Утопая

***

Лёва       Тридцатое апреля, как всегда, наступает неожиданно и ожидаемо одновременно. Юбилей отца заставляет свернуть все планы на весёлые выходные в компании Иры и поездку на Белтайн. Подарок, купленный матерью, болтается на заднем сидении машины. С её точки зрения, я чуть более чем безнадёжен в том, как собрать воедино галстук, рубашку, костюм, часы и запонки. На самом деле, я просто предпочитаю не заморачиваться о таких мелочах.       В тщетных надеждах я всё-таки кидаю в багажник джинсы и толстовку. Может получится сбежать с этой ярмарки тщеславия. Утром Басик написал, что Ира будет в Каннельярви, от дома родителей под Сестрорецком до точки слёта всего-то около часа за рулём.       С тяжёлыми мыслями я выруливаю на Приморское шоссе, вспоминая, где находится тот ресторан, в котором все должны собраться на «официальную часть». Это на самом деле вторая часть Мерлезонского балета, вчера в офис заказывали кейтеринг и юбилей президента компании праздновали всем кагалом.       Сегодня же собираются деловые партнёры и друзья из тех, кто пережил девяностые. Никакого «плюс один» на этот вечер мне не полагается, хотя тащить на мероприятие Иру было бы жестоко. Моё «плюс один» уже определено родителями – это Диана, дочь партнёра отца, с которой мы вместе росли. Красивая, но напоминающая куклу Барби. И такая же тупая, способная трындеть только о шмотках и модных тусовках. Такое ощущение, что образование, проплаченное родителями, прошло мимо неё.       Мысли раз за разом возвращаются к Ире. В сравнении Диана однозначно проигрывает, вернее, не так – внешне Диана выглядит, как девочка с обложки журнала, в отличие от полноватой Иры. Просто Ира – настоящая, а Диана – дитя пластического хирурга и тренера. Тело привычно при мыслях о Ире отзывается теплом. Радости жизни ему в эти выходные не светят.       Ровно ложится под колёса шоссе, приближая к точке невозврата. Там, в кругу чужих друзей и партнёров нет места Люциусу, там даже Лёвы-то нет, есть Лев Андреич, сын и наследник, завидный жених.       Сколько сегодня будет «перспективных дочерей» и таких же сестёр? Каждое семейное сборище меня пытаются познакомить с какой-нибудь «приличной девушкой нашего круга», на большей части которых клеймо давно негде ставить. «Нагулявшиеся» – как сами они любят себя называть. Свободные от предрассудков охотницы за дорогими подарками и статусными кавалерами. Самые стрёмные тусовочные блядищи честнее, хоть и пропустили через себя не меньше, чем эти «приличные» девочки.       Я ещё не доехал, а уже ищу повод подостойнее, чтобы слиться. Всё, что надо знать о семье.       Я даже не знаю, что мать купила в подарок. Он просто встанет к общей горке коробок, отец и не посмотрит, скорее всего, оставит распаковку секретарю. Мать потом посмотрит на список подарков, личный помощник отправит гостям благодарственные письма, горничная просто сложит «достойное» в нужные ячейки в шкафу, что-то уберёт с глаз долой на чердак. Там много подобного. По-хорошему, там живут все мои подарки, которые я ещё пытался вдумчиво выбирать. C'est la vie.       Цветы матери, коробка отцу. И не перепутать.       Мама встречает в холле ресторана, красивая, хоть и постаревшая за последние годы. Маленькая хрупкая женщина, терпящая отца почти сорок лет. Или любящая. Я даже не знаю, осталась ли между ними хоть капля любви. Собранная, изящная, идеально уместная, исполняющая роль между секретарём и личным помощником отца, сколько я себя помню. Статусная жена, жёсткой рукой рулящая штатом в компании.       Сколько любовниц отца она пережила? Шесть или семь только на моей памяти, только с момента, когда я пришёл работать в семейный бизнес. С кризисом среднего возраста отца потянуло на молодняк: юбки короче, сиськи больше, мозгов меньше.       Даже сейчас в ресторане крутится одна из его пассий в вульгарно-коротком платье и порнокопытах. Хоть бы постыдился гостей.       Букет матери, коробку отцу.       Я целую мать в щёку, она ласково обнимает, смотря печально. В ресторане играет что-то из классики в современной обработке, на столах стоят таблички с именами, на рассадку гостей она наверняка потратила ни один час. На идеальность этого вечера, для того чтобы «всё было как у людей», на то, чтобы поддержать образ счастливой семьи.       Щелкает затвор нанятого фотографа: я стою рядом с матерью и отцом. Идеальная картинка для корпоративного сайта.       Щелкает затвор, болезненно-громко, как будто курок. Я дарю отцу подарок, который он принимает благодаря и мгновенно отставляет в сторону даже не смотря. Что и требовалось доказать.       Стол, тосты, закуски, горячее, торт. Круговая порука пьянки. Лица, люди, имена, бесконечная череда рукопожатий, фальшивых улыбок, дежурных комплиментов, длинных бессмысленных тостов-осанн. Мать знает их всех: деловые партнёры, старые «друзья», нужные люди, выгодные знакомства. Силовики, чиновники, бизнесмены, бывшие бандиты. За последние годы жёны этих «уважаемых людей» сильно помолодели, а дети повзрослели. Четыре часа кошмара. Нудного, тянущегося.       Дешёвая водка у костра и поганая «Балтика» №9 была бы желаннее, чем пафосное красное французское «Grand Vin de Château Latour» или «Les Forts de Latour» от «Château Latour» и белое «Pavillon Blanc du Château Margaux» в номерных бутылках, удостоенное Appellation d’origine controlee или что там мать подобрала под перемену блюд? Честнее.       Меня буквально выворачивает от таких рукопожатных встреч. Каждый жест, каждое слово, каждый взгляд надо вымерять до миллиметра. Нахуй представителей золотой молодёжи, которых приходится вежливо развлекать разговором, послать хочется почти болезненно, но нельзя. Просто чтобы не обидеть мать, не пустить на ветер её старания.       Финальное общее фото. И грядущие часы кошмара дома, в узком кругу. Только для избранных. Мать уезжает со мной, отец – с любовницей.       Он совсем потерял совесть? Тащить шлюху домой. Это лютый пиздец. Дорога до коттеджа проходит почти в тишине. И только под конец мать выдаёт:       – Отец хотел с тобой серьёзно поговорить. Выслушай его, пожалуйста, Лев.       Ничего хорошего это не предвещает.

***

      До дома добирается всего десять человек, включая меня и любовницу отца, крутящую жопой в ультрамини. Он совсем не стесняется, обнимает её, шлёпает по выступающей пятой точке, она глупо смеётся, манерно прикрывая рот рукой.       Я вижу, как кривится мать, когда её никто не видит, но «сохраняет лицо».       Коньяк и сигары, кто бы сомневался. Сервированные на большой крытой веранде фуршетные столы с лёгкими закусками.       И адское желание вырваться из этого порочного круга. Артур, партнёр компании и отец Дианы, странно посматривает в мою сторону. Сама Диана, забравшись с ногами на кресло, переписывается с кем-то, то и дело пиликает модный яблочный телефон. Ей на всё насрать. В узком кругу налёт гламура слетает с неё мгновенно.       Я жду. Разговор с отцом станет поводом сбежать. Разглядывая спящий сад с подсветкой с бокалом коньяка, к которому не хочется даже притрагиваться.       Тенью возникает Диана. Встаёт рядом, достаёт тонкую сигарету, раскуривая и пряча её в кулаке. Дворовая быдлопривычка никак не вяжущаяся с образом гламурной киски.       – Тебе уже сказали? – голос звучит хрипло. Я почти забыл уже её нудящий, вечно немного плаксивый тон.       – О чём?       – Родители договорились.       – О чём?       – О помолвке.       – Чьей?       – Ты совсем идиот? Нашей.       – Да ты издеваешься. Нахрен ты мне сдалась?       Она затягивается сигаретой.       – За тем же, что и ты мне. Они хотят объединить на нас доли. Вернее, не на нас, на нашем ребёнке. Контракт у юристов, – хмыкает, глубоко затягиваясь.       – Чобля?       – Что слышал. Расслабься, я не буду тебя ограничивать. Можешь продолжать спать с кем хочешь. Главное, не мешай мне. От нас хотят просто ребёнка, наследника, не более. Нас с тобой никто не спрашивает. Как и всегда.       Стакан с коньяком падает из рук, разбиваясь об отмостку. Я срываюсь с места, оставляя Диану одну. Она смеётся вслед.       В кабинете отца накурено, пахнет хорошим табаком. На сервировочном столе стаканы, в пепельнице ещё что-то дымится, из-под стола торчат знакомые каблуки.       Я бросаю скептический взгляд на отца.       – Убери свою дешёвую потаскуху из дома. Имей хоть немного уважения к матери. Это правда? Ты, блядь, серьёзно собрался женить меня на дорогой шлюхе?       Отец даёт вылезти из-под стола грудастой пассии, шлёпает её по жопе, что-то шепчет на ухо. Она вытирает губы рукой, размазывая красную помаду. И, недовольно зыркая на меня, удаляется.       – Если под шлюхой ты имеешь в виду Диану, то да. О вашей помолвке объявят следующей зимой.       – На ней клеймо ставить негде. Она такая беспросветная дура, что допускать её в бизнес – ошибка.       Отец затягивается, толкая мне бокал с коньяком.       – На большинстве твоих баб тоже ставить клейма негде. Да и не за ум ты их цепляешь.       – Нет.       – У тебя нет вариантов. Это нужно для бизнеса.       – Засунь свой бизнес в жопу. Я лучше пойду работать простым программистом, чем дальше вариться в этой клоаке! И уж тем более, женюсь на Диане. У меня есть девушка, которую я планирую сделать своей женой.       – Очередная единственная? Ты заигрался в свободу, забывая, что ты наследник дела, а потом уже задрот-технарь. Оставь свою блажь, тебе почти тридцать, пора вырасти и взять на себя ответственность. Ты всю жизнь пользуешься тем, что создали я, твоя мать и Артур.       – Поэтому ты сменил мать на очередную молодую блядь? Она тебе годится в дочери.       – Твоя мать знает своё место. А твоя милая маленькая пухленькая девочка в курсе, кто ты? Что важнее, ты в курсе, кто она? Каково это трахать бывшую невесту Михаила Артемьева? Вы вроде учились вместе и даже дружили.       В голове мелькают размытые картинки с похорон Мишки, воспоминания из студенческой жизни. Я не помню её. В девушках мы с ним себя никак не ограничивали, и о невесте он ничего никогда не говорил.       – Ты женишься на Диане, вы сделаете ребёнка и можешь дальше трахать подпорченный товар.       – Нет.       – Откажешься и твою Иру не возьмут ни на одну нормальную работу. И кое-кто вспомнит о том, что в отличие от Артемьевых, её отец ещё жив.       – Ты не посмеешь. Так дела давно уже не решаются.       – Твоя правильность и наивность, сын мой, не знает границ. Мне и не понадобится пачкать руки. Надо будет просто кое-кому напомнить о том, что Слуцкий жив и вряд ли что-то забыл. Нет человека, нет проблемы. В лучшем случае он случайно погибнет один. С некоторой вероятностью его талантливая дочурка отправится за ним, она тут уже недавно засветилась. Она же до сих пор имеет права на часть бизнеса Стасова, наравне с покойным ныне Мишей и живым пока Степаном, я не удивлюсь, если Артемьев-младший оставил свою долю тоже ей. Хотя сама она об этом не догадывается, она может устроить нехилый передел власти лет через семь, когда вступят в силу условия получения того, что лежит в трастовом фонде. Мне просто надо напомнить нужным людям, что кое-кто жив, этого будет достаточно. Слуцкий, Стасов и Артемьев были хорошо осведомлены о бизнесе многих чистых сейчас компаний, они занимались решением проблем и вполне успешно. Проблем у очень уважаемых людей. Стасов, конечно, вывел часть активов, но земельные участки всё ещё в собственности и не могут быть проданы или переданы до истечения срока контрактов, а до них ещё тридцать лет. Артемьев был не только хорошим адвокатом, но и грамотным юристом, он многое предусмотрел. Большая часть активов принадлежит трастовому фонду, распоряжаться которым смогут только дети и только по достижении определённого возраста. Фонд в другой юрисдикции, там, где так просто деньгами не разрулишь, и никто не потеряет бумаги за долю малую. Документы у Артемьева так и не нашли. Стасов слишком сильно замазан сам и будет молчать, ему это выгодно, он выиграл от смерти Артемьевых и самоустранившегося Слуцкого больше всех. Остаётся только Слуцкий, который, как считали погиб в перестрелке. Но вот внезапно оказался жив. Мне даже делать ничего не придётся, чтобы избавить тебя от неё. Сейчас она никто, пропадёт – даже искать не будут. Просто ещё один висяк, бытовуха, наркоман во дворе пырнул ножом, скорая приехать не успела. Была и нету. Я не дам тебе повесить на свою спину мишень. А Слуцкая – это именно мишень. Мне хватает своих проблем, чтобы вешать ещё и чужие. Ты женишься на Диане, без вариантов. Родите ребёнка и делай, что хочешь. Я веду переговоры об открытии филиала в Сингапуре. Тебе пора вставать во главе, хватит торчать среди программистов.       – Нет, – меня передёргивает.       Открывшиеся факты откровенно пугают. Единственное, что остаётся в голове – на спине Иры мишень. О которой она скорее всего и не знает. Или знает? Что-то проскальзывает в памяти из подробностей, которые она рассказала после поездки в Москву. Она и словом не обмолвилась о своём прошлом до тусовки. Я даже не попытался связать её с Мишей, даже мыслей не возникало таких. Она слишком другая, слишком не такая, как обычные знакомые представители золотой молодёжи. Лицо друга в памяти всплывает с трудом, слишком много лет прошло. – Я не женюсь на Диане. Хочешь – сделай ей ребёнка сам. Я к ней не прикоснусь.       – Без вариантов.       В стену за спиной отца летит бокал, коньяк попадает на рубашку. Я срываюсь, выплёскивая поднимающуюся волну ярости и вылетаю из кабинета, хлопая дверью.       Трясущимися руками разбираю старые фотоальбомы в комнате, когда-то бывшей моей, нахожу снимки с Мишей. И на одном из них вижу девушку, которую он обнимает за плечи. Пухленькую, русоволосую, смеющуюся.       В голове всплывают картинки с похорон. Волковское, осень, бледная тень, завёрнутая в чёрное, кончики рыжих волос, рука, бросающая на гроб ветку белых лилий. Ветка белых лилий стояла там каждый раз на годовщину. Каждый раз, когда я там был, если не забывал приехать в мокром октябре на Волковское, там стояли лилии. Источающие приторно-сладкий аромат, белоснежные регалии. С каждым годом их становилось на одну больше.       Лет через пять, после очередной годовщины, там появилась латунная табличка с текстом:

      …Где-то нас помнят, а где-то не ждут

      А где-то тебя уже нет…

...Ты перестанешь мне сниться Скоро совсем, а потом Новой мечтой озарится остывший мой дом...

Спи, душа моя, я буду помнить тебя.

Там, за последней чертой, я буду с тобой.

      Мать застаёт меня в комнате с фотографией в руках и пустым взглядом в стену. Я не могу поверить. Просто не могу поверить в то, что существуют такие совпадения. Так не бывает. В городе, где живут почти пять миллионов, встретить одну единственную девушку.       Мама обнимает, её руки тёплые. Успокаивающе гладит по спине, прижимает к себе.       – Ты… Ты знала, мама?       – Догадалась, вернее вспомнила её, когда получила отчёт службы безопасности. Она была хорошей девочкой, умненькой, чистой, мечтательной. И выросла в хорошую молодую женщину. Но…       – Но не для меня.       – Не для тебя. Хотя я бы предпочла её Диане. Артур не смог привить своему ребёнку даже толику воспитанности и такта, умом её обделили, Слуцкий же, по отчётам вполне справился с этой задачей. На самом деле, я бы предпочла, чтобы ты выбрал сам и был бы счастлив. Как когда-то мы были счастливы с твоим отцом.       – Мама…       – Не надо, милый. Иногда я жалею, что мы не остались просто инженерами, что начали всё это. Влезли в грязь и криминал, но уже поздно что-то исправлять. Можно только жить с этим.       До твоей свадьбы почти два года. Это долгий срок, за него много чего может случиться. Не рви с отцом сейчас, будь умнее. Сделай вид, что подчиняешься. Она поймёт, она была на твоём месте. Сам ты мишень с её спины не снимешь. Если её захотят убрать – уберут. Тебе будет только больнее.       Сердце матери бьётся медленно. Она уговаривает, убеждает, успокаивает. Она – вечный миротворец и серый кардинал компании, та, кого редко берут в расчёт, но без неё отец не добился и половины того, что имеет сейчас.       – Мама… я… мне кажется, я люблю её. Она невероятна. И похожа на тебя.       – Тогда ты просто обязан выиграть. И если она поймёт тебя и примет – то ты будешь прав. Не спеши. Думай. Твой отец не всесилен. Никто не всесилен. Но его угрозы не пустой звук. Вы пока слишком слабы, чтобы противостоять старой когорте. Вас просто уберут с доски, как ненужные шахматные фигуры. И если тебе отец сохранит жизнь, то о ней позаботится некому. Она сама по себе и должна оставаться в тени. Это спасёт её сейчас и сохранит для тебя или не для тебя, но живой. Она уже попалась Стасову на глаза, останется ждать его хода, даже не хода твоего отца. У твоей Иры много тайн. И тебе они пока не нужны.       В голове же крутится один вопрос: «умеет ли она прощать?».

***

      Я срываюсь из родительского дома, с визгом колёс выезжаю из двора, не желая больше оставаться частью этой ярмарки тщеславия. Я хочу к ней. Или просто хочу отсюда. Ощутить немного её живого тепла. Тепла, способного выключить таймер в голове, чёртовы часы, запущенные отцом. Почувствовать шелковистую кожу под пальцами, тяжесть полной груди в руках, услышать срывающийся с губ стон.       Я гоню машину в ночь по почти пустому шоссе. В голове мелькают картинки-воспоминания, блядские белые лилии, ветка белых, как снег, цветов, пачкающих всё вокруг ярко-оранжевой пыльцой, приторный запах, мертвенный, поглощающий все остальные вокруг. Чёртовы цветы.       Она не любит цветы.

…Рано или поздно всё умрёт, но ты останешься со мной…

      Строчка засела в голове. Она крутится. Раздражает. Выбешивает. Миша крутил эту песню на кассете на старом «Романтике», хрипящем с почти полностью оторванной ручкой. Всё то блядское лето. Какого? Девяносто пятого или девяносто шестого? Я не помню, годы смешались в кашу из ярких воспоминаний и случайных событий.       Она останется со мной. Любой ценой. Потому что я так хочу. Я найду выход, найду способ. Должен найти. У всего есть своя цена, но цену за неё заплатил Миша. Кровавую цену, надо сказать.       Она ведь могла бы уже быть замужем. Лет эдак пять. Могла бы быть с ним. Быть совсем другой. Без паники и страха то и дело мелькающих в глазах, без цинизма, без боли, без пустоты во взгляде, без болезненной скрытности. Такой, как на той фотографии. Смеющейся, счастливой. Какой бы она была? Какими бы были они?       Она была бы его, не моей.       Машина летит сквозь ночь, тёмная «Скандинавия» ровной лентой ложится под колёса. Дорога сквозь тьму, через леса и болота Карелии, дорога в другой мир, где все играют, но кристально-честны, где не надо притворяться, где никого не волнует, откуда ты, а только что ты из себя представляешь. Где нет этих блядских игр во власть и спор можно решить на кулаках, где можно просто честно дать мудаку в морду, не заискивая, не пытаясь просчитывать результат своих действий. Мир почти нереальный, но такой притягательный.       Сорок километров дороги проходят в вязком тумане мыслей, на автомате проскоченный поворот и два разворота через двойную сплошную с визгом сопротивляющихся колёс, заставляют сосредоточиться на дороге, жалея, что решил поехать по быстрой пустой «Скандинавии», а не по обжитому Выборгскому. Фонари на трассе не предусмотрены, спящий уже ночной посёлок выскакивает из ниоткуда, мелькает отражение луны в воде, трясёт на разбитом железнодорожном переезде.

***

      Зарево костров на фоне звёздной, как редко бывает в городе, ночи видно издалека. В гору машина идёт легко, быстро преодолевая не лучшую грунтовку. Телефон отвечает знакомым «Абонент не абонент», что не удивительно, учитывая в какой мы глуши.       Стоянка рядом с карьером, машины стоят как можно дальше от огня. От воды тянет холодом, темнеют силуэты палаток и отблески угасающих костров.       Движение там, где много света, где огонь сжирает дрова, взвиваясь к холодным майским небесам. Туда, где бог солнца благословляет людей и землю, туда, где мелькают между кострами яркие силуэты викканок. День пробуждения Благой Богини, день великих храмовых мистерий, день вина, мёда и мирта.       Вертится перед глазами круговорот из мелькающих цветных юбок, разгорячённых тел, взвивающихся в пламени костров фигур, неразличимых в алом мареве лиц. Девушка в красном, с совершенно сумасшедшим взглядом, впивается в губы поцелуем, быстрым и страстным, пытаясь утянуть за собой в бешеный круг. Пламя отражается в огромных тёмных зрачках, грудь вздымается, прорисовываясь под слоями ткани. Она окутывает запахом пота и дыма, скошенной травы и мокрой земли, запахом женщины.       Но она не та. Та, что нужна сейчас где-то в этом сумасшедшем круговороте, в этой вакханалии.       Ровно бьётся ритм, похожий на мерное дыхание, объединяющий десятки ног и рук. С каждым пятым ударом сквозь центральный, самый высокий, костёр пролетает очередная фигура. Её ловят, проводят сквозь ритуальный огонь и возвращают в нескончаемый человеческий ручей держать общий, единый ритм.       Мы были и остались дикарями, ведомыми инстинктами. Нас влечёт магия огненной стихии, магия природы, притягивает тайна, окутывающая мистерии пробуждения, мистерии плодородия.       Затягивает это общее безумие, заставляя искать в огненной круговерти её одну. Вглядываться в первобытно-безумные лица, охваченные экстазом, древней магией, смывающей привычный налёт цивилизации.       Прорваться сквозь погружённую первобытное безумие толпу постоянно вглядываясь в лица почти нереальная задача, когда руки тянут обратно в хоровод, не желают отпускать.       Мелькают чужие и знакомые, пьяные и трезвые. Проще поддаться ритму и обойти хороводом все костры в поисках своего. Где-то в середине вертепа буквально выдёргивают сильные руки, вырывая из общего круга. Басик хлопает по плечу, умудрившись узнать в череде людских фигур, отводит к стоянке, где мерно переговариваются раскрасневшиеся от пьяных игрищ друзья.       – Это Ветки, – он бросает длинный шерстяной отороченный рыжим мехом плащ, тяжёлая фибула неприятно царапает руку.       – А сама Ветка где?       – Устроила концерт, растормошила толпу и свалила.       – В самом дальнем и тёмном углу она, где же ещё. Привет, Люциус, – Гримм жмёт руку. – Она ускакала в одном платье, так что скорее всего замёрзнет и вернётся.       – Скажи мне, Гримм, раз уж все заинтересованные в сборе, почему никто был не в курсе, что она поёт? И что за перфоманс был с «Ронсевалем»? – Басик обозначает критичные точки произошедшего пока меня не было.       – Она же сказала. С тех пор, как уехал Сан она перестала петь в тусовке. Разве что, когда уезжает к друзьям иногда поёт в компаниях, если Волк, Загор или кто ещё из Волгограда или сибиряков знакомых приезжает. Только в кругу очень близких друзей, к коим вы не причислены пока. А «Ронсеваль»… Они его пели с Саном на самом первом Блинкоме дуэтом, он их и свёл фактически, да и потом с них его требовали регулярно. Очень своеобразно надо сказать пели, не так как у Йовин. Потом это было прощание от Сана на пол Пулково, там половина провожавших друзей, на них глядя, только не рыдала. Лебединая песня если хочешь. У неё с музыкой странные отношения, Грей лучше меня знает, но он же, гад, никогда не расколется. Ира не умеет забывать и отпускать и это её очень большая проблема.

      …Рано или поздно всё умрёт, но ты останешься со мной…

      Не умеет забывать и отпускать. Бьёт о стенки черепа строчка, чёртова Мишина строчка, чёртова эпитафия. Загорается перед закрытыми глазами отцовский таймер. Десять месяцев. Ровно десять месяцев до объявления помолвки. До того, как я обману её.       Вопрос только в том, умеет ли она прощать.

***

      Совет Гримма искать в самом тёмном углу отлично работает. Он знает её лучше меня, хоть и тоже не знает всех её тайн. В тусовке она та, кем хочет быть. И лишь иногда прорывается сквозь маску истинное лицо.       Так, как сейчас.       Сжавшаяся в комочек, сбежавшая от людей, не желающая показывать слабость. Даже в темноте видно, как дрожат плечи. Я укрываю её плащом, укутываю в тёплую шерсть, сам совсем не чувствуя холода несмотря на то, что на теле только футболка.       – Лёва… Ты же должен быть с родителями, – она плакала, голос хриплый, на щеках в лунном свете блестят полоски слёз. Какие же у неё огромные глаза без очков.       Бросает недовольный взгляд на футболку и кутает нас в плащ. Делится теплом или греется.       – Я сбежал. Ты опять устроила локальный Армагеддец и свалила в туман?       – Угу. Устала от людей.       – Ирка, Ирка… – она сейчас такая беззащитная, с мокрым от слёз лицом, перепачканная сажей костра, что вызывает щемящее чувство нежности, такая открытая и естественная. В такие моменты она выглядит на свой возраст, без напускной серьёзности, без налёта цинизма. – Пойдём в машину, ты замёрзла совсем, простынешь ещё. Не май месяц.       – Уже май… – голос тихий и чуть хриплый, сорванный непривычной нагрузкой.       Мы идём к машине, холод ночи медленно просачивается под кожу, судя по звукам Белтайн набирает обороты стремительно, взлетают к небу яркие искры костров. Шум слышится где-то там, на грани.       Я прижимаю её к капоту машины просто желая поцеловать в красиво-киношной позе, зарываясь в спутанные волосы и заставляя выгнуться. Она уворачивается на мгновение, снимая с себя плащ и накидывая его на меня так, чтобы он закрыл нас обоих от случайного зрителя. Отклоняется назад и прогнозируемо теряет опору, буквально вцепляясь в меня, так что ногти скорее всего оставили след сквозь тонкую ткань футболки.       От боли и близости, от покорности и беззащитности, по позвоночнику прокатывается волна тяжёлого топящего животного возбуждения, скапливаясь в паху. Руки думают раньше головы, я укладываю её на капот, буквально упирая в себя, чувствуя, как она обвивается ногами в попытке удержаться, поймать равновесие. Возбуждает то, как сейчас она зависима от меня, что я – единственная сейчас её точка опоры. Я не даю ей упасть.       Широкие юбки путаются под руками, слишком много слоёв ткани на теле, слишком много тряпок: выходит неловко, неумело, вымученно, совсем не так как в кино, не как в фантазии, когда платье одним движением задирается к талии. Одежды прогнозируемо много, майская ночёвка в лесу требует подготовки. Продираясь через очередную часть гардероба, хочется тихо материться, шмотки цепляются, мешают, путаются в руках. Когда наконец удаётся добраться до кожи, первые прикосновения обжигают, она холодная, как всегда. Приходится выпустить её из рук на мгновение, чтобы избавиться от стягивающих почти болезненно джинсов и белья.       Я хочу её до одури, до помутнения сознания, до того, что внутри что-то переворачивается, простреливает сквозь позвоночник, отдаваясь прямо в мозг в тот момент, когда вхожу в неё, почти по сухому, балансируя на грани боли, но чувствуя в этот миг невероятно остро, до конвульсий, спазма, прокатывающегося по прессу.       – Чёрт, ты сводишь меня с ума. Что ты со мной делаешь? Ведьма… – прижимая её к капоту, играющему под тяжестью двух тел.       Никак не получается найти устойчивое положение, в котором что-нибудь бы не мешало, но останавливаться не хочется, нет никаких сил прерваться, каждое движение отдаётся в позвоночник смесью из агонии и эйфории. Бампер каждый раз бьёт по ногам, рамка номера впивается в кожу.       – Я не могу ни о чём думать, я постоянно хочу тебя. Ты сводишь меня с ума, снишься по ночам, снится твой запах, твоё тело, то, как ты стонешь. Это сводит с ума, я просыпаюсь по ночам от болезненного стояка после особенно яркого сна… Что ты со мной делаешь. Я могу только думать о том, как поставлю тебя в следующий раз. Я бы запер тебя дома и не выпускал из постели, приковал бы к кровати. У меня, как у подростка, встаёт, когда перед глазами проплывает воспоминание, как ты смотришь снизу вверх с членом во рту, как из уголка губы стекает дорожка. Я столько всего хочу сделать с тобой...       В ответ на каждое слово по её телу проходит пульсация, она пытается что-то контролировать, ловя шаткое равновесие, выгибается, подаётся вперёд, обхватывая ногами плотнее.       Мешает. Раздражает.       Дёргая на себя, я лишаю её лишней точки опоры, подхватывая под полные ягодицы, ноги ложатся на плечи, она замирает на мгновение, пытаясь поймать новую точку баланса, оказываясь полностью в моей власти.       Я вижу, как её накрывает, как она впивается в руку зубами, пытаясь сдержать такие желанные крики, хриплые стоны. Тугие, неподатливые мышцы пульсируют, вместо мягкого привычного скольжения – трение, раздражающе-болезненное, приятно-тянущее, от каждого движения она почти всхлипывает, давясь звуками, мышцы на ногах сокращаются, она тянется, подаётся на меня, стараясь стать ещё ближе. И, наконец, срывается, утопая в накрывающих ощущениях, выгибается почти вырываясь из рук, её пальцы царапают капот, протяжный крик врывается в тишину ночи, улетая к тёмным небесам вместе с искрами костров, заглушает все остальные звуки.       Где-то на фоне раздаются групповые аплодисменты, которых она не слышит, к счастью, слишком погружённая в свои ощущения.       Мда, у тусовки появится новая байка и повод обсудить кого так сладко трахали майской ночью.       Она задыхается, пульсирует изнутри, сжимаясь от каждого следующего движения, уходя глубже в жаркую пелену угасающего оргазма. Я догоняю её в несколько движений, с тихим стоном почти падая сверху, двигаясь глубоко и резко. От силы ощущений зрение слегка плывёт, коленки дрожат, холодный воздух обжигает взрывающиеся лёгкие.       Она буквально стекает с капота, едва стоя на ногах, тяжело дыша, ловит падающие от неудачного движения джинсы. Я вижу, как темнеют её глаза в тот момент, когда от неловкого прикосновения вздрагиваю от прокатывающихся по телу излишне острых ощущений.       Она буквально стекает по телу на землю, не думая ни о платье, ни о приличиях, ни о том, что мы привлекли внимание без вариантов. Что её крик привлёк внимание. Я догадываюсь, кто сможет сложить два и два, но, к счастью, предстоящий глумёж будет в клубе, где все свои.       Влажный поцелуй прямо над лобком заставляет судорожно сжаться руку, оказавшуюся на её плече, и выдохнуть резко сквозь зубы. Заводят не ощущения, уже гаснущие, заводит эта безбашенная вседозволенность, отсутствие тормозов, заводит её полное принятие.       Заводят не губы, влажно скользящие по опадающему, но очень чувствительному стволу, а её хриплое дыхание прямо в пах. Острое ощущение запретности происходящего.       Заводит даже не язык, лёгкими движениями пробирающийся под крайнюю плоть, щекочущий, мягко и нежно ласкающий, а осознание того, что её саму эта ситуация держит на взводе, что ей самой нравится то, что она делает.       До безумия заводит эта сумасшедшая игра в отношения без обязательств, стремительно и как-то без шансов перерастающая в глубокую привязанность. Тягучее, перерастающее в любовь чувство необходимости, желание держать её рядом. Желание оберегать и хранить.       Заводит обречённость и маниакальное желание бороться.       Заводит желание оставить её себе и только себе.