Утопая

Я прикасаюсь к тебе через тысячи слов

Я проникаю в тебя через тысячи снов

Я загадал для тебя всё, что хочешь сама

Мы медленно, медленно, медленно сходим с ума

MishRooms. Пьяные драконы

***

      Мы возвращаемся в город, имея около суток выходных в запасе. На работу официально только послезавтра.       Лёха с Лёвой обмениваются контактами оставшиеся довольными друг другом. Судя по тому, что в ход идут номера аськи, своё общение они серьёзно собираются продолжить. Для меня их разговор также понятен, как старая шутка с Башорга про «пропатчить KDE2 под FreeBSD», но у них, похоже, хватает общих интересов. Колет лёгкая ревность: Лёха всё-таки мой друг, из немногих сравнительно близких.       Мы выезжаем, выпутываясь из клубка разбитых просёлочных дорог, медленно ползя сквозь разбитое шоссе, окружённое карельским лесом.       «Скандинавия» пуста непривычно, вечно в дорожных работах, она ложится под колёса серой асфальтовой лентой. Дорога до Сестрорецка пролетает за тихой музыкой и сонным ощущением вялотекущей жизни. Я вижу, как руки Лёвы напрягаются при въезде в пригород. Где-то тут живут его родители. Что-то не то с его ночным приездом, но докапываться и пытать его не хочется. Это не моё дело, я старательно убеждаю себя в этом. Я всеми силами пытаюсь замедлить наше сближение, не привязаться к нему сильно, но проигрываю в борьбе с собой.       Меня дёргает, так же, как и его, но в Лисьем Носу, когда мы проезжаем мимо поворота к дому Стасова. По позвоночнику бегут противные мурашки, руки непроизвольно сжимаются в кулаки, костяшки белеют от напряжения, подкатывает к горлу беспомощность, топит бессильная злость. Чёртов Стасов, гори он синим пламенем!       Лёва явно хочет мне что-то сказать, но молчит, замечая напряжение. Машина катится дальше, приближая нас к городу, к мостам и Неве, к серо-розовому миру родного холодного камня.       Мы проезжаем где-то половину оставшейся дороги, когда он, наконец, решается.       – Кофе хочешь? – притормаживает рядом с МакКафе, не спрашивая, скорее утверждая, паркуется, выскакивает из машины до того момента, как я успеваю очнуться из сонной дорожной медитации и начать отказываться. Возвращается, отдавая мне обжигающе-горячий латте, от которого пахнет карамелью.       – Ир… – начинает он осторожно, – останься у меня до конца выходных. От меня к библиотеке ближе, меньше времени будешь тратить на дорогу. Я всё равно работаю между праздниками и не буду отвлекать тебя, оставлю запасной комплект ключей, чтобы ты могла приходить и уходить без меня. А ты будешь меня кормить…       Всё так логично-обтекаемо, что почти смешно. Манипуляция такая простая и неприкрытая, вызывает не злость, улыбку. Так рационально-буднично, словно он не хочет, чтобы я прожила у него больше недели, а зовёт меня в гости на кофе и потрахаться. Я ловлю себя на том, что что-то поменялось за прошедшие дни, он пытается привязать меня к себе агрессивнее, ярче проявляется его собственническая натура в малозаметных мелочах: показных объятиях и поцелуях, в мелких действиях, стремлении держать меня рядом, в стремлении заявить свои права на меня всем и каждому. Я пока не могу понять мне это нравится или раздражает.       Я пытаюсь найти причину для отказа этому очень логичному (и соблазнительному) предложению. Почему мне не стоит ехать к нему, а уж тем более оставаться? Мозг отказывается формулировать внятный ответ, я слишком расслаблена после поездки на природу и того уюта, что был там, вне холодного города.       Проблема в том, что отказываться мне не хочется. Маленький отпуск, отдых от родителей, от вечно недовольного отца и любопытной матери выглядит так заманчиво. Чуть больше недели покоя и сонной заботы. Я – хорошая девочка, я же заслужила, да? Я, мать его, могу позволить себе небольшой отпуск? Блядский выдох. Без осуждений и стресса. Без попыток загнать себя в рамки. Без необходимости вежливо улыбаться и притворяться. Мне хочется продлить этот момент покоя. И почувствовать ощущение дома, где не осуждают, не пытаются наказать за существование, за то, что однажды выжила. Блядские взрослые игры. Я хочу просто жить, можно я буду просто жить, пожалуйста?       Лёва нервничает. Так забавно и неприкрыто. В глазах столько надежды, столько ожидания. Ему так хочется привязать меня к себе, а я никак не могу понять, что в нём взыграло, в бабнике и любимце женщин, который ни с кем не задерживался дольше, чем на пару недель. Что он хочет доказать что-то. Кому? Мне? Или себе? Я держу паузу. Наблюдаю за ним. Изучаю. Хочется и страшно поверить в то, что всё может сложиться. Что это может стать моей счастливой историей. Моим блядским шансом на кусочек мифического счастья. Должно же быть у суки-Судьбы для меня хоть немного справедливости, а? Хоть капельку.       Я смотрю на него поверх обжигающе-горячего стакана с латте. Смешно и немного грустно: я всё ещё пытаюсь найти в его действиях привычное двойное дно, привычную подставу. Всё никак не могу привыкнуть к тому, что может быть вот так честно.       – Надо будет к родителям заехать. Кинуть костюмы и взять что-то цивиловое, в чём можно выйти в люди. Ноут опять же и мои записи по диплому, – руки сами собой тянутся в сумочку за блистером с таблетками, привычно пересчитывая оставшиеся драже. Жизнь, подчинённая ритму, поддержание желанной иллюзии контроля. В голове уже формируется список того, что надо взять с собой, сами собой придумываются отмазки для родителей. Хотелось бы, чтобы их не было дома и можно было бы оставить записку. Мечты-мечты. По любому придётся объясняться. Будем надеяться, что у отца хватит мозгов не попытаться спустить Лёву с лестницы. В конце концов, я уже взрослая девочка и могу позволить себе не ночевать дома. Самым простым способом будет не брать Лёву с собой в квартиру.       – Ты согласна? – от его резкого движения я чуть не оказываюсь вся в сладком кофе.       – Тебе откажешь… – он выглядит таким счастливым и довольным, что где-то внутри растекается тепло. Я всё-таки люблю делать людей счастливыми больше, чем ощущать это чувство сама. Мне нравится быть доброй феей. Мы притираемся друг к другу, сглаживаем углы, находим точки соприкосновения. Мне нравится оставаться рядом с ним, хотя и самой себе страшно в этом признаться.       Мы плавно движемся по набережным, преодолевая полупустой город насквозь. В коричневато-зелёной, ещё переполненной после половодья Неве отражается полуденное солнце, тёплыми золотыми бликами скользящее по коже. Я нежусь в этом непривычном тепле. В машине тихо, слышно только музыку и наше дыхание, спокойное моё и чуть нервно-возбуждённое Лёвино.       – Кончай нервничать, я уже согласилась. Ты же знаешь, я не меняю своих решений спонтанно, – осторожно забираюсь ему в волосы, перебирая короткие пряди на затылке. Лёва щурится и только не мурлыкает, как большой сытый кот.

***

      Я вернулась из библиотеки в Лёвину квартиру.       Странное ощущение – возвращаться домой к мужчине, не к родителям, не к друзьям, к мужчине, который доверил своё личное пространство. Не приходить вместе, когда тебя приглашают, а именно самой приходить в чужое личное пространство.       Присматривая за готовящейся едой, вношу правки, появившиеся после встречи с научными руководителями, признавшими диплом практически готовым. Я хочу волевым усилием закончить этот проклятый труд века и освободить своё время. Вторая предзащита в конце мая, до неё ещё надо отдать диплом на проверку кафедре русского. ГОСТ на оформление документов, кажется, будет сниться мне в кошмарах – большая часть правок связана именно с ним. Дальше останется финальный аккорд – переплёт и защита, назначенная на середину июня. Это если забыть о ГОСах, которые судя по слухам и многозначительным взглядам на кафедре не станут проблемой. Меня не сильно волнует оценка за диплом, красный всё равно не светит, учиться было слишком скучно, работа сожрала большую часть моего времени.       Я ловлю какое-то медитативное состояние: мне приятно готовить для мужчины, который должен вернуться домой через несколько часов, чашка подстывшего кофе бередит рецепторы запахом специй, ноутбук тихо шуршит вентилятором. Я ощущаю привычное одиночество, но оно не давит, скорее ощущается уютным, я словно нашла точку баланса.       Погруженная в себя и работу, я слышу, как щёлкает замок и хлопает дверь где-то на грани восприятия. Звук заставляет подобраться и бросить взгляд на часы: для Лёвы рано, он не появится раньше семи вечера, у него сегодня какое-то совещание. Но дверь открыта ключом, а значит это кто-то, кто имеет право тут находится. Я подбираюсь внутренне, смахиваю несуществующие пылинки с футболки и выхожу в коридор.       – Здравствуйте, Ирина, – раздаётся женский голос.       Я слепну на мгновение, не видя собеседницу – в кухне царил полумрак, коридор ярко освещён. Лампы бликуют от кромки стёкол очков, глаза фокусируются не сразу. Голос кажется смутно знакомым. Гостья по-хозяйски вешает пальто и сбрасывает обувь, поворачивается ко мне лицом.       – Здравствуйте, Анна Владимировна, – я с трудом сглатываю ставшую комом в горле слюну, понимая, что прошлое поймало меня в ловушку.       В пятимиллионном городе я выиграла в блядскую лотерею. Она постарела, как и Стасов, но не утратила своего лоска, разве что стала выглядеть ещё более хрупкой. Если не знать, кто стоит за её спиной, может показаться что пред вами профессор какого-нибудь престижного университета, а не серый кардинал, у которого по струнке ходил не только муж, но многие другие обличённые властью. Я знаю о ней во многом со слов Миши и отрывкам услышанном во время крупных встреч с уважаемыми людьми, как отец любил называть пьянки с блядями. Анну Владимировну Волкову боялись совсем не из-за мужа. Волков-старший существенная фигура на поле, но она… она та, кто его таким сделала. Шантажом, подкупами, рейдерскими захватами, кто-то говорил, что и заказными убийствами. Кроме общего страха и уважения я немного знаю о ней точно.       Серые Лёвины глаза смотрят на меня с её лица. Она точно знает, что связывает меня и её сына. Я догадываюсь, почти уверена, что то, что Лёва приехал на Белтейн, хотя и не собирался и её сегодняшний визит связаны. Я просто пока не понимаю как.       – Ирина, нам предстоит серьёзный разговор. Собирайтесь, прокатимся кое-куда.       У меня нет права на отказ. Я поднимаю на неё глаза, смотрю на часы и ухожу переодеваться. Джинса в кои-то веки неприятно царапает кожу, а привычные вещи кажутся излишне простыми на её фоне. Я захожу на кухню, чтобы закрыть ноутбук и выключить еду – она дойдёт без меня и встречаю её там. Она совершенно не боясь посадить пятно от борща на дорогой блузке помешивает суп в кастрюле принюхиваясь.       – Вы унаследовали талант вашей матери, Ирина, – раздаётся почти одобряющее.       Я понимаю, что она уже исследовала холодильник, по-матерински волнуясь о судьбе Лёвиного желудка. Тут мне стыдиться нечего: в холодильнике остатки жаркого из мяса с овощами, посолена рыба, да и вообще обычный семейный набор продуктов: молоко, мясо, яйца, овощи. Интересно, все его пассии проходили такую инспекцию, или я избранная?       – Удовлетворены увиденным, Анна Владимировна? – я защищаюсь, но ничего не могу с собой поделать.       – Однозначно, вас можно назвать лучшим, что случалось со Львом за последние пять лет.       Похвала неожиданна. Я поднимаю брови удивлённо:       – Однако?       – Узнаете чуть позже.       Предчувствие меня не обмануло. Слишком спокойным было моё существование. Вот она пришедшая жопа в лице Волковой. Я, в принципе, понимаю, чем закончится наш с ней разговор. Осталось узнать причину, если она соблаговолит мне об этом поведать.       – Вы готовы? – она выключает огонь и прикрывает кастрюлю крышкой. Простые бытовые действия в её исполнении кажутся аномальными. Они буквально рвут сознание.       Волкова даже не смотрит на меня, просто проходит в коридор и молча одевается. Слегка неодобрительно смотрит на то, как я сую ноги в кроссовки и накидываю куртку. По сравнению с её элегантностью я ближе к селянке, хотя моя одежда проста и функциональна. Хочется бросить что-то типа «ну не вышло из меня леди», но я сдерживаюсь, не разрывая тишину.       Внизу нас ждёт маленькое японское купе. Я, честно говоря, ждала чего-то существенно более пафосного, как минимум шофёра. Но она спокойно садится за руль маленькой женской машинки сама, выруливает со двора и по направлению движения я уже понимаю, куда меня везут.       – Можем остановится у цветочного? Я быстро.       Она не выказывает удивления. Просто останавливается на углу, игнорируя правила парковки. Я мимолётом замечаю иронию: рядом раскрашенные витрины свадебного салона. В цветочном я выбираю восемь длинных лилий-регалий, размышляя брать ли девятую, до годовщины ещё чуть меньше полугода. Волкова смотрит на меня и тут её брови как раз ползут вверх, я вижу её глазах аномальное понимание. Сама она берет букет голубых гортензий незнамо как оказавшихся в заштатном цветочном.       Мы молча выходим из магазина, садимся в машину и также молча доезжаем до кладбища. Внутри всё немеет, я не люблю приезжать сюда, это место моего первого серьёзного краха. Я старательно пытаюсь забыть ту свою жизнь, но вот, восемь лет спустя она нагоняет. Путь к Мишиной могиле недолог, череда привычных аллей проходит на автомате. Я бываю тут два раза в год, но, кажется, никогда не забуду дорогу.       Следующие действия проходят словно в полусне: я кладу цветы на скамейку, смахиваю листву с плиты, смотрю на то, как потемнела латунь на табличке… «…А где-то тебя уже нет…» – я помню гравировку, я сама заказала её. Эти строчки со мной уже много лет.       Артемьевы, старший и младший, смотрят на меня с овальных фотографий. Я ловлю себя на мысли, что совсем не помню Мишу в жизни, от него осталась лишь череда беззвучных картинок. Я не помню его смех или голос, улыбку. Зато как вчера помню его смерть. Я касаюсь щеки, ощущая то самое последнее фантомное касание. Я не помню его живым, только умирающим. Холодный розовый гранит могильной плиты буквально манит меня, и, наплевав на Волкову, я следую своему привычному ритуалу: опускаюсь на колени и касаюсь лбом памятника. Меня не заботит ни её взгляд, ни то, что в джинсы вписывается вода с грязью. Я касаюсь кончиками пальцев уголка губ на снимке и закрываю глаза, пытаясь вспомнить его живым. С каждым прожитым годом это даётся всё сложнее. Он словно блекнет в воспоминаниях, стираются краски. Любила ли я его? Вряд ли. Скорее была по-детски привязана. Была бы счастлива с ним? Наверное. У меня нет ответа на этот вопрос. Меня лишили его.       Я завершаю свою медитацию, поднимаюсь с колен, прощаясь касаюсь снимка ещё раз, ставлю цветы в воду – ночью был дождь и вазы полны воды.       И поворачиваюсь к Волковой. Её букет стоит в вазе Артемьева-старшего. Их что-то связывало, весь этот блядский круг уважаемых людей что-то связывает, и меня сейчас настигают последствия этой связи. Я жива не благодаря, а скорее вопреки.       – О чем вы хотели со мной поговорить, Анна Владимировна? Вы ведь не просто так привели меня сюда? – я не даю себе права на рефлексию. Миша мёртв, но я жива и не собираюсь умирать просто так. Я почти знаю, о чем сейчас будет разговор. Мне нужно только подтверждение.       – Ирина, вы проницательны. Вы ведь уже всё поняли, не так ли?       – Анна Владимировна, скажите прямо. Хватит этого пошлого политеса. Вы хотите сообщить мне, что я Лёве не пара, не так ли? И что я должна разорвать с ним отношения сама, не упоминая вас. Просто потому, что я дочь неудачника-Слуцкого и ношу его фамилию. Или причина в том, что я бывшая невеста Артемьева? В вашем кругу не принято подбирать б/у товар. Успокойтесь, я не собираюсь за вашего сына замуж, нас связывают чисто деловые отношения, – лукавлю, мы с Левой стремительно выходим за рамки уговора, но ей об этом знать не обязательно.       – А вы уверены, что Лев считает также? – чёрт похоже Лёва умудрился сказать матери что-то, что заставило её пойти в атаку.       – Если он что-то считает, то не сообщил мне об этом. Я никак не держу вашего сына и не ограничиваю. Нас связывает исключительно вполне приличный секс.       – Избавьте меня от подробностей, так глубоко в личную жизнь сына я погружаться не намерена! – мне кажется удалось уколоть её. Забавно, вряд ли она считает, что сын девственник почти в тридцать лет. СБ у холдинга Волкова работает на совесть.       – Ваш сын взрослый мужчина и вправе выбирать себе способы времяпровождения.       – Вправе. Но не вас. Вы хотите прямо? На вашей спине мишень, Ирина. Вы так «удачно» напомнили о себе Стасову.       – Я не претендую на бизнес господина Стасова, равно как и на старые лавры отца. Меня устраивает моя жизнь без того, чтобы разгребать и уж тем более вляпываться в старую грязь.       – Не будьте так наивны, Ирина Дмитриевна. Ваша связь с Артемьевым, возможно, позабылась, как и Ваша фамилия, но это не значит, что про неё не помнят.       – Моя связь с Артемьевым? Помилуйте, Анна Владимировна. Для семьи Артемьевых я никто, даже не бывшая любовница. Договорённость о браке существовала на словах. С Мишей сейчас меня связывает ровно столько же, сколько и со Степаном Стасовым. То есть ничего.       – Ваши мысли и ваши стремления никак не отражаются на фактах. Вы наследница доли Слуцкого...       – Отец отказался от прав...       – Не перебивайте. А также наследница доли Артемьева-младшего. И это может затронуть интересы очень многих людей. Вы слишком мелкая фигура на доске, вас проще убрать, чем вы думаете. А ваша связь с моим сыном обеспокоит очень многих серьёзных людей. Просто как дочь Слуцкого, вы, возможно, никому и не интересны, а вот как дочь Слуцкого и невеста Волкова...       – Как кто? Невеста? Да вы шутите. Мы не встречаемся трёх месяцев.       Бинго. Вот, что ляпнул матери Лёва. Идиот. Хотя он вряд ли связал меня с Мишей, да и вообще вряд ли замечал меня рядом с ним. Я же и не предположила, что он имеет какое-то отношение к тем Волковым. Дура.       – Тем ни менее Лев серьёзно увлечён вами, и я понимаю почему. Вы выделяетесь из его обычного окружения.       Я понимаю, к чему она ведёт. Если я действительно имею права на какую-то часть империи Стасова, а не верить ей нет смысла… То связь между двумя наследниками может серьёзно спутать карты многим, нарушив многолетние договорённости и разорвав круговую поруку. Незамазанных в чём-то, оставшихся в живых со времён девяностых не то, чтобы много. А приход к кормушке молодых и принципиальных, кем наверняка считают наследников, не макнувшихся в грязь и не желающих решать проблемы привычными старой гвардии способами… Это заявка на крупный передел. Пока у руля слишком много стариков в силах, такого не будет. Слишком громко может упасть этот шкаф, осколками хрусталя прилетит по всем. Как Ветка и Люциус мы не интересны никому, кроме тусовочных сплетников. А вот как Волков и Слуцкая...       Причина смены поведения Лёвы становится понятна. Я почти уверена, что ему сказали то же самое, что и мне сейчас и, возможно, даже больше.       Я смотрю на Волкову и понимаю, что она знает, какие мысли крутятся в моей голове.       – Вы хотите, чтобы я его бросила? – слова даются мне через силу.       – Не прямо сейчас. Я хочу, чтобы вы отпустили его, когда придёт время. Более того, я хочу, чтобы вы убедили его в том, что он должен покинуть страну, что это в его интересах.       – А иначе?       – Я намекну некоторым людям о том, что вы ещё живы. Моему сыну будет больно, но он останется в живых. Сейчас лишь дело времени, когда попытаются убрать обоих. Лев бросится спасать вас. Отец – его, с высокой вероятностью в случае Льва всё пройдёт успешно, да, будут серьёзные ммм… репутационные издержки. Вас же уберут в любом случае.       «В очередь, сукины дети!» – промелькнуло и угасло в голове. Последнее время мне как-то часто угрожали. С одной стороны это начинало доставать, но с другой… за моей спиной никого не стояло. Я, в общем-то прекрасно понимаю, что моя смерть это до обидного просто. Мне просто нечем давить на этих людей.       – Я надеюсь, Ирина, вы сделаете правильные выводы из этого разговора, – бросила мне Волкова по дороге обратно к машине, – и не расскажете о нашем разговоре Льву.       – Сколько у меня… у нас осталось времени?       – Лев должен встать во главе нового офиса в июле. Пока только не понятно, где он будет базироваться в Сеуле или в Сингапуре. Это его шанс обрести самостоятельность.       Обратно к домой к Лёве мы возвращались молча. В голове уже начался обратный отсчёт. Яркие цифры с таймером словно отпечатались на сетчатке.       Мне опять не оставалось ничего, кроме как смириться. Жертвовать Лёвиной, да и своей жизнью ради призрачной тени счастья я была не готова. В моей жизни хватило одной такой жертвы, а потому мне предстояло вновь собирать себя по кускам.       Время пошло.

Что-то проходит, а что-то – никак

И выглядит даже смешно

Словно какой-то учёный маньяк

Наводит ракету в окно

Странные люди и страшные сны

Наполнили все мои дни

И в ожидании новой весны

Мы остались одни.