Утопая

Everybody says that life takes patience

But nobody wants to wait.

Everybody says we need salvation

But nobody wants to be saved.

The light in the tunnel is just another runaway train.

The blue sky's we wait on

Are gonna have to come after the rain.

After the Rain - Nickelback

      Всю неделю я сбегаю из дома до того, как отец проснётся, и прихожу почти в полночь. Не завтракаю — просто сбегаю. Зависаю на работе или в библиотеке. Одно хорошо — я заканчиваю первую пилотную версию диплома и отдаю её руководителям.       Я ношу широкие кожаные браслеты, чтобы спрятать запястья; шарф прикрывающий горло.       Вознося благодарность достижениям современной медицины, я почти не замечаю месячных, а просто кидаю в сумку новую упаковку таблеток, фиксируя про себя, что хоть что-то в жизни остаётся под моим контролем.       Шеф общается очень аккуратно. Коллеги пытаются допытаться, что же случилось в Москве. Я по-тихому рассказываю про то, как Наполеона трахала длинноногая блондинка... Подробностями делиться не хочется.       Капают первые деньги, я запускаю проект в производство.       Нервы неприятно тянут. Потряхивает знатно. Я хожу, оглядываясь, но всё равно продолжаю приезжать домой около полуночи и падать в холодную постель, мечтая заснуть без снов.       Если бы...       Подсознание выдёргивает и смешивает в сумасшедший коктейль страхи и желания.       В снах приходит Саша, смеющийся и обнимающий, счастливый настолько, что сжимается сердце.       Лёва с его токсичным почти обаянием, ласковыми властными руками. С замашками звезды и читающимся в глазах желанием. В отдельном котле ночного Ада меня навещает Лёва-Мастер. Захватывающий и вытесняющий из мыслей всех остальных.       Вадим ощущается во снах горькостью сигарет и дымным ароматом виски. Шёпотом на ухо: «У меня встаёт от мыслей о том, какой ты можешь быть на вкус». Встающими дыбом волосками на коже. Я признаюсь себе, что интересно, как это могло бы быть — стать на одну ночь просто «практиканткой», получить такого мужчину.       Я одёргиваю себя раз за разом, когда воспоминания возвращаются к Вадиму. Вталкиваю в любопытный мозг мысль, что это было не более, чем игрой. Захватывающей, чертовски возбуждающей игрой. Но с каждой чашкой кофе в воображении всплывают его руки. Ложечка в изящных пальцах с облачком взбитых сливок на кончике.       Апрель переходит через экватор, на улице стремительно теплеет и светлеет. Ботанический сад зеленеет, с Невы уже не так сильно несёт холодом.       Весна.       Время то мчится вскачь, то течёт, как вязкий мёд.       Устав от странных взглядов матери, которая то и дело встаёт со мной, в четверг я сбегаю к Лёве.       Мы оба вымотаны работой.       Нас хватает только на быстрый секс и ничего не значащий разговор. Не более.       В пятницу мы вообще валимся спать, падая с ног.       Я впервые оставляю у него вещи. Объективный минимум селится в ванной и в спальне. Я перестаю исчезать из его мира, из его жизни.       Я признаю своё в ней наличие.       Я впервые уезжаю на работу от него и возвращаюсь к нему.       Это почти семейная идиллия.       Утром в субботу я просыпаюсь привычно рано, успеваю сходить в душ и вернуться под бок к спящему Лёве с книжкой. И незаметно для себя заснуть.       И просыпаюсь от того, как скользят по телу руки и язык.       Он болезненно, изматывающе нежен. Я буквально задыхаюсь от ощущений и эмоций, застревая в тёплом коконе.       Его руки едва касаются кожи, перекатывают соски между пальцев, гладят, щекочут, скользят по мокрым дорожкам, оставленным языком.        Он не позволяет делать ничего, не даёт себя касаться, осторожно фиксируя руки шелковистым шарфом так, что я легко могу выпутаться, но не хочу.        Я тону в этой мучительно нежной длинной прелюдии. Растекаясь горячей лужицей под влажными губами, чуть шершавым ощущением от щёк, на которых уже проступила щетина.       Он зализывает все следы, которые оставили на мне руки. Долго останавливается на каждой метке, проходясь по ней пальцами, выцеловывая, вылизывая... зализывая, словно раны, как будто хочет стереть их с кожи.       Я вся в его следах. Шея, плечи, ключицы, грудь, живот, бёдра... Всё покрыто отпечатками его рук и губ. Тело кричит о принадлежности ему.        Он наслаждается лаская. Я чувствую, как его возбуждают мои тихие стоны и поверхностное сбитое дыхание.       Я ощущаю исходящий от него плавящий жар в прикосновениях кожа к коже, когда прижимается ко мне; в поцелуях, томительных и сладких, когда исследует рот своим языком.       Возбуждение поселяется в теле, захватывает каждый сантиметр, пульсирует в такт разносимой сердцем крови.       Предвкушение заставляет кровь приливать к низу живота, повышая до почти болезненной чувствительность и без того взбудораженных рецепторов.       Любое касание отдаётся цветными всполохами перед глазами, мягкий солнечный свет окрашивает нас золотом.       Каждая дорожка из становящихся всё более влажными поцелуев оставляет на коже горящий след.       Лёва спускается к ногам. Целует щиколотки, и я буквально захожусь стонами от прикосновений губ к тонкой коже лодыжек, срываюсь на крик, когда он очерчивает языком синеющие вены, и расслабляюсь, когда губы скользят по голеням к коленкам, чтобы снова сорваться, когда язык касается ямочки, а руки продолжают путешествие по внутренней части бедра.       Я понимаю, к чему всё идёт.       Предвкушение удовольствия обостряет чувствительность до предела, до того самого края, когда даже дыхание, порывистое и тяжёлое, пробегающее по икре, вызывает дрожь.       Я знаю, к чему всё идёт.       Каждая секунда напряжённого ожидания, сосущего под ложечкой томительного предвкушения, выжигает изнутри неистовым пламенем.       После воска кожа кажется слишком тонкой и гладкой. Слишком чувствительной.       Я тону в предвкушении, полыхая, как смесь марганцовки с сахаром, ярким синим пламенем.       Но всё равно первое, почти невесомое прикосновение кончика языка, движущегося от входа к клитору, раздвигающего едва-едва половые губы, заставляет выгнуться, вцепившись в шарф, удерживающий руки — настолько чувственно, остро оно ощущается.       Темп нарастает, его язык кружит по мне развязано, уверено, с возбуждающими, пошло хлюпающими звуками. Мне бы хотелось кричать, но срываются только стоны, длинные, короткие, надсадные всхлипы, умирающие на пересохших губах.       Он вылизывает меня настойчиво и усердно, задерживаясь на клиторе, теребя и поглаживая, забирая в рот полностью, посасывая, как самую сладкую карамельку. Опускается ко входу и изматывающе дразнит, кончиком языка проникает внутрь.       Он кружит и кружит, заставляя теряться в ощущениях, тонуть в мареве вспышек перед глазами, в шуме сбившегося дыхания, в заходящемся стуке собственного сердца.       Я буквально чувствую, как ползёт по коже солнечный луч, проникающий сквозь плотные шторы горячей ленточкой по груди, задевая обострённо-чувствительные соски.       Я тону в ощущениях и звуках: собственных стонах, пошло-влажном хлюпанье, причмокивании, стуке своего сердца и в том, как отдаётся биение Лёвиного пульса на прижимающихся к бёдрам запястьях.       Мои демоны приоткрывают глаза после сытого сна, напоминают о себе тем, как я натягиваю шарф на запястьях до боли, до того, что руки немеют. Мучительно хочется зарыться в тёмные волосы, щекочущие лобок, ощутить под кончиками пальцев их мягкость.        — Лёва! — слетает хриплое, на грани стона и крика. Я чувствую, как растягиваются в улыбке его губы, хотя язык не прекращает своего неустанного уверенного движения. Его имя, смешивающееся с дыханием, оседает в комнате, прокатывается вместе с солнечным светом, согревает.       Он заставляет меня опустить руки, отвлекаясь на мгновение, походя касаясь губ, разделяя со мной солоноватый привкус смазки и опускаясь обратно, даря мне новый виток удовольствия. Я наконец зарываюсь кончиками пальцев в манящие волосы, прибираю шелковистые пряди.       Изнутри наполняет, скапливается, распирает тягучее напряжение, сдвигая меня к точке невозврата. Я не сделала к ней ни шага, но я уже рядом — он буквально донёс до сладкого изнывающего ощущения, предчувствия взрыва. Чувствуя, как по коже сбегают капельки пота — от шеи к груди, от копчика к пояснице, — как натягиваются почти болезненно мышцы над лобком, грозя лопнуть таким желанным взрывом наслаждения...       Напряжение внутри закручивается в тугую спираль с каждым ударом кончика языка в клитор, с каждым скользящим влажным движением. Я не вижу, но чувствую, как он ласкает, лижет, покусывает, имеет меня языком.       Спираль взрывается внезапно — яркой всепоглощающей вспышкой, прогибая в пояснице, когда к языку присоединяются пальцы, входящие сразу и глубоко, заставляя что-то внутри лопнуть.       Выгибает, как одержимую, вместе с хриплыми надтреснутыми стонами, отдающимися эхом по уголкам комнаты.       Дёргает от каждого следующего невесомого касания, когда Лёва нежно, но неотвратимо двигает языком по клитору, не давая затихнуть ощущениям.       Я прихожу в себя медленно, ловя дыхание, прислушиваясь к утихающей пульсации внутри. Лёва лежит, удобно устроившись у меня на животе поперёк кровати, трётся шершавой щекой о нежную кожу, согревает дыханием.       В этом уютном моменте хочется утонуть, сохранить его в янтаре: лучики весеннего солнца, скользящие по коже, подсыхающие капельки пота, тёплое дыхание, тяжёлые руки на груди, щекочущие волосы и взгляд серых, как хмурое питерское небо, глаз, сосредоточенных только на мне.       Раствориться в этом моменте принадлежности и принятия. В мгновении, когда демоны спят, а в голове обманчиво пусто, когда время замирает и вот-вот должно продолжить свой ход, но медлит.       Сладком, горьком, пряном моменте с острыми нотками обоюдного желания.  

***

      До майских чуть больше недели. Я серьёзно думаю о том, чтобы взять выходные между праздниками и немного отдохнуть.       Для того чтобы спрятать запястья, уже хватает манжет. Платок же, похоже, прописался на горле — полоса посветлела, но мелкие кровоподтёки всё ещё видны.       Ничего не предвещало... Но случился звонок Вадима во вторник, безапелляционно сообщившего, что я нужна ему в пятницу на деловой встрече. Мои вялые попытки отбрехаться работой кончились тем, что он позвонил Наполеону и просто потребовал меня себе на целый день.       И шеф отдал. И даже оплачивает этот рабочий день.       В четверг курьер привёз ключи от машины, стоящей на ближайшей к дому платной парковке. То, что у вас паранойя, не значит, что за вами не следят, ага. Вадим ненавязчиво дал понять, что тёмных пятен в моей биографии для него нет. Я должна встретить его с утреннего Сапсана, как всегда, под Петром.       Охуевать я начинаю ещё на парковке, где меня ждёт хорошо узнаваемый сто сороковой кузов — естественно чёрный — со «скромным» шильдиком S600.       Позёр, блядь.       Удобное кожаное водительское сидение обнимает, погружая в ощущение комфорта и уюта. Шестисотик. Машина-мечта. Аморально дорогая и очень комфортная недоступная мечта.       Я начинаю нервно смеяться, прикидывая, где получится припарковать этого монстра в половину десятого утра у Московского вокзала.       Двигатель урчит так приятно, что по коже разбегаются сытые мурашки. Машина идёт мягко, набирает скорость неощутимо, повинуясь малейшему нажатию на педаль. Он послушен. Я ползу по утренним пробкам, сосредоточенно преодолевая Московский проспект, мимолётно задумываясь о том, что сказал бы Лёва, увидев меня за рулём такой машины.       Мою медитацию прерывает пиликанье пришедшей СМС.       «Нашла игрушку? Включи музыку».       После нажатия кнопки магнитофон задумывается, а потом накрывает звуками Van Hallen и их версией «Oh, Pretty Woman», сменяющаяся на «Hallelujah» в исполнении Bon Jovi. Стиль в подборке мне нравится. Такая ненавязчивая смесь классического рока, поп-рока и синти-попа с редкими вкраплениями качественной попсы. У меня похожая в плеере.       Я словно плыву на городских волнах подпевая:

Someday, someway

Together we will be, baby.

I'll take and you'll take your time...

      Выруливаю на Лиговский и позволяю себе скинуть в ответ: «Сам подбирал, «практикантка» посоветовала или позволил обо всём позаботиться секретарше?»       «Есть вещи, которые нельзя доверить никому», — прилетает в ответ.       Хочется пошло, неуместно пошутить про дрочку и покупку презервативов, но дорога требует полного сосредоточения. Я вожу редко, а поцарапать красавца не хочется. Да и с дрочкой я погорячилась.       Лавируя между машин, плавно выбираясь на Лиговку с её вечной разрухой, звенящими трамваями, грязными жёлтыми стенами домов, посматривая на часы и замечая, что в запасе ещё есть минут двадцать пять, чтобы найти парковочное место.       Пара кругов стоит мне семнадцати минут и найденного места на Гончарной, за которое злобно бибикающий таксист готов убить.       Я переодеваю туфли с удобных лодочек на низком каблуке на изящные Мэри Джейн и, подхватывая сумочку, через боковой вход иду на вокзал. Одуряюще пахнет шаверма, вызывая крамольную мысль сожрать вредной еды, и дышать весь оставшийся день чесночным драконом, мучаясь приступами гастрита и сожаления. Я, как всегда, не успела позавтракать, лишь захватила с собой очередной питьевой йогурт, о котором совсем забыла.       За минуту до прибытия поезда я стою под Петром среди текущей толпы, присосавшись к бутылочке. Московский никогда не спит.       И ещё через пять замечаю его.       Не заметить Вадима невозможно. Он плывёт в человеческом море, чем-то напоминая линкор в своей идеальности. Полы длинного классического тёмного пальто слегка развеваются при ходьбе, графитовый костюм с голубой рубашкой и полосатым галстуком, завязанным традиционным виндзором, чётко дают мне понять о формальности встречи, на которую я должна его сопровождать.       И приятно радует то, что я сойду ему за неплохую тень.       Я стою, расслабленно прислонившись к памятнику, почти сливаясь с тёмно-серым мрамором.       Я, наверное, могла бы потеряться в извечно серых тонах Питера с моей любовью к монохрому.       Светло-серое пальто, графитово-серый, на пару тонов светлее его костюма, сарафан классического кроя с запáхом и пиджачным воротом, голубая мужская рубашка под запонки, серо-голубой аскот и вызывающе-наглые лакированные Мэри Джейн на достаточно высоком каблуке. Я тень. Или мечта фетишиста, потому что если снять с меня шарф и расстегнуть пару пуговиц, то образ сильно напомнит стереотипных секретарш из порно, разве что юбка целомудренно-длинная. Даже часы на титановом ремешке не выделяются из общей серости. Всё чинно-благородно: матовое серебро, неяркий френч, пастельный макияж, розоватая помада, уложенные волосы.       Вадим уже совсем рядом. Я чувствую, как вся подбираюсь, словно перед опасным прыжком в голубую бездну с десятиметровой вышки. Подбираюсь внутри и расслабляюсь внешне. Как всегда.       Я жду его первой фразы, пытаясь понять настроение, стараюсь не пялиться нагло.       Он церемонен до умопомрачения. Вместо формального приветствия целует руку, невесомо приобнимает за талию, идёт на шаг впереди, пряча меня за спиной от людей, держась слева, открывает двери, страхует на ступеньках, придерживает под локоть. Причём в его исполнении это ощущается естественно, как дыхание.       Выбравшись из тёмного Московского, мы попадаем в ослепительно-яркое утро.       — В честь моего приезда жителям Северной столицы выдали солнце. Приятно осознавать свою значимость, — посмеивается он.       — Ну да, солнышко встало. Я только сегодня утром узнала, что этот странный шар в небе, оказывается, солнце, — не успев тормознуть себя, я начинаю игру, состоящую из тщательно подбираемых двусмысленностей, заодно повторяя дежурную питерскую шутку.       — Давно меня не называли солнышком. Здесь есть, где попить кофе и позавтракать?       — Лучики, главное, далеко не распускай. Пойдём, тут рядом «Идеальная чашка» напротив Пушкинской. Серьёзно не накормят, но кофе там более чем приличный. И машину переставлять не придётся.       — Кстати, да, ключи.       — Ну па-а-ап, — демонстративно тяну я, отдавая брелок.       — Вечером дам покататься, если будешь хорошо себя вести. Ты сегодня весь день принадлежишь мне, так почему бы и не порадовать хорошую девочку, — усмехается он, ведя меня через площадь в сторону Невского.       — Я думаю, ты знаешь, что хорошая девочка должна уметь всё то же самое, что и плохая, только хорошо? — отвечаю я ему в тон.       «Чашка» встречает нас утренней тишиной, разбавляемой тихим джазом. От вида на Пушкинскую из окон второго этажа меня, как всегда, слегка дёргает — слишком много воспоминаний. Я неосознанно веду его в одну из своих любимых кофеен, даже не задумываясь о том, что рядом есть «Метрополь» или ресторан в «Октябрьской».       Ни о чём меня не спрашивая, Вадим заказывает завтрак на двоих, кормя меня блинчиками с клубничным соусом. Опять заворожённо наблюдая за тем, как я слизываю кофейную пенку с ложечки. Ничего не могу поделать с этой привычкой.       А я ощущаю, как моим персональным чертям хочется поиграть, когда он подсаживается рядом, чтобы скормить мне свою порцию взбитых сливок. Я вместо того, чтобы собрать языком белую капельку, беру ложку в рот целиком, касаясь липкими от помады губами кончиков его пальцев, невинно хлопая ресницами и смотря на него поверх очков.       Вадим закашливается, давясь кофе. Я осторожно промакиваю капельки в уголке его рта салфеткой.       1:0.       Игра началась.       Он находится очень быстро, прочищая горло и переключаясь на работу, объясняя, что от меня требуется. Я должна сыграть что-то вроде личного секретаря-помощника-девочки-декорации и шпиона.       Новый диктофон, такой же миниатюрный, как оставленный в Москве, я цепляю под платьем за лямку лифчика уже в машине. Вадим ухмыляется. Улыбка сегодня не сползает с его лица.       Плавное бесшумное движение убаюкивает. Вадим ведёт ровно, расслабленно. За рулём этой машины он на месте. Они принадлежат одному времени, которого я коснулась самым краешком. Я ловлю себя на том, что улыбаюсь накатывающим воспоминаниям. Невероятно радует мягко звучащий классический рок вместо ужасного шансона, который сопровождал меня в детстве, когда подобные машины были привычны. Хочется свернуться в клубочек как когда-то, закинуть босые ноги на сидение и просто смотреть в окно.       — Ты улыбаешься. Чему? — Вадим присматривается ко мне, не упуская малейшей смены эмоций.       — У отца в прошлой жизни был похожий. Меня учили на нём водить. Хотя ты наверняка знаешь об этом. Я много времени провела в машине в детстве. Самые хорошие и плохие воспоминания связаны со сто сороковым кузовом.       — Я не просил безопасников раскапывать твою жизнь до таких подробностей, но это многое объясняет.       — И что же?       — Например, то как ты порой шарахаешься от людей. Твои цинизм и неуверенность в себе.       — Я — искалеченное дитя своего времени, Вадим. «Следи за собой, будь осторожен» впиталось в кожу и кости, — грустно улыбаюсь, продолжая смотреть в окно.       — Ну ты дитя не очень уж и стереотипное. Не так много детей выросло в окружении блатных и братков. Твои же реакции порой вызывают почти ностальгию. Ты, совершенно не сомневаясь в своих действиях, влила в Аркадия «Буратино», хотя могла этого не делать. Большинство девушек твоего возраста предпочло бы решить всё дёшево и безопасно — постелью.       — Я не сплю с теми, к кому испытываю отвращение. От вчерашних братков, сохранивших непередаваемый флёр малиновых пиджаков, понтов и блатняка, меня воротит. Потом будем честны, я знала, что в него вливаю, едва открыв пузырёк. Не обманывайся Вадим, я точно не высокоморальная принцесса из костяной башни. Вообще не принцесса, будем честны. Перепутать с чем-то «Буратино», столкнувшись с ним хоть один раз, сложно.       — Сколько тебе было?       — Четырнадцать, почти пятнадцать. Если бы не близкий друг, я не знаю, чем бы кончился тот вечер. Вернее, догадываюсь, — я закрываю глаза, чувствуя, как передёргивает. — Вадим, давай не будем об этом. Я не очень люблю откровенничать о некоторых периодах своей жизни.       — Девочка, — он кладёт мне руку на плечо, я даже почти не вздрагиваю. Слишком сложные у меня отношения с прикосновениями. — Кто же тебя так...       — Не надо, Вадим, всё равно ничего не исправить. Прошлого не вернёшь. Я привыкла или смирилась — выбирай любую устраивающую версию.       Машина медленно катится по Пулковскому шоссе куда-то в пригород. Мне всё равно, куда ехать. Инстинкт самосохранения тихо спит, убаюканный присутствием Вадима, которому я необъяснимо доверяю. Ни одна живая душа не знает, где я. Шеф в курсе с кем, но на этом всё. «При желании прикопает мой хладный труп с парой лишних дырок в болоте где-нибудь за Колтушами — и не найдут никогда», — апатично проносится в голове.

Forever young, I want to be forever young.

Do you really want to live forever?

Forever...

      Alphaville звенит в ушах пронзительными нотами, вторя меланхолии.       Выбор, как всегда, невелик: между «Live fast, die young» и «Too Fast to Live, Too Young to Die». Но я привычно выбираю первое.       Я делаю первое попавшееся действие, чтобы вытащить себя из накатывающей меланхолии, которой способствует музыка, и привести в боевую готовность. В таком состоянии я слишком уязвима, слишком чувствительна, слишком тонкая эта моя маска, чересчур похожа на меня.       — Раз уж мне предстоит быть твоей тенью, так будь добр, хотя бы скажи отчество. А то не солидно звать тебя просто Вадимом.       — Олегович. Вообще, подчинённые обычно зовут меня просто Вадим.       — Хорошо хоть не «Просто Мария». Я не подчинённая — я твоя тень.       — Сегодня ты подчиняешься мне, хочу напомнить. Твой шеф согласился.       — И чего пожелает мой повелитель? — я бросаю полный сарказма взгляд на мужчину.       — Продолжай называть меня так — это приятно.       — Ниц падать или не нужно? Как глубоко кланяться? В какой позе? Сколько ударов об пол? Мой повелитель, — вложив в вопросы максимальное количество яда, подобострастно уточняю я.       — Я подумаю об этом. Идея посмотреть на тебя на коленях прельщает всё больше.       — Я подумаю об этом, мой повелитель, — пикировка приятно бодрит.       — Зараза глумливая!       — Да, мой повелитель, — соглашаюсь я, невинно-невинно хлопая ресницами.       Вадим со смехом утыкается лбом в руль на пару мгновений. Спокойную атмосферу дороги прерывает звонок телефона, он бросает взгляд на экран, хмурится и поднимает трубку, чуть замедляясь.       Разговор проходит на повышенных тонах и кончается тем, что Вадим раздражённо бросает трубку.       Я вопросительно поднимаю брови.       — Как быстрее всего добраться до Лисьего носа?       — Разворачивайся в любом случае, мы почти у поворота на Пушкин, а это другой конец города. Карта есть?       — В бардачке, — Вадим ловко разворачивает машину, игнорируя двойную сплошную.       Я задумываюсь, прикидывая маршрут и смотря на часы.       — Постоим, ехать, скорее всего, где-то около полутора часов. Через Кубинскую на Измайловский, оттуда на площадь Труда, на Благовещенский мост, там по Макарова на Тучков, на Петроградке посмотрим: если Пушкарская не стоит, то по ней и на Каменноостровский, если стоит — то по Ждановской на Песочную, оттуда — на Приморский проспект к Лахте. Мосты и подъезды к ним, скорее всего, стоят, да и центр едет не быстро.       — Поштурманишь? Я не очень хорошо знаю город, — он недовольно морщится.       — До круглой площади прямо довольно долго, — машина плавно ускоряется, уходя за пределы разрешённых девяносто, скорость приятно вжимает в удобное сидение. Дорога предстоит долгая, и я позволяю себе расстегнуть ремешок на туфлях, снять их и вытянуть ноги.       Вадим то и дело бросает на меня быстрые понимающие взгляды. После того, что произошло между нами в Москве, играть в манерность не имеет смысла. Я потягиваюсь до хруста в плечах, предчувствуя долгую дорогу, Вадим ослабляет галстук.       — Планы сильно поменялись? — осторожно спрашиваю я.       — Скорее вводные условия усложнились. Вместо переговоров в офисе, нас «вежливо» зовут в гости к «уважаемому» человеку, — в голосе проскальзывают недовольно-саркастические нотки.       — И?       — У «уважаемого» человека неприятная охрана, которая любит устраивать демарши с обыском, особенно перед переговорами. Это такой особый способ показать свою значимость. Проверенный метод давления, если хочешь.       — Ты до противного мягко стелешь. Я правильно понимаю, что диктофон на этой встрече не совсем то, что можно будет взять с собой?       — Однозначно, но очень желательно иметь хотя бы один на двоих. В идеале два.       Я понимающе киваю, проигрывая в голове ситуацию, прикидывая, куда можно спрятать пару прямоугольных коробочек. Рождается план, больше похожий на сумасшествие. Я кручу его в голове, прикидывая плюсы и минусы.       — Как сильно охрана любит копаться в женской сумочке? Полезет?       — Однозначно, хотя я никогда не видел, чтобы к нему приезжали с секретаршами. Обычно это чисто мужской клуб. Охрана там почти вся сидевшая и взятая за старые заслуги.       — Будешь первым, значит.       Я понимающе улыбаюсь. Придуманное должно сработать с вероятностью процентов в восемьдесят, если я правильно понимаю контингент охранников.       Я прикидываю содержимое косметички и сумки, взятой с собой для вечера. Раскладывая косметику по торпеде, посматривая за дорогой, бросаю:       — Постарайся не трясти машину.       — Что сейчас будет?       — Магия макияжа, мой повелитель. Веди. На площади тебе нужен будет четвёртый поворот, приблизительно на одиннадцать часов. Указатель на Краснопутиловскую.       Я с тяжёлым вздохом достаю из сумки контактные линзы, заранее предчувствуя, чего мне будет стоить завтра этот демарш, прячу очки в кейс, надеваю, промаргиваюсь, давая линзам правильно встать на глазах, затем стираю с лица аккуратный офисный макияж, заново нанося уже значительно более толстым слоем тональник и пудру, превращая себя в фарфоровую куклу. Кожа приобретает идеальность, без очков накрашенные глаза с длинными ресницами и искусственно выведенным кошачьим глазом обретают глубину. Я дорисовываю губам объём командуя:       — Четвёртый поворот на площади, на одиннадцать часов, на Кранопутиловскую, затем до перекрёстка, там направо, на Кубинскую и прямо до Обводного.       Губы занимают почти весь путь по Митрофаньевскому. Кукольный розоватый тон приходится смешивать. Развязка у Обводного требует внимания, заставляет отвлечься, объясняя, как попасть на Лермонтовский, а оттуда на площадь Труда.       В городском, дёргающем газ-тормоз, краситься не получается, а потому я откладываю это неблагодарное занятие и, занырнув в косметичку, ставшую из походной Лёвиной, вылавливаю завалявшиеся там презервативы. Подумав, достаю и добавляю к ним счастливый из кошелька. Выходит шесть видов. Вылавливаю пробники смазки, доставшиеся с каким-то заказом, и распихиваю полученную добычу по сумочке. Мы благополучно минуем Благовещенский мост, почти не застревая, и подбираемся к Тучкову.       — Выруливай налево к Петровскому, так быстрее будет. По набережной должны проскочить, и там будет видна финишная прямая. Приморский из города должен быть пустым.       В лениво тянущейся пробке Вадим наблюдает, как я подворачиваю чулки, опуская подвязки пояса до предела, высоко задирая подол. Он смотрит и ничего не говорит, видимо, не сильно рассчитывая на успех, и это заставляет стараться ещё больше. Я не хочу проиграть не рядом с ним.       Вместо модной  укладки — два хвостика, вместо аккуратно завязанного платка — ошейник с бантиком — оставить шею голой я не могу: кровоподтёки не получится замазать. Вадим замечает их. Каждый раз, когда он видит Лёвины следы на моём теле, его невероятные глаза странно меняются. Я стараюсь не обращать на это внимания.       Ещё сорок минут блуждания по пробкам, и мы добираемся до места. Коттедж из красного кирпича в четыре этажа с башенками почти на берегу Залива, с кирпичной же трёхметровой стеной, коваными остриями на колоннах и парой доберманов, бегающих по территории. Типичный новый русский китч.       На губах оседают пеплом воспоминания о том, как меня, как самую старшую, временами бросали нянькой для выводка детей «уважаемых» людей, заставляя смотреть, чтобы Макар не выбил глаз Ильнуру, а вместе они не повалили Марену, потому что видели, что так делает папа с секретаршей. К четырнадцати я научилась крутить простоватыми товарищами из охраны как хотела. Теперь надо вспомнить, как это делалось.       — Постарайся подыграть мне, Вадим, — я прячу диктофоны в разные рукава. — Ох, ноги мне этого не простят, — впихивая в узкие, совсем не разношенные туфли ноги в белых носочках и застёгивая ремешки. Современная Лолита на максималках. Для полного образа не хватает только чупа-чупса побольше. Как просто превратить облик приличной офисной женщины в гламурную куклу.       Я одним движением вытаскиваю ноги из машины, позволяя задраться подолу, когда охрана открывает дверь.       Спектакль начинается.       Я выпадаю на руки оторопевшему слегка охраннику, прижимая к груди ежедневник со вставленной в него ручкой. Ни дать ни взять: примерная студентка. Чуть раскачиваюсь при ходьбе, чтобы хвостики гуляли в такт, хлопаю ресницами и надуваю губки.       — Холодно! — когда охранник просит оставить пальто в машине. — Мне холодно, у вас тут не Майями! Ва-а-дим Олегович... — на манер «ну пуууусик» тяну я его имя.       — Потерпи, здесь недалеко.              Внимание охраны прогнозируемо концентрируется на мне. Я виду себя шумно и максимально вызывающе, заставляя каблуки как можно громче стучать по выложенному гранитными плитками полу, а юбку задираться на каждом шаге, демонстрируя резинку чулок.       Вадима тщательно обыскивают, заставляя вывернуть карманы и выпотрошить сумку. И когда тянутся ко мне, я прогнозируемо демонстративно возмущаюсь, давая охраннику по рукам:       — Да что вы себе позволяете! Так, ну куда! Что вам нужно в моей сумочке?       Охрана вытряхивает содержимое и прощупывает стенки и кармашки, каждый раз с довольным «ага» извлекая из разных отделов разноцветные квадратики. Лица слегка вытягиваются, когда на столе скапливается цветная кучка презервативов. Выворачивают косметичку. Неприятно падает на стол пудра, скорее всего, разбиваясь. Я с трудом сдерживаю стон, вспоминая, сколько она мне стоила, и сколько я её искала. Тени пачкают стол разноцветным крошевом, катятся и падают на пол пробник духов и тушь. Я стою, надув накрашенные розовым губы, всем своим видом показывая недовольство.       Финальным аккордом первого акта на стол попадают пробники смазки с нарисованной клубничкой и кричащей надписью крупными буквами «Extremal Anal Pleasure» на одной стороне и «Ощути все прелести Анального Удовольствия» для тех, кто не понимает на иностранном, на другой. Как наши охранники, которые, судя по действиям, действительно больше пугают, чем обыскивают.       Один из пробников лопается со звонким «хлоп», когда бугай не рассчитывает силу, с которой на него можно нажать, проливая на себя вязкую жидкость, химозно пахнущую клубникой, пачкая в ней форму и руки.       — Что это?       — То, что написано. Смазка. От неё не умирают. Должен вроде знать, что это такое, — я киваю на синие руки в перстнях, на которых легко читаются традиционные «сидел», «загубленная юность» и «судимость за кражу». Значение ещё пары я никак не могу вспомнить, но «шестёрка» говорит сама за себя. За какие заслуги он попал в охрану понятно, как и то, что отмотал срок по малолетке.       — Рот прикрыла, мокрощёлка. Давай, показывай, что у тебя под юбкой.              Весь этот демарш задуман хозяином дома, чтобы шокировать Вадима. Не меня. Выбить из колеи перед переговорами.       Я вижу, как напрягается Вадим, но еле заметно качаю головой, расстёгивая пуговки — благо сарафан позволяет. Под голубой рубашкой, на ярком контрасте с белой кожей, показывается просвечивающий чёрный балконет с низко срезанными чашками, почти открывающими ареолы сосков.       Я бесстыдно стою, скрестив руки под грудью, приподнимая её ещё, терпя липкие взгляды, буквально облапывающие меня.       — Дальше?       Я берусь за пояс сарафана, распахивая его одним движением, демонстрируя чулки с подвязками и кружевной пояс.       — Сейчас проверим, что у тебя там, — сально смотрит на меня ещё один обладатель перстней: чёрный крест, соседствующий с чёрно-белым ромбом, вызывающе выделяются на безымянном и указательном пальцах, заставляя пробежаться по позвоночнику холодок, не обещая ничего хорошего.       От него пахнет луком и старыми дрожжами. Я стараюсь не морщиться, пока он скользит по груди, забираясь по лямкам, и с громким «ага» не натыкается на приготовленный подарок. Достаёт из-под бретельки свёрнутый платок, подносит его к носу и шумно втягивает запах, разворачивает и... находит ещё один презерватив. Светящийся. Отечественный, дешёвый, и я уже не помню, как завалявшийся у меня. А потом с надписью русскими буквами. С шумным «блядь» кадр откидывает от себя квадратик, обещающий неземное удовольствие, и продолжает ощупывать, на сей раз опускаясь на жопу и бёдра, пока под подвязкой не находит ещё один квадратик, на сей раз с надписью «Anal».       Я вижу бешенство во взгляде Вадима, но молю Ктулху, чтобы он сдержался.       — Ну нахер! Сколько их там у тебя?       — Достаточно, чтобы пережить Армагеддон и не залететь. Дальше проверять будешь, или мне сразу готовиться к анальному досмотру? — надувая губки, я тереблю бретельку так, что грудь колышется, то и дело цепляясь кружевом за сосок. Мне необходимо, чтобы они не прикоснулись к рукавам, а потому взгляд надо прогнозируемо сосредоточить.       — Да кому ты сдалась, ссыкуха малолетняя. Проходите, — потеряв ко мне интерес, охрана сопровождает нас в коридор, позволяя мне только одним движением сгрести в сумку всё вытрясенное на стол. Я не отказываю себе в удовольствии и оставляю им пробник смазки и презерватив для анального секса под столом.       — Мне надо в туалет!       — Так оденешься. Не растаешь.       Я быстро привожу в видимость порядка одежду и, нагло покачивая бёдрами, ухожу из пыточной.       — Фифа, — доносится вслед.       — Не по твою душу, слюни не пускай. Такую на понт не возьмёшь.       Я буквально выдыхаю, когда за нами захлопывается дверь. Вадим успокаивается, посматривает лукаво, пока я, то и дело приоткрывая рот и надувая губки, демонстративно рассматриваю окружающее пространство в стиле нового русского барокко, имеющее более ёмкое название — цыганщина. Пошло до ужаса. Позолота, массивная мебель, лепнина и кричащий китч. Пока мы сидим, я осторожно опускаю в карман пиджака Вадима диктофон, он понимающе кивает.       И невероятно радуюсь широкой спинке стула, когда слышу за спиной голос, от которого по позвоночнику пробегает дрожь. Голос Стасова, бывшего «компаньона» отца, я узна́ю всегда. Вадим, видя панику в моих глазах, удивлённо приподнимает брови и успокаивающе касается руки под столом.       — Вадим Олегович! Рад вас видеть. Прошу простить за то, что пришлось перенести встречу сюда. Вам компенсируют доставленные неудобства, — Стасов обходит стол, жмёт руку поднявшемуся со своего места Вадиму и мельком пробегается по мне. Я вижу в его глазах узнавание — не полное, но узнавание.       — Ирина Дмитриевна, моя личная помощница, — представляет меня Вадим.       Я протягиваю руку, которой Стасов влажно касается губами, и, смотря ему в глаза, произношу:       — Вы постарели с нашей последней встречи, Игорь Сергеевич, — паясничать перед Стасовым бесполезно — он на такое не покупается.       — Ира? Иришка Слуцкая? Димина дочь? Как ты выросла! Невеста уже. Как отец?       — Жив, вашими молитвами, — я вежливо улыбаюсь, вспоминая обстоятельства нашей последней встречи, случившейся почти восемь лет назад. Стасов уверен, что я не знаю о его роли в судьбе семьи. Ещё бы, кто обращает внимание на нескладную девочку-подростка со слишком выступающими округлостями. — Как поживает Степан? — интересуюсь я судьбой его сына.       — Степан учится в Лондоне, должен вернуться летом. Алина уже заканчивает школу. Надо будет организовать вашу встречу. Вадим, как, живя в Москве, ты смог отхватить себе в помощницы такую красоту? Света, сделай гостям кофе, — бросает он то ли секретарше, то ли очередной жене. — Мы ждём ещё одного человека, и встречу можно начинать — он должен приехать с минуты на минуту.       Вспоминая «ласковую» охрану Стасова, ожидание может растянуться.       Сам хозяин дома мне неприятен — я слишком хорошо его знаю. Он мерзавец и всегда им был.       — Марина Валерьевна спустится поздороваться? — я осознанно напоминаю Стасову о матери Степана и Алины. Когда-то она дружила с моей. Мне нравилась эта спокойная женщина.       — Марина теперь живёт на Кипре — не любит питерских морозов.       Я киваю, вежливо улыбаясь, понимая, что жена таки не выдержала череды любовниц. Внутри меня передёргивает от отвращения, но, призывая все силы, продолжаю вести себя предельно вежливо. Стасов тщеславен, я это знаю.       — А как же дом под Петергофом? Раньше вы жили там, я помню.       — Пришлось перебраться на площадь побольше, да и красивее тут. Рядом с Петергофом залив мелковат.       — Прекрасный дом, так не похож на старый... — естественно: старый дом обставляла Марина, которой вкус прививали родители — университетские профессора. Назвать новый русский китч стилем мне сложно.       — С тем домом связано множество счастливых воспоминаний. Жаль было от него отказываться, — отвечает Стасов. Я с трудом ловлю спазм по спине: в старом доме меня чуть не изнасиловали пару раз во время общих пьянок, а уж количество раз, которое я оказывалась зажатой в каком-нибудь углу, не поддаётся счёту. Я научилась виртуозно передвигаться по тому дому тенью.       Наш вежливый разговор прерывает появление незнакомого мне мужчины глубоко за пятьдесят в сопровождении юноши-секретаря. Мы сдвигаемся в переговорную, где я занимаю место за спиной Вадима, открывая ежедневник и беря в руки карандаш, пытаясь вспомнить стенографию. Я тень, просто тень.       Чистые страницы покрываются корявой вязью символов, прочесть которые в этой комнате вряд ли сможет кто-то, кроме меня. Из образа беспросветной дуры приходится выйти. Я передаю Вадиму требуемые данные и документы из рассортированной папки, делаю пометки, веду протокол встречи.       Стасов то и дело смотрит на меня, не понимая моей роли, явно нервничает. Я действую ему на нервы, потому что знаю его другим. Знаю, несмотря на возраст, слишком хорошо. Знаю слишком много о нём. Вадим доволен: его более чем устраивает ситуация, в которой один из участников сидит как на иголках.       По окончании встречи я в ожидании Вадима стою, прислонившись к машине, и курю, зябко кутаясь в пальто. Ветер с залива пробирает до костей. Стасов подходит ко мне и встаёт напротив.       — Ты так выросла, Ириша. Стала такой красивой. Ты же умная девочка и не будешь делать глупости, — его рука касается платка на моей шее, пальцы забираются под него, чуть придушивая.       Я выдыхаю облако сигаретного дыма прямо ему в лицо усмехаясь:       — Я знаю своё место, Игорь Сергеевич. Не надо меня пугать. Восемь лет прошло со смерти Миши. Пугать меня уже нечем.       — У всех есть слабости. Твой отец жив, и о нём забыли, но это не значит, что некому вспомнить, — он проводит пальцем по шее под шарфом, затем распускает бант, смотря за тем, как шелковистая ткань соскальзывает с меня, тянет за расстёгнутый ворот рубашки, чуть поднимает брови, видя линию кровоподтёков и след от засоса на ключице. — А девочка-то выросла, — хмыкает он, касаясь особенно яркого следа.       Вадим появляется почти вовремя, разрывая эту томительную сцену почти семейной встречи.       — Ира, докуривай, и поехали. Меня ждут.       Я послушно тушу сигарету, отшвыривая хабарик на идеально чистую подъездную дорожку.       — Ира, помни... — бросает Стасов мне, когда я уже сажусь в машину.       Автомобиль с визгом колёс стремительно срывается с места.       Деланного спокойствия хватает ровно до поворота на Приморское шоссе. При взгляде на мелькающие заборы почти питерской Рублёвки меня накрывает паника. К горлу подступает ком, перехватывая дыхание, на лбу проступает испарина. Я опять расклеилась перед Вадимом. Непозволительно расклеилась. Я не плачу — просто прячу в ладонях лицо, упираясь в коленки, стараясь продышаться, справиться с накатывающим ощущением тошноты. Ловлю себя на том, что пытаюсь инстинктивно оттереть следы Стасова со своего горла, растирая шею до красноты.       И в этой тихой истерике меня догоняет спокойный голос Вадима:       — Дыши, просто дыши.       Он притормаживает на заправке, пытается обнять, я торможу его.       — Не надо — испачкаешь пиджак: если мне дать по затылку, штукатурка посыплется, — голос хриплый и ломкий. — Я сейчас, — не заботясь о пальто, выскакиваю из машины.       Туалет заправки сравнительно чистый. Главное, что там есть раковина, позволяющая смыть толстый слой косметики, и выдохнуть, приходя в себя. Я прижимаюсь спиной к холодному кафелю. Встреча со Стасовым выбила меня из колеи.       Минут через десять я выхожу, на ходу одной рукой стаскивая резинки с проклятых хвостов, придерживая обжигающе горячий стаканчик с поганым кофе. И встречаюсь взглядом с Вадимом, ждущим меня у машины. На крыше покоятся ещё два стаканчика с логотипами. Он кутает меня в своё пальто, прижимая и бурча, что я подхвачу воспаление лёгких, если продолжу скакать раздетая. Первый стаканчик кофе я молча выпиваю, прижатая к нему, медленно приходя в себя, затем одеваюсь, накидывая своё пальто, лежащее на длинном капоте. Я достаю сигарету, прикуриваю сама, затягиваясь глубоко, так, чтобы никотин максимально быстро попал в кровь, выдыхаю и бросаю Вадиму:       — Спрашивай.       — Как давно ты знаешь Стасова?       — «Знаешь» — громко сказано. Мы знакомы лет, наверное, пятнадцать. Он бывший деловой партнёр моего отца.       — Почему он занервничал, увидев тебя?       — Скорее всего, потому, что догадывается о том, что я знаю о его роли в покушении на отца и в убийстве Миши.       — Кто такой Миша?       — Сложно объяснить. Он сын третьего партнёра в бизнесе, Артемьева. Он был старше меня лет на шесть. Я должна была выйти за него замуж. В теории на нас должны были объединиться доли. Стасова это не очень устраивало, но его Алина была слишком маленькой, чтобы претендовать на эту роль. Миша с отцом разбились на Петергофском по дороге домой. Официальная версия — отказ тормозов. Вот только следы от пуль в лобовом от отказа тормозов не бывают. Мы ехали прямо за ними. Миша умер у меня на руках, — я машинально коснулась щеки, неосознанно повторяя последнее действие умиравшего человека, одёрнула себя, нажимая на переносицу. — Миша... Мы были жертвами обстоятельств, которые никогда не должны были встретиться — скорее друзьями, насколько возможна дружба с разницей в шесть лет в этом возрасте. Именно он вытащил меня, когда Степан, сын Стасова, влил «Буратино». Не просто вытащил, а помог пережить самый сложный период, при этом не воспользовался возможностью, хотя она была. Мне тогда здорово досталось.       — Мда... Таких подробностей у безопасников не было. Если бы я знал, не стал бы брать тебя.       — Забей, Вадим. Я не умру от воспоминаний. От руки Стасова в теории могу, но... — сигарета истлела почти до фильтра обжигая. — Рано или поздно я бы пересеклась со Стасовым. Так ты хотя бы сможешь извлечь из его страха выгоду, возможно. Стасов, на самом деле, правильно боится.       — Почему?       — Артемьев-старший был юристом, адвокатом по уголовным делам, если конкретно. Миша отдал мне на хранение ключ от банковской ячейки, который до сих пор у меня. Я никогда туда не заглядывала. По-хорошему, там может быть всё что угодно. Но, полагаю, что там есть что-то на Стасова. Возможно, не только на него. Я порывалась пару раз выкинуть ключик, но так и не смогла. Хотя сама воспользоваться данными, если они там есть, не смогу. Патовая ситуация.       Я разожгла следующую сигарету, глотая мерзкий заправочный кофе. На душе скребли кошки. Воспоминание о Мише всколыхнуло что-то внутри, подняло муть, давно осевшую на самое дно.       Живительная доза никотина и порция кофе создавали иллюзию хрупкого баланса. Я прикрыла глаза, делая очередную глубокую затяжку, задерживая в лёгких ароматный дым, разносящий по венам дозу желанного яда, замирая в моменте воспоминаний, мелькавших перед глазами.       Из муторного состояния меня вытащил Вадим, обняв и прижав к себе.       — Детка-детка, — он отбросил сигарету и спрятал меня на груди, укачивая, гладя по волосам и легонько надавливая пальцами на основание черепа, слегка массируя. — Тебе бы в куклы играть, мальчиков любить, а не всё это...       — Что выросло, то выросло, — невпопад ответила я. — Бери то, что есть — другого не будет.       Вадим легонько коснулся моих пахнущих табаком рук губами:       — Поехали. Ты совсем ледяная, — он открыл дверцу машины, помогая мне сесть.       Я со стоном стащила с себя Мэри Джейн, заменив их на удобные туфли на низком каблуке.       — Поехали, пообедаем — у нас ещё часа четыре до поезда, — бросил Вадим, — Есть предпочтения по месту?       — Где угодно, где мне не понадобится думать о том, какую вилку будет правильно взять, — устало пробурчала я.

Рано или поздно что-то происходит на Земле,

Рано или поздно ты узнаешь голос в тишине,

Рано или поздно нам не помешает свет дневной,

Рано или поздно всё умрёт, но ты останешься со мной...

      Всплыла в голове любимая песня Миши, та самая, под которую я танцевала свой первый медляк, та самая, под которую случился наш первый поцелуй, который я стребовала с него, совсем не желая отдавать его настойчивому Степану. Блядь, я всё ещё помню. Как бы я хотела забыть. Но...

Где-то нас помнят, а где-то не ждут,

А где-то тебя уже нет.

Всё же останься на пару минут и на тысячу лет.

Время сомнений оставлю другим и окажусь за чертой,

Там, где кончается розовый дым,

И где я останусь с тобой...

***

      Оставшееся время до поезда проходит в каком-то красочно-сумрачном тумане. За руль меня, естественно, не пускают, да и я и не стремлюсь: слишком вымотанная, подчиняясь особенному ритму Вадима. Вовремя вспоминаю о ресторане на Сампсониевском, в который ходила с Лёвой, где мне заказывают человеческий обед, потому что я, видите ли, «ничего не жру и рискую расстаться со своей шикарной грудью». А потому в меня пытаются вложить первое, второе, салат и десерт. Я умудряюсь отбрехаться от салата и согласиться на один десерт на двоих, а в качестве первого беру бульон. И всё равно Вадим чуть ли не с ложечки скармливает мне мясо, в котором я лениво ковыряюсь. Это уже похоже на фетиш — кормить меня, как ребёнка. Он окружает странной, чуть грубоватой заботой, которая ощущается слегка болезненно. И я в итоге взрываюсь. Ничего не бесит так, как эта вымученная жалость. Всколоченной фурией выдёргиваю руки, запускаю в него ежедневником на парковке неподалёку от Смольного садика, вылетаю из машины, со всей дури хлопая дверью, и быстро убегаю в парк.       Вадим использует запрещённый приём: догоняет, ловит и целует, прижимая к себе вырывающуюся меня, больно стягивая волосы на затылке, чтобы добраться до губ.       Целует долго, умудряясь удерживать одной рукой, заломив мои за спину.       Целует настойчиво, буквально заставляя разомкнуть зубы, врываясь языком в рот.       Целует властно, проникая языком в рот глубоко, не давая себя вытолкнуть, исследуя меня тщательно.       Его действия ощущаются на грани с изнасилованием.       Но меня отпускает. Я перестаю злиться и терзаться, тая в его руках. Оставшееся время мы просто бездумно катаемся по городу.

***

      В последние полчаса до поезда ритм нашего общения неуловимо меняется.       Вадим буквально убивает собой.       Он — это властное всепоглощающее «хочу», едва сдерживаемое моим слабым судорожным «нельзя».       «Хочу-хочу-хочу» бьётся о стенки черепной коробки. «Нельзя-нельзя-нельзя» увещевает разум в тщетных попытках вернуть меня на землю.       Он добьёт меня, если сделает что-то ещё.       За полчаса до поезда мы стоим в здании вокзала. Он почти прижимает меня к холодному мрамору стены, заключив в клетке из рук, погружая в аромат парфюма, кофе, мяты, отдушки салона в смеси со специфичным запахом поездов, пряча за полами расстёгнутого пальто. Он возвышается надо мной, заставляя ощущать себя маленькой и слабой, пробуждая покорность, вшитую в самую глубину «Я», Аниму, ту, что живёт в мире юнговских архетипов, вне наносного, полученного от общества и воспитания, вне рационального восприятия. Дразнит ямочкой между ключиц, проглядывающей в расстёгнутом вороте рубашки. Я до одури хочу впиться в неё губами. Я тону в нём, теряю себя, теряю свою Самость, отказываюсь от Персоны.       Остаётся только Тень.       И она хочет его до одури, до дрожи в коленках, до сводящего с ума, капитулирующего «возьми». Я хочу его до жаркого поглощающего дурмана, до иголочек вдоль позвоночника, до развязного «теку».       Его руки лишь едва касаются большими пальцами основания груди, поглаживая мучительно, издевательски медленно.       Я пытаюсь воткнуть ногти в бедро в судорожном движении, чтобы разрушить это — такую сладкую, такую желанную иллюзию. Убить, вытеснить из себя это властно-животное «возьми».       Он перехватывает руку. Переплетает пальцы с моими, смотрит исподлобья, сжигая своими невероятными глазами, в которых появились изумрудные крапинки.       Подносит мою руку к губам, обдавая запястье горячим дыханием, и, смотря в глаза, касается тонких ниточек вен ровно там, где заходится в бешеной гонке пульс. Проводит языком, слегка щекоча самым кончиком. А я так некстати вспоминаю в очередной раз его развязано-пошлое: «У меня встаёт от мыслей о том, какой ты можешь быть на вкус».       Я тону. В его глазах, в собственном прерывистом дыхании, в изощрённой издевательской ласке, в чувственности момента, в его таком откровенном «хочу», в поглощающем «дай».       Я горю. Жар растекается от позвоночника, захватывая тело, как лесной пожар, скапливается внизу живота, разливается душными пульсирующими волнами острого опасного предвкушения.       — Одно твоё слово, и я поменяю билеты, — севший, охрипший голос, наполненный обволакивающим бархатом, заполняет пространство. Голос выдаёт его: эта игра — обоюдоострый меч.       Я прижимаюсь к нему, сгибаю колено, поднимаясь по ноге к паху, медленно трусь о него, ощущая такую желанную, такую льстящую эрекцию. Смотрю на то, как он прикрывает глаза, как медленно опускаются длинные тёмные ресницы, оставляя только щёлочки с обжигающим зелёным льдом. Обнимаю его, притягивая к себе, заставляя склониться. И, собирая последние силы, буквально ломая себя, разбиваясь внутри в мелкое острое крошево, шепчу ему на ухо:       — Нет, — это судорожное вымученное стонущее «нет» больше похоже на «заставь меня».       Скептически изгибается тёмная бровь. Я смотрю, как он подхватывает меня под коленку, пробегается пальцами до резинки чулок, бесстыдно задирая подол, касается полоски кожи, проводит длинным движением снизу вверх по абсолютно насквозь мокрой тонкой ткани трусов, надавливая на клитор через неё, пачкаясь в смазке, как резко втягивает в себя воздух, растирая между пальцами следы меня.       В этот момент я хочу его ещё больше. Меня, блядь, просто выгибает от его прикосновений. Я готова насадиться на пальцы сама, наплевав на всё. Это пиздец-пиздец-пиздец, пушной зверёк с ценным мехом.       — Я надеюсь, он сможет погасить то, что я разжёг. Водитель отвезёт тебя. До встречи, детка.       От его бархатного «детка» разбегается новая волна мурашек. Я смотрю ему вслед, тяжело дыша, умоляя не поворачиваться, не оглядываться. Мне мучительно хочется позвать его назад. Мне хочется верить в реальность его «хочу», до блядски выворачивающихся внутренностей, до конвульсий, до разрывающего горло развевающегося и умирающего внутри крика.       Я втыкаю ногти в ладони, со всех сил бью по холодному мрамору, мечтая об отрезвляющей боли. И в этот момент он поворачивается и, смотря прямо на меня, подносит руку к губам, проводит по пальцам языком, затем в вульгарном жесте разводит указательный и средний и, на мгновение помещая между ними язык, выгибая бровь, подмигивает мне, сверкая стекляшками невероятных глаз. И исчезает в вагоне.       В голове со скоростью сверхновой проносится сладкая в своей книжно-порнушной пошлости сексуальная фантазия о том, какой могла быть ночь с ним в люксе ближайшей к нам «Октябрьской» или пафосного «Radisson Royal» на хрустящих белых простынях. Как ощущалась бы тяжесть его тела, как приятно было бы слышать сбитое дыхание и стоны, какой ощущалась бы влажная кожа с дорожками пота на ощупь, каким он мог бы быть на вкус. Мне почему-то кажется, что он предпочитает показывать, а не скрывать свои реакции. И как отрезвляет мысль о неотвратимо наступившем бы утре. О разочаровании в быстром и холодном «прощай», которое ждало бы меня, в лживом «я буду звонить», сладко-обманчивом «мне было с тобой хорошо».       Дыхание встаёт в горле хрипом, с мучительным всхлипом воздух проходит в сведённые лёгкие. Я закашливаюсь, судорожно вцепляясь в подол платья. Меня не волнует ни то, что он знает обо мне всё, что хочет, ни то, что он пользуется мной.       Меня сейчас не волнует ничего.       Я не могу себе его позволить. Слишком высока плата за одну ночь.       Игра продолжается.

***

      Машина медленно и плавно везёт меня по вечно не спящему городу.       Совсем не удивляет, что водитель знает адрес Лёвы. Ничего уже не удивляет.       В голове на репите крутится строчка ЧайФов: «Со сладким чувством победы, с горьким чувством вины».       Я прячу лицо в ладонях, пытаясь скрыться в первую очередь от себя самой.       Водитель то и дело бросает на меня любопытные взгляды через зеркало заднего вида, но молчит.       Его мысли легко читаемы: девушка в салоне премиум класса и мужчина, отдававший распоряжение отвезти... Вариантов немного. Вот только фантазии водителя даже не близки к реальности. Но мне всё равно.       Чувство вины выжигает, выедает глаза, обливает кислотой внутренности.       И вроде бы я ничего не сделала — я удержала себя на этом обрыве, — но легче не становится.       Я понимаю, что слишком сильно хочу Вадима, что мне слишком интересно, что моё хрупкое «нельзя» может не выдержать его напора, если он надавит ещё чуть сильнее.       Как во сне, разрываемая между стыдом, виной и вожделением, я почти выпадаю из машины, чувствуя, как холодный вечерний воздух забирается под ткань тонкого пальто, как холодит влажное бельё.       Я позволяю себе замереть на мгновение в подъезде, прислонясь лбом к холодному грязному стеклу, собирая себя по кусочкам, возвращая себе маску показного спокойствия, примеряя к губам улыбку. Возвращая себе себя.       Я выдыхаю.       Я готовлюсь к прыжку в этой паузе, в мгновении передышки.       Я готовлюсь к тому, чтобы радовать Лёву, чтобы улыбаться ему, хотеть его, отдаваться ему.       Я смогла-смогла-смогла... Я молодец-молодец-молодец. Я всё сделала правильно.       Но...

Со сладким чувством победы, с горьким чувством вины...