза мальчика, игравшего её первый раз. Я была очарована.

Последнюю песню, о Даэрон.

Легенды слагают о птицах, что лишь перед

смертью поют –

Но смерть не излечит тебя, о Даэрон...

Полынью песню в венок вплетай –

Горчит на губах золотистый хмель...

      Закрыв глаза и полностью отдаваясь тексту, я и не заметила, как притих лес вокруг. И только на последних «Прощай, любовь моя, прощай», вернулась в реальность. Басик поймал меня, когда я пошатнулась от нахлынувших эмоций и срывающегося дыхания. Тексты Элхе часто выматывали, выворачивая наизнанку.       – Тихо-тихо, – Басик завернул меня в плащ, накинув на голову капюшон, чтобы я могла выдохнуть на пару минут, лилась по лесу одинокая пронзительная японская флейта. «Сякухати», – всплыло в голове название. Меня слегка трясло. Круг вспыхнул неожиданными аплодисментами, хотя хлопать поющему было не принято. Басик увёл меня к внутреннему костру в лагере, налил чашку чая, давая просто помолчать, пока кто-то перехватил инициативу. Вместо прыжков через костры получились посиделки с гитарами на природе.       – Ты раньше никогда не пела.       – Пела, просто перестала после того, как Сан уехал. Мы пели дуэтом время от времени. После Сана больше не хотелось. Чтобы петь надо иметь что-то внутри.       – У тебя классно получается, ты училась?       – Музыкалка, как у всех. По классу хора. Сейчас поотвыкла, дыхалка ни к чёрту, – я выловила сигареты и прикурила от веточки. – От сигарет голос подсел, на тусовочное что-то хватит, на серьёзное вряд ли.       – Народ от тебя сегодня не отстанет, пока не охрипнешь, – ухмыльнулся он.       – Слиняю в лес. Хотя голос восстановится до десятого числа, можно и не линять, – мы немного помолчали, пока я допивала чай.       – Ветка… Пой чаще, тебя приятно слушать.       – Ира! Это потрясающе, – Лёля повисла на мне едва увидела, – спой что-нибудь ещё, – она снова вытащила меня в круг костров. Я скинула капюшон, улыбнулась и кивнула Басику. Мы вернулись на старое место.       – Что хочешь?       – Давай чего-нибудь из Тэм или из Йовин, можно ещё Хелавису, мне Назгул по тембру не очень.       Басик подстроил ослабнувшую струну.       – «Смерти нет»? На два голоса потянем, думаю.       – Давай. Я начну.       Я вздохнула, вспоминая текст.

Легкий ветра вздох…

                                                      смерти нет, – ответил мужской голос.

Тот, кто пламя сам…

                        …не сгорит в огне.

Бьется на ветру, словно знамя, плащ.

Ветер, верный друг, обо мне не плачь.

      Мы легко делили строчки пополам, в припеве подпевал уже круг.

Все, что было – не было,

Все в огне сгорит,

Пламя рыжей птицею к небу полетит.

Имя моё прежнее здесь забудут пусть,

Долог путь в бессмертие –

Я ещё вернусь...

      Песни Тэм знали и любили в тусовке. После них сыграли «Война Вереска», «Бастарда», «Молитву», Йовиновских «Роланда», «Вашу честь», к «Прощанию с Арагоном» я начала слегка хрипнуть с непривычки, наслаждаясь редким радушным вниманием, вошла в странный ритм, пока в круг не вернулся исчезнувший Гримм, не предложивший:       – Ир, спой «Ронсеваль». Я возьму часть Сана.       Воспоминания ударили, как копытом под дых. Я почувствовала, как задрожали руки. Гримм знал, что эта песня была для меня очень личной. Именно её пел мне Сан прощаясь в аэропорту. Прощаясь, мы знали, что навсегда.

Ты тогда уже знал лучше нас, но молчали не дрогнув губы,

Что ты знал в тот последний час, час когда закричали трубы?

Рухнул в дребезги свод земной, и запели, и заплясали,

И схлестнулась волна с волной, разбиваясь меж стен Ронсеваля!

Разбиваясь меж стен…

Ты же знал на вопрос ответ, уходя обо всем уже знал ты,

И смотрел неотрывно вслед синий взгляд златокудрой Альды.

А ты спорить решил с судьбой, не познав ни любви, ни печали,

Принимал свой последний бой между стылых камней Ронсеваля!

Между стылых камней…

Слышишь бьётся, как кровь в виске, стук копыт — это мчит подмога!

Но сломавшись в твоей руке, разлетелись осколки рога!..

Торжествующий крик врага, переливы пьянеющей стали,

Слышишь — звонко трубят рога, эхом бьются в груди Ронсеваля!

Эхом бьются в груди…

И сжимая в ладонях клинок, ты смеялся легко и беспечно,

Уходя за последний порог, в безоглядную дальнюю вечность,

В безоглядную дальнюю даль, к голосам, что безмолвно звали,

Оставляя на век Ронсеваль, оставаясь на век в Ронсевале…

Оставляя на век… Оставаясь на век…

      К глазам подступили слёзы. Я ловила дыхание, яростно смотря на Гримма за такую подставу, то что пел обычно Сан он бросил после первого же куплета, оставляя меня петь одну. Надо было срочно переключиться.       – Басик, сможешь сыграть мне «Мы никогда не умрём»?       – Народ! – я скинула плащ, поднимая руки. – Подпевайте! – пока вспоминались аккорды, я захлопала и начала с припева:

Когда мы вместе

Когда мы поём

Такое чувство

Что мы никогда не умрём!

      Поляна подхватила хором, заглушая гитары, отбивая ритм, я закружилась вокруг своей оси, заставляя платье развиваться в свете костров.       К последнему куплету пели все вокруг, я кружилась вокруг костра, срывая голос:

Это больше, чем я, это больше, чем ты

Это вечной свободы дурманящий вдох!

Это наша любовь, это наши мечты

Это с неба тебе улыбается бог!

Всё быстрее, отбивая ритм…

Это больше, чем я, это больше, чем ты

Это тёплое солнце и ночью, и днём

Это наша любовь, это наши мечты

И поэтому мы никогда не умрём!

      Вокруг тянулись руки, раскачивались, прыгали. На последней строчке я сиганула сквозь самый большой костёр, ощущая как огонь лизнул кожу и разогрелись кончики волос, за мной полетел кто-то ещё, но я не обращала внимания, врываясь в следующий из круга костров. Вокруг творилась вакханалия, слышались визги, мелькали фигуры, ловящие единый ритм алой стихии. От опалённых волос и платья несло жжёной шерстью, по спине тёк пот, дыхание срывалось от дыма, жара и скорости. Адреналин бил в крови, вынуждая на новые безумства. Примерившись, я разбежалась и рванула в центральный, чуть пригасший, к счастью, костёр. Пламя обожгло голые руки, взметнулись вверх искры, я задела ногами дрова, упала на колени уже вне круга огня, меня разбил истеричный смех, следом за которым пришли слёзы. Поймав дыхание, размазывая по лицу смесь из пепла и соли, из огненного безумства, я ускользнула к карьеру, свернувшись клубочком у чьего-то угасающего костра.       Майская ночь окутывала темнотой, с воды тянуло холодом, но идти искать плащ не хотелось. Накормив парой веток умирающий огонь, я свернулась на забытой кем-то пенке, обняв колени и уткнувшись в них лбом, подоткнув под себя юбку, волосы рассыпались по плечам, закрывая от мира, ткань медленно промокала от текущих слёз. Слишком живы были воспоминания о первой любви и не первом, увы, прощании. Я уговаривала себя, что в отличие от Миши, Сан жив, просто далеко, а значит ничего фатального не случилось.       Я не знаю, сколько просидела, не чувствуя ни тепла, ни холода, в странном, медитативном состоянии. Слезы высохли неприятно стягивая кожу, в голове то вяло текли воспоминания, то звенела пустота. Картинки из прошлого, беззаботного и беспечного: длинные пальцы на струнах гитары, пушистые светлые волосы, щекотавшие во время поцелуев, зелёно-карие глаза, смотревшие влюблённо, как возможно только в восемнадцать и никогда позже. Я опять тонула в ушедшей любви и боли.       На плечи опустился плащ. Тяжёлые тёплые руки молча обняли, погружая в древесно-цитрусовый знакомый запах, я вздохнула, почувствовав как срывается дыхание в очередном всхлипе...       – Лёва… Ты же должен быть с родителями, – голос был чужим и хриплым.       – Я сбежал. Ты опять устроила локальный Армагеддец и растворилась в тумане?       – Угу. Устала от людей.       Лёва попытался прислонить меня к себе, я кинула на него взгляд, увидев, что он в одной футболке, накинула на него полу плаща, заворачивая нас обоих.       – Ирка, Ирка… – он посмотрел на меня как-то странно, ткнул пальцем в кончик носа и грустно улыбнулся. – Пойдём в машину, ты замёрзла совсем, простынешь ещё. Не май месяц.       – Уже май… – голос звучал чьим-то чужим.       Лёва помог мне подняться, скинул тяжёлую ткань, взял за руку и повёл за собой. Мы пробрались мимо беснующегося народа тенями, выходя к стоянке машин. Он прислонил меня к тёплому ещё капоту, я стянула плащ и накинула на него. Бампер упёрся под коленки, заставляя стоять неустойчиво. Лёва приподнял меня, посадив на тёплый капот. Поза вышла жутко неудобная, шаткая, пришлось вцепится в него, прислоняясь к груди.       Плащ спрятал нас от случайных свидетелей. Скрыл, как театральный занавес. Мы словно застыли в моменте тишины, тягучем и остром одновременно, впитывая тепло друг друга. Я обхватила его ногами, в попытке стать ещё ближе, оставив себе только одну точку опоры и почти кожей уловила, как он резко выдохнул, укладывая меня на капот спиной. Шнуровка платья неприятно натянулась, Лёвины руки пробрались под несколько слоёв ткани, скользя по обтянутым термобельём бёдрам, пошло задирая широкую юбку до талии. Где-то вдалеке, но на самом деле совсем рядом, слышались голоса. Адреналин ударил по натянутым нервам. Я почувствовала, как он нашёл края одежды, и потянул всё сразу вниз, тихонько матерясь, когда края узких рейтуз зацепились за голенища сапог, добирался до кожи и сжал до боли бёдра, оставляя новую порцию следов на теле.       Я вижу, как в свете луны чуть светятся его глаза. Плащ прячет нас, заставляя смешаться запахи пота, костра, озёрной воды, леса, его древесно-цитрусового одеколона. Запахи бьют по рецепторам, сливаются в дикий коктейль.       Я чувствую, как его губы находят мои, целуют нежно, дразня кончиком языка, прикусывая нижнюю, посасывая её..       От любого неловкого движения я рискую упасть, меня держит только Лёва. Я в полной его власти, эта зависимость ощущается как-то особенно остро. Я чувствую, как он, неловко отстраняясь, расстёгивает пряжку ремня и джинсы. Он возбуждён. Молния чуть царапает кожу, сползая вниз.       – Чёрт, ты сводишь меня с ума, – входя он замирает, утыкается носом в плечо. – Что ты со мной делаешь? Ведьма…       Нам чудовищно неудобно.       Нам чудовищно хочется.       Одежда мешает, цепляется, сковывает движения, превращая их в судорожные, суетливые, нервные. Отвратительно ощущается гладкий металл, он липнет и создаёт лишнее натяжение на коже.       Нам сухо. Движения на грани болезненных. Смазки катастрофически мало. Обратная сторона таблеток даёт о себе знать очень не вовремя. Тонкая грань боль-удовольствие становится всё тоньше. Я чувствую его движения острее.       Я чувствую острее его, каждый выступ и неровность, перепад между стволом и головкой, шершавость кожи, твёрдость и пульсацию крови в такт биению сердца.       Голоса то приближаются, то удаляются, тонкий капот играет, продавливаясь под нашим общим весом.       Остаётся только эти суетливые движения, адреналин, возбуждение и шёпот, от которого у меня бегут мурашки по коже.       – Я не могу ни о чём думать, я постоянно хочу тебя. Ты сводишь меня с ума, снишься по ночам, снится твой запах, твоё тело, то, как ты стонешь. Это сводит с ума, я просыпаюсь по ночам от болезненного стояка после особенно яркого сна… Что ты со мной делаешь. Я могу только думать о том, как поставлю тебя в следующий раз. Я бы запер тебя дома и не выпускал из постели, приковал бы к кровати. У меня, как у подростка, встаёт, когда перед глазами проплывает воспоминание, как ты смотришь снизу вверх с членом во рту, как из уголка губы стекает дорожка. Я столько всего хочу сделать с тобой, – от особенно сильного движения меня выгибает, я подаюсь ему навстречу, прогибаясь, оставаясь фактически на копчике и лопатках.       Он замедляется, закидывает ноги на плечи, дёргая меня вперёд, подхватывая под ягодицы, складывает почти пополам. И на следующем движении я просто задыхаюсь от нахлынувших ощущений. Головка с давлением скользит по передней стенке, вызывая зудящее ощущение на грани покалывания, остро отдающееся внутри, медленно, но неотвратимо нарастая.       Отходят на задний, ничего не значащий, план остальные ощущения: трущейся о кожу ткани, мгновенно остывающего на пота, звуков на фоне, остаётся только это мерное движение, только трение и хриплые вздохи, боль в закушенной ладони. Я стараюсь не кричать, но всё равно срываюсь, когда оргазм накрывает тяжёлой неотвратимой волной. Я слышу, как крик звенит в ночной тишине, выдавая нас с головой, разносясь над близкой водой, заглушая естественные звуки леса. Я почти не чувствую, как меня догоняет Лёва, погруженная в свои ощущения, медленно приходя в себя. Он опускает меня на землю, снимая с капота и придерживает, когда я пытаюсь упасть. Смеётся тихо, когда я ловлю его падающие джинсы, натягивая. Вздрагивает, когда ткань касается не до конца опавшего ещё члена. И шумно выдыхает, когда я сползаю вниз, окончательно сминая платье и пачкая белую нижнюю рубашку. Вздрагивает, когда я касаюсь губами чувствительной кожи на лобке. Шумно втягивает в себя воздух, когда забираю обмякший член в рот, широкими движениями внутри приходясь языком по головке, дрожит мелко, то и дело сжимая руку на плече сильнее, когда ощущения от прикосновений особенно острые, когда языком забираюсь под крайнюю плоть, щекоча уздечку изнутри.       Я задыхаюсь, меня тащит от ощущений и вкусов. Смеси смазки со спермой, влажной шерсти, пота, бензина. От впивающегося в спину края номера. От собственной безбашенности. От того, что я тону в ощущении принятия, в понимании того, что Лёва забирается под кожу, как бы я его не отталкивала, становится нужным, что я, чёрт меня дери, делаю последнее из того, что собиралась – влюбляюсь. От того, как слетают всё, совсем все тормоза.

…Et ne nos inducas in tentationem, sed libera nos a malo…