Утопая

      Просыпаюсь утром и с трудом понимаю, где я. Всё тело ломит от вчерашних перфомансов с прыжками через костёр, горло саднит и обложено, голоса почти нет, в глазах песок.       Кровать непривычно узкая, в лицо светит наглый солнечный луч, намекающий на то, что уже около одиннадцати утра или даже позже. Луч скользит по непривычно деревянным стенам, которые я вижу потому, что уснула в линзах.       Лёва сопит в плечо, прижимая к себе так, что дышать тяжеловато. По ощущению я заболеваю. Скакать в мае раздетой было, как всегда, гениальным решением. Матрас непривычно мягкий, от чего мы проваливаемся в какое-то подобие гнезда или ямы. Лёвины волосы щекочут мне ухо. Я осторожно, стараясь не разбудить его, выбираюсь из кровати, оставляя вместо себя свёрнутое одеяло.       Пусть спит.       Лёлю с Лёхой прогнозируемо не видно, но раскиданные по первому этажу шмотки говорят о том, что они вернулись и остаток ночи явно провели бурно. В отличие от нас. Мы успели отличиться на полигоне.       Запоздало накатывает осознание того, что я в очередной раз оказалась звездой праздника. Перед глазами услужливо проскакивают события вчерашнего вечера, и я отмечаю про себя, что секс был очень даже сексом, что телу вполне сыто. О формирующейся блядской привязанности думать не хочется. Правильно говорят, что привычка – вопрос трёх недель. Лёва становится привычкой.       Хоть я и не люблю подобные развлечения на природе. Выросла из этого. Мне бы тёплую постель и горячую воду…       Дача у Лёли и Лёхи, вернее кого-то из их родителей, на удивление светлая и приличная. Никакого сортира на улице и душа-лейки. Горячая вода, нормальная сантехника, не дача – загородный дом, уютный и современный.       На кухне обнаруживаются продукты, ребята явно рассчитывают на шашлык вечером, но мясо замариновать не озаботились, а потому после душа я планирую погрузиться в привычную рутину готовки.       Но кофе на первом месте.       Среди привезённого обнаруживается пакетик неплохих зёрен, и я позволяю себе минутку откровенного гедонизма: варю кофе со жжёным сахаром и специями, набор неуловимо напоминает тот, что варил мне утром Вадим. Забавно думать о мужчине утром, когда совершенно беззастенчиво трахалась на капоте на улице с другим. Мда…       Я гоню от себя мысли о Вадиме, готовлю завтрак на всех, хотя когда эти все встанут, пока не понятно. Мысли уходят нехотя, то и дело подбрасывая то тут, то там отблески льдисто-зелёных глаз, запах смеси из пряностей, мимолётное ощущение солнца на коже от которого расходятся искорки. Почти как от его прикосновений.       Не хочется думать о том, что я привязываюсь к Лёве, но хочу Вадима. О том, что где-то внутри всё ещё живёт одержимость Сашей. Я хочу Вадима и понимаю это. Хочу, как наваждение, как билет в несбыточную сладкую сказку, где я в кои-то веки окажусь принцессой, а не служанкой.       Медитация на кухне заглушает мысли. Действия, выверенные до автоматизма: поточить ножи, которые у Лёли с Лёхой вечно тупые, хотя бы пару камней для заточки и мусат они завели по моей просьбе. И то хлеб.       Я нарезаю лук. Мелко для маринада, присыпаю его солью, оставляя давать сок. Линзы здесь – секретное оружие, не позволяющее рыдать в три ручья. Мешаю с кефиром немного томатной пасты и добавляю самый обычный набор специй – черный и красный перец, немного сахара и чеснока, нарезаю кубиками мясо. Смешиваю всё в большой кастрюле и оставляю мариноваться. Отдельно готовлю лук колечками, заливая уксусом, солью с сахаром, чтобы получить тот самый вкус из детства, когда мясо вечно мариновали именно такой смесью.       И внезапно для себя берусь за выпечку.       Руки и голову требуется чем-то занять. Возня с тестом непривычно успокаивает. Находится варенье на пирог – брусничное и клюквенное. Я прикидываю количество получившегося теста и понимаю, что размахнулась, как всегда, на роту солдат. А потому готовлю «пустую» начинку из риса, яиц, каких-то рыбных консервов и только-только пробившегося свежего зелёного лука.       Где-то в районе двух дня Лёля застаёт меня на кухне за варкой супа, перепачканную мукой и медитирующую над шестью поднимающимися пирогами. Седьмой стоит в духовке.       Лёля принюхивается, и я вижу, как широко раскрываются её глаза.       – Пахнет умопомрачительно. Ир, научи меня готовить, а? Ты умеешь из всякой фигни сотворить что-то божественное. А я могу сварить сосиски и пельмени, ну и макароны.       Я смеюсь. Умение готовить не сделало меня счастливой, оно, по большому счёту, появилось от безысходности и жизненной необходимости. Хотя мужики любят меня за это. Вернее, любят вкусно пожрать, и чтобы не готовить.       – Кофе хочешь? Я сварю.       – Давай. С чем пироги?       – С чем нашла. Ты сможешь все выходные не готовить. Часть можно будет просто заморозить и греть в микроволновке. Я сварила тебе кастрюлю щей, замариновала мясо на ужин. Останется только овощи порезать. У нас есть завтрак, обед и ужин.       – Во сколько ты проснулась, что столько успела? – Лёля потягивает ароматный кофе, сваренный за время нашего разговора. Сладкий и горький одновременно. Пряный. Кофе, как его готовит Вадим.       – Часа три-четыре назад.       – Чья машина во дворе? Мы вчера чуть не поцарапали от неожиданности.       – Ммм… я вас познакомлю с владельцем, когда он проснётся.       – Чтобы он и Лёха проснулись, надо просто двери на кухню открыть, – хохочет Лёля. Она не сомневается, что я приехала в гости с мужчиной. Хоть и не предупредила. Лёля вообще редко в чём-то сомневается и, хотя я дружу с Лёхой, а не с ней, её простота подхода к жизни мне импонирует, я понимаю, что нашёл в этой красотке Лёха, помимо милого личика.       Я задумываюсь над чашкой кофе, отворачиваясь к окну, погружаясь в себя, обдумывая планы на праздники. Я планировала закончить диплом, надо дошить костюм, надо разобраться с госэкзаменами, надо-надо-надо…       Надо, наконец, открыть ящик Пандоры, поняв, что оставил Миша в банковской ячейке, вернее, оставил, скорее всего, его отец. Раз уж Стасов вспомнил о моём существовании.       Мысль о Мише пугает. Я не хочу снова погружаться в тот мир, оставленный позади, в другой жизни, как мне казалось, но, похоже, он хочет погрузиться в меня. Своеобразное такое ментальное изнасилование.       Я не сомневаюсь в том, что меня снесут с доски, как ненужную шахматную фигуру.       Ворох мыслей кружится в голове, врываясь в первое майское утро. Лёля разорвала мою кулинарную медитацию, вернув к реальности, позволив снова пробраться в голову мыслям.       Я ухожу в эти мысли, как в омут, ныряя глубоко, пытаясь что-то планировать. Но получается только предсказать момент, когда надо выключить готовый уже суп и достать пирог из духовки.       Я устала. Не физически, морально. Слишком много событий закрутилось в тугой клубок за критически маленький промежуток времени. И гложет предчувствие какой-то грядущей жопы, потому что всё слишком хорошо. Слишком спокойно. Так просто не бывает. Не со мной. Сладкий роман, привязывающийся явно Лёва, такой послушно-сахарный, осторожно-внимательный, властно-подавляющий когда надо.       Мы привязываемся друг к другу невидимой нитью, сплетаемся, погружаемся друг в друга. У меня так обычно начинается любовь – не с внезапной искры, а именно с этого ощущения принятия. Я привыкаю к его наличию в своей жизни, пускаю глубже, намерено не хочу знать о нём ничего лишнего, но по крупицам всё равно узнаю. И раскрываюсь в ответ сама. Я хочу просто немного пожить в покое. В ощущении замершего существования, разобраться в себе без экшена и надрыва, без вечной гонки. Без попыток срочно что-то исправить. Без необходимости бежать и спасаться.       Ага, сейчас. Я слишком много хочу. Даже знаю об этом. У меня есть пауза длиной в десять дней, а после них время снова понесётся вскачь. Сейчас же я могу позволить себе застрять, как та стрекоза в янтаре.       Я механически меняю пироги местами, смазываю маслом хрустящее, пахнущее умопомрачительно тесто и накрываю калькой и полотенцем. Ставлю следующий, кормлю Лёлю завтраком.       Духовка маленькая, всего на один противень, печь мне до второго пришествия. Но как-то всё равно.       Я вообще не замечаю, как Лёля уходит, не сумев меня разговорить, я слишком сильно в себе. Я закрутилась в успокаивающей бытовой суете, погружаясь в себя. В тишину уже не утра, дня.       Пока неожиданно меня со спины не выдёргивают из этого состояния тёплые руки. Лёва обнимает нежно, обвивается вокруг, прижимается. Взъерошенный со сна, мягкий, уютный, пахнущий солнцем, лесом и немного потом, в мятой вчерашней футболке и джинсах без ремня, опустившихся ниже выступающих тазовых косточек. Целует над ухом, втягивает в себя запах с волос и спрашивает:       – Что на завтрак?       – Скорее уже на обед, – я откидываюсь на него, погружаясь в его запах и тепло рук. Мне сейчас невероятно уютно, в этом мягком солнечном свете, в тепле кухни, в ароматах вкусной еды, в состоянии дома.       Лёвины губы скользят вдоль скулы, он прижимается колючей щекой. Нежный, ласковый, уютный, домашний. Мне хорошо рядом с ним, спокойно и как-то аномально тихо. Демоны притихают, засыпают, уходят в тень, боясь состояния защищённости.       Я ухожу с головой в уютные дела: кормлю Лёву завтраком, переставляю очередной противень, не успеваю дать Лёве по рукам в тот момент, когда он отламывает кусок, обжигаясь горячим тестом и рассыпая начинку по столу.       Он ловит меня, сажает на колени, щекочет, целует и это ощущается так правильно и точно, так комфортно. Так по-домашнему.       И именно в таком виде нас застаёт Лёха. Насупившийся и зевающий, слегка охуевающий от увиденного. Следом за Лёхой в кухню приходит и Лёля, я знакомлю всех, и, Лёва с Лёхой быстро находят общие темы для разговора, выясняя, что оба технари в смежных направлениях. За очередной чашкой сваренного мной кофе, поглощая выпечку они уходят в какие-то свои дебри, которые нам с Лёлей мало понятны и не сильно интересны. Я понимаю где-то одно слово из трёх, Лёля, боюсь, и того меньше.       – А он ничего так… Вы давно вместе?       – Около месяца.       Лёля улыбается, глядя то на меня, то на Лёву, словно что-то знает или о чём-то догадывается.       Вечереет по-весеннему стремительно, я заканчиваю, наконец, с пирогами, мальчишки на улице собирают мангал, насаживают мясо на шампуры, шумно о чём-то спорят, а по двору расползается умопомрачительный запах костра и жаренного мяса.       Всё это ощущается простым, бытовым и уютным, в противовес вечному надлому и страстям, кипящим в большом городе.       Весь этот день словно вырван из моего привычного надтреснутого, надломленного существования. Он аномально нормален.       Мы возимся с мангалом, греемся у огня, я кормлю Лёву с рук, сидя у него на коленях, потому что он не хочет меня отпускать даже на мгновение. Он рассказывает ребятам о «Клине», зовёт на «Выборгский замок» на нашу (теперь нашу) стоянку, обещает Лёхе выдать запасной бугурто-оптимизированный комплект доспехов и дать помахать дубиной в строю, получить удовольствие.       Лёхины глаза загораются в предвкушении, несмотря на бурчание Лёли. Мне смешно и страшно: поймать в мясорубке пару гематом или сломанные рёбра без базовых навыков элементарно.       Но мальчишки есть мальчишки, не зависимо от возраста. Колюще-режущие игрушки и машинки никогда не потеряют актуальности.

***

      Этой ночью я осознаю, что мы первый раз не просто трахаемся, мы занимаемся любовью. Утопая во вздохах друг друга, глотая дыхание, погружаясь в ощущения, в вязкое безумие весенней ночи.       Мы первый раз по-настоящему изучаем друг друга, не пропуская ни одного сантиметра кожи. Соприкасаемся, трёмся, растекаемся в ощущениях, запахах и вкусах. Тонем в неге, ласке и чувственном восприятии. Дышим друг другом.       Скользят по коже влажными дорожками язык и губы, я нахожу новые чувствительные местечки на его телу. Покусываю мочку уха, провожу влажно по контурам раковины, ввинчиваюсь языком внутрь, опускаясь по шее к ключицам, широким мазком проходясь по чуть выступающему кадыку, задерживаясь в яремной впадинке.       Мне нравится ласкать его, нравится слышать, как он дышит то чуть медленнее, то чуть быстрее, как то и дело тихо стонет, как вздрагивает, как сокращаются и подрагивают мышцы под руками. Мне нравится его вкус на губах, нравится находить новые чувствительные точки: на лодыжках, под коленкой, на спине, на внутренней стороне бедра.       Просто нравится эта чувственная игра, изматывающая, но такая сладкая, растянутая по времени прелюдия с тихими вздохами и стонами, со сладким тягучим погружением в ощущения друг в друга. Своеобразная медитация, в которой участвует всё тело. Нравится чувствовать, как скользят по его коже напряженные соски, как ощущаются на губах капельки его пота, нравится тереться о него большой кошкой, метя собственным запахом.       Мне нравится чувствовать, как перекатываются под пальцами упругие мышцы, не сухие или гипертрофированные, но чётко проступающие на светлой коже.       Мне нравится то, как воздух вокруг нас, кажется, становится вязким от обоюдного желания. Оно потрескивает, наполняет пространство искорками, особенной атмосферой, висящей вокруг нас, тем, как постепенно растёт вокруг температура, как градус обоюдного желания повышается. Я хочу его внутри, но готова оттягивать этот момент просто наслаждаясь этими медленными, выматывающими ласками, томными прикосновениями. Нам не нужны слова, чтобы понимать друг друга сейчас, нами руководит инстинкт и желание. Мы сонастраиваемся сейчас окончательно, ловя мистический единый ритм: в касаниях, вздохах, в синхронизирующемся ритме дыхания, ловя импульсы и считывая желания друг друга, произносимые без слов, только языком тела.       Мне нравится, что он не скрывает своих реакций, не пытается сдерживаться, как показывает мне, то прогибаясь и подставляясь, то тихими стонами или хриплыми вздохами, как ему хорошо. Я любуюсь им: тем, как глаза становятся все больше похожи на штормовое море; тем, как отблески света отражаются в волосах; тем, как припухают искусанные губы, наливаясь кровью и становясь болезненно-чувствительными. Я тону в этом штормовом море, которое готово вот-вот взорваться, сметая всё на своём пути.       Мне нравится ощущение того, что он тоже хочет меня откровенно и неприкрыто. Я чувствую это, дразня лёгкими касаниями то и дело задевая сознательно игнорируемый член, который пачкает мою кожу сочащейся смазкой, оставляющей на коже влажные липкие следы.       От того как он стонет, когда я первый раз касаюсь головки губами, почти закладывает уши. Я только дразню, давая чувствительной коже скользить по ребристому нёбу, наслаждаясь тем, как солоноватая смазка обволакивает рецепторы. Выпуская и вылизывая, как эскимо, задерживаясь на чувствительных точках, следуя за рисунком вен, проступающих на напряженной плоти.       Я погружаюсь в эту чувственную игру, заводящую меня ещё сильнее, хотя кажется от напряженного желания уже пульсирует всё тело и, погружённая в свои отголоски его ощущений не замечаю, как оказываюсь на спине с заломленными за голову руками, придавленная его весом и распластанная по кровати, утопая в чересчур мягком матрасе.       – Моя очередь, – раздаётся над ухом тихое. Я чувствую, как растягиваются в улыбке припухшие губы, как язык скользит по контуру раковины, задевает серёжку на мочке, как о петельку легонько бьются зубы.       Влажное дыхание вместе с дорожкой поцелуев спускается по шее, заканчиваясь едва ощутимым укусом куда-то в районе ключицы, от которого меня буквально выгибает, заставляя сорваться к чёрту дыхание.       Как Лёва смеётся, я чувствую кожей. Он выстраивает цепочку из лёгких укусов к груди, задевая зубами напряженный сосок, а потом влажно обводя его языком, задерживаясь на груди надолго, умудряясь накрыть целиком и медленно круговыми движениями разминая, надавливая ощутимо, но так приятно, проходясь по тому месту, где обычно врезаются «кости» белья и одновременно не открываясь от соска, перекатывая его языком, легонько дуя, так что от движения воздуха он сокращается почти до боли и снова накрывая горячим ртом.       Наша игра – сладкая изматывающая пытка удовольствием, прелюдия, растягивающаяся бесконечно, уводящая градус возбуждения за грань разумного, заставляющая кожу стать гиперчувствительной, экстремально чувственной.       Лёва изучает меня также, как и я его, не пропуская ни одного сантиметра кожи. Мы сплетаемся в этих жарких ласках, проникаем друг в друга. Губы ласкают: тёплые, влажные, нежные, чувственные, трепетные до боли, без попыток клеймить, без ярости и сопротивления, без попыток завоевать и присвоить; ласкают как что-то трепетное, вылизывают кожу как изысканное, невероятно вкусное лакомство, забираясь в каждый чувствительный уголок: к венам на запястье, к косточкам на лодыжках, проходясь языком по подъёму, находя чувствительные точки на позвоночнике. Он гладит, трётся кожей, скользят по телу руки, надавливая, заставляя напрягаться и расслабляться мышцы. Заставляя таять под ним во влажном жарком пожаре.       Я чувствую каждый сантиметр его тела, когда он своим весом вжимает меня в кровать и это так правильно, так остро, так сладко вот так принадлежать, когда вот так поклоняются. Эти ласки – дурман, вязкий наркотик, терпкий, сладкий, обволакивающий, погружающий в горячее влажное нечто, это пытка и благословение, это где-то между небесами и самым жарким адским костром.       – Лёва, я хочу тебя внутри, – срывается с губ само, – пожалуйста… – голос почти хнычущий, горло пересохло, вся влага ушла в море между бёдер. Низ живота тянет, мучает ноющее ощущение пустоты внутри, пустоты, которую может заполнить сейчас только он. Стенки ощущаются напряженными, почти болезненно и сладко, предвкушающе чувствительными.       – Рано, – он дразнит и дразнит, топя в себе, плавя в нестерпимом уже желании, окружая собой, погружая в ощущения так глубоко, что кажется уже и не вынырнуть.       – Я хочу, чтобы ты кончила в тот момент, когда я в тебя войду, – слова растекаются по позвоночнику толпой мурашек предвкушения, он смотрит в глаза не отрываясь. В серых, почти черных в свете луны зрачках плещется бушующее море, буквально поглощая меня, топя в себе.       И вот так, смотря в глаза, смакуя мои реакции, купаясь в них он входит пальцами, задевая болезненно-напряженный клитор, безошибочно находя точку внутри и толкаясь в неё кончиками пальцев, заставляя мышцы сжаться и запульсировать вокруг руки, продолжающей сладкую пытку.       Меня топит в резких, на грани боли, ощущениях, топит в горячем шёпоте, в так откровенно наслаждающемся моими реакциями взгляде.       Он же продолжает двигать пальцами, каждый раз безошибочно раздражая нужную точку внутри, раз за разом заставляя срываться с губ стоны, заставляя выгибаться навстречу, заходясь в ощущениях.       Он удерживает меня на месте, не давая убегать от вонзающейся руки, от на грани острых ощущений, заставляющих подрагивать крупной дрожью.       – Ты такая красивая сейчас, – шёпот обжигает ухо вместе с дыханием, – такая естественная, – скользят губы по скулам, он прижимается кожа к коже к щеке, немного царапая проступившей щетиной, ловит губами капельку пота, сбегающую по шее, и впивается очередным глубоким поцелуем, проникая в рот языком, слегка покусывая. Я понимаю, что сейчас точно не звезда: с рассыпавшимися по подушке спутавшимися влажными волосами, вспотевшая, растрёпанная, с раскинутыми развратно-пошло ногами, недостижимо далёкая от идеала.       Я наблюдаю за ним сквозь ресницы, захлёбываясь в эмоциях, наблюдаю за тем, как он наслаждается своей мнимой властью, за тем, как его поглощает, сжигает такая же, как и меня, животная страсть, которую он так старательно пытается контролировать. Он ловит ртом мои стоны, продолжая медленное, сводящее с ума, движение пальцами внутри.       Меня тонким слоем размазывает по пропитавшейся удовольствием реальности. Я вот-вот готова сорваться, заставив его действовать быстрее и агрессивнее, заставить его дать, наконец, такую желанно-мучительную уже, разрядку. Эта ночь становится для меня блядским открытием: мы не делаем ничего особенного, всё это уже происходило с нами, наши действия стары как мир, пошлы и изучены под микроскопом. Но для нас они становятся мистерией на двоих. Мы тонем друг в друге, сходим с ума, теряем цивилизованный вид, скатываясь к первобытности, к обоюдному безумию.       Я теряю нить времени, уходя в болезненно-сладкую патоку, почти не замечаю, как вжимая во влажные уже простыни, держа за руки, но не фиксируя, а лишь усиливая ощущения, буквально пришпиливая как бабочку, Лёва входит.       И меня накрывает. Тело скручивает судорогой в тот момент, когда разматывается стремительно туго-натянутая пружина внутри, заставляя заходиться криком, который он ловит ртом, заглушая поцелуем. Эмоций слишком много, они рвутся наружу сквозь поры кожи, заставляют дрожать крупной дрожью, задыхаться и таять, растекаться лужицей по кровати.       Лёва ловит ритм, окуная нас обоих в странный транс, удерживающий меня в неугасающем состоянии оргазма, когда прикосновения на грани, ещё немного и будет слишком остро. Кожа словно одна эрогенная зона, каждое прикосновение, которых сейчас слишком много, отдаётся в теле спазмом или новой волной пульсации.       Мы мокрые, как две мыши. В комнате невероятно жарко, как в адском пекле, любое движение воздуха ощущается, как желанное, способное хоть немного приглушить этот жар, текущий изнутри и снаружи.       Я почти теряю сознание в тот момент, когда он кончает. Меня накрывает его оргазмом так, что закатываются глаза. Он дрожит, дышит неровно и смотрит в глаза, пронзая насквозь, отпуская руки и почти падая сверху, придавливая своим весом к матрасу.       Я провожу вдоль позвоночника от лопаток вниз, к копчику в ласкающем движении, чувствуя, как подрагивают мышцы под руками. Слушаю, как он дышит резко, со свистом втягивая воздух, в котором почти не осталось кислорода. Блуждаю руками там, куда могу дотянуться, зарываюсь пальцами в мокрые волосы на макушке, массируя затылок.       Я наслаждаюсь этим состоянием – он мой сейчас, я его. Мы смешиваемся в темноте этой ночи, пропитываемся друг другом, открываемся, формируем что-то общее, формируем, чёрт её дери, общую Вселенную, свой маленький мир на двоих. Я любуюсь им, таким растрёпанным и расслабленным, усталым и довольным, плавающим в посторгазменном спокойствии.       – Ты сводишь меня с ума, ведьма. Что же ты со мной делаешь…