Колокола

      Глава четвертая                     К ужину хозяин спустился как будто спокойным. Жиль обрадовался, но, как оказалось, слишком рано. Сэр Кристофер, хотя и пришел за ним вслед, весь ужин отмалчивался, уткнувшись в свою тарелку. Жиль заметил, что рыцарь не проглотил ни куска, хотя повар сегодня приготовил его любимые бараньи отбивные. Он вздохнул. Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что примирения не произошло. Джон виновато косился на любовника, а тот отводил глаза. На лекаря за весь ужин Торн посмотрел лишь единожды, и Жиль задохнулся, перехватив это взгляд, — столько ревности, боли и подозрения плескалось в обычно спокойных синих глазах. Кит боялся Гвидо и явно ему не доверял.              — Что надумали делать завтра? — Джон притворился, что ничего не замечает.              Жиль обстоятельно доложил ему об их планах.              — Чудесно! Расскажете вечером все новости. — Жиль удивился, но прежде чем успел переспросить, хозяин покраснел и поспешил добавить: — Мы... э-э-э... подумали над словами епископа, но все же решили задержаться в Труа. Останемся здесь дня на два-три, не больше. Надо же убедиться, что прево не станет вставлять вам палки в колеса. И главное — не попытается упечь дотторе в свои казематы.              Кит недовольно пожал плечами и отвернулся. За столом возникло неловкое молчание. Жиль застонал про себя: неужели ему придется выбирать между любимыми господами и сероглазым врачом?.. Он не знал, что сказать Джону, и лишь невразумительно что-то промычал в ответ. Тишина затянулась.              — Это все из-за меня! — Гвидо решительно отодвинул блюдо. Он набрал полную грудь воздуха и взглянул на насупленного Кита: — Вы сердитесь, потому что не знаете, кто я и чего от меня ждать. А вы… — теперь врач перевел взгляд на Джона, — доверяете, ничего обо мне не зная. Это неправильно. Несправедливо. Я расскажу о своем прошлом, а вы решайте, оставаться мне в доме вашей сестры или нет.              — Вы не обязаны...              — Говори!              Джон и Кит воскликнули это одновременно. Жиль промолчал, хотя ему до смерти хотелось узнать, что там у Гвидо случилось в Италии.              Лекарь потеребил рукава своего черного одеяния, побледнел, но взгляд его был прям, и говорил он твердо. Жиль поверил каждому его слову.              — Я младший сын в семье, — голос дрогнул, но Гвидо справился с волнением. — Мой отец торгует вином, а Марко, мой брат, с детства помогает ему; он унаследует семейное дело. Я же никогда не хотел становиться купцом, меня раздражали постоянные разговоры про перекупщиков и доходы. У нас в Виджевано по соседству жил аптекарь. Я сбегал к нему, когда возиться с бочками становилось совсем невыносимо. У старика было несколько книг по медицине, и он, чтобы меня развлечь, давал мне их почитать. Я... я выучил их наизусть. Понимаете, это необыкновенно интересно — лечить людей. Ты превращаешь сломанное в целое, исцеляешь! Так я захотел стать врачом. Мне исполнилось шестнадцать, когда я уговорил отца отправить меня в Салерно учиться медицине. Мать была против, но батюшка согласился. Сказал ей, что хороший врач лучше плохого купца... Он оплатил мое обучение, хотя это и стоило больших денег.              Сначала мне показалось, что я попал в рай. Я учился днями и ночами и быстро стал в школе одним из лучших. Говорили, что закончив обучение, я смогу остаться преподавать анатомию, а ею я увлекался больше других наук. Вот только мне было недостаточно просто читать книги. Ученый должен убедиться сам, что написанное в них — правда. Я начал вскрывать животных. Провел год, препарируя битую птицу, свиней и даже овец. Оказалось, что многое, что написано в трактатах, откровенная чушь. Тогда-то я и решил проверить, что находится внутри человека.              Итальянец замолк, и Жиль воспользовался паузой, чтоб взмахом руки отпустить слуг. То, о чем говорил Гвидо, попахивало ересью, и он опасался чужих ушей.              Лекарь даже не заметил его движения. Он вздохнул и продолжил:              — Его святейшество папа римский дозволил нашей школе раз в год проводить одно вскрытие. Я попросился на нем присутствовать, но мне отказали. Сказали, что сиё зрелище для врачей, а не для студентов, пусть даже почти закончивших обучение. Якобы вид внутренностей может расстроить мой неокрепший разум. Какая глупость! Сойти с ума можно только от незнания!              У меня был товарищ, который тоже считал, что это несправедливо. Мы с моим другом… мы подкупили могильщика, чтобы он похитил для нас с кладбища тело. Он взял наши деньги и тут же побежал признаваться священнику. Тот сообщил святой инквизиции. Моего... приятеля предупредили о доносе и возможном аресте. Я сбежал. Вернулся домой и все рассказал отцу. Тот за меня испугался, да и за всю семью тоже. Он написал епископу Гишару рекомендательное письмо, дал мне коня и денег и велел немедленно покинуть Италию, пока меня не схватили. Так я оказался в здешнем госпитале. Его преосвященство ничего не знал, я признался ему только сегодня утром.              Хозяева одновременно перекрестились. Гвидо заметил это движение. Он гордо вздернул подбородок и добавил, не оправдываясь, а объясняя:              — Я не думал тогда, что совершаю грех. Я и сейчас так не думаю. В Неаполе, в новой школе врачей, вскрытие трупов позволено его святейшеством без ограничений. Арабские врачи занимаются этим уже многие годы. Если ты хочешь излечить больного, то должен понимать, что творишь. Иначе можно убить человека!              — Епископ отпустил тебе грех? — спросил сэр Кристофер излишне сухо. Джон заметил и осуждающе покачал головой. Видимо, ему, в отличие от Кита, лекаря было жалко.              — Этот нет! Я не раскаялся в своем желании. За все остальные наложил легкую епитимью. Я не совершал смертного греха и никого не убивал.              Рукав черной хламиды, который яростно теребил Гвидо, опасно затрещал и все-таки порвался. Он растерянно посмотрел на прореху, попытался соединить края и, не преуспев, застыл, уронив руки вдоль тела.              У Жиля от этих откровений закружилась голова. С одной стороны, лекарь поступил ужасно. А с другой... Он повернулся к Гвидо:              — Но ты ведь на самом деле ничего не успел сделать!              — Я хотел. Просто у меня не получилось. А здесь, в госпитале, я не смел про такое и думать. Наверное, струсил.              — Прости, но я очень рад, что ты испугался. А что касается остального... — Жиль задумался. Он не был особо сведущ в такого рода законах, но почему-то счёл итальянца и так достаточно наказанным. — Хотеть — не грех и не преступление!              Гвидо виновато поднял глаза.              — Мне надо было признаться сразу. Утром я уйду. Епископ сказал, что готов меня приютить.              Хозяева переглянулись. Жилю показалось, что у Джона шевельнулись губы, словно тот хотел что-то подсказать любовнику.              Кит долго молчал, но в конце концов ответил за обоих:              — Это решать Жилю, он отвечает за замок. Но я... мы думаем, что ты можешь остаться.              — Месье Обер прав! — Джон поспешил поддержать Жиля. — Ты не сделал ничего плохого. Во всяком случае, пока не сделал. И ещё, — он лукаво улыбнулся, — мы не закончили разговор про госпиталь в моем имении. Если ты переедешь в Бофор, я постараюсь добиться для тебя разрешения... как ты там сказал... вскрывать бедных покойников. Изредка! Бр-р-р! Только не слишком часто! Иначе мои вассалы разбегутся! Кит, я же говорил, что дотторе достоин нашей помощи! — обернулся он к любовнику. — Будешь в следующий раз мне верить?              Кит вздохнул.              — Я постараюсь. И ты, наверное, прав — нам стоит немного задержаться в Труа.              Жиль заметил, как радостно Джон посмотрел на своего рыцаря, чей лоб пересекла складка. Было понятно, что хотя Торн больше и не считает врача убийцей, но все еще сильно ревнует и обижается на любовника…              Позже, поднимаясь по каменным ступеням, Жиль все-таки не выдержал и задал Гвидо не дававший ему покоя вопрос:              — Это же не вся история?              Лекарь покраснел.              — Почему ты спрашиваешь?              — У тебя в городе нет хороших друзей. Иначе они бы тебе уже помогали. Мне кажется, людям ты доверяешь мало. Такое бывает, только когда тебя предал близкий человек, но это явно не подкупленный вами могильщик.              — Я люблю людей! — взорвался Гвидо. — Я их лечу!              — Не спорю. Но любить их и верить им — не одно и то же. Я удивился, что ты рассказал сеньору свою историю. — Жиль сглотнул. — То есть всем нам, не только ему...              У него заколотилось сердце. Жиль подумал, что сейчас лекарь сбежит, и отступил в сторону, давая ему пройти. Какое он имел право удерживать Гвидо...              Гвидо застыл, видимо, обдумывая его слова, а потом шагнул Жилю навстречу и притянул его к себе:              — Месье Джон поручился за меня. Скрывать от него мое прошлое было бы несправедливо. И я хотел, чтобы ты тоже услышал мою историю, хоть и не до конца. Мне хочется тебе доверять.              Его губы прикоснулись к щеке Жиля. Поцелуй вышел неловким, как будто врач целовался впервые.              Он выпустил тунику Жиля из рук и, перепрыгивая через ступени, убежал к себе.              Жиль услышал, как ключ в замке повернулся два раза. Он подождал немного, а потом пошёл к себе, неверяще трогая щеку, куда его только что поцеловали.              — Вот как-то так! — сказал он любимому креслу, раздеваясь. — Может, сэр Кристофер и ошибается, ревнуя хозяина к итальянцу.              Он забрался в кровать и постарался заснуть. Завтра их ждал тяжелый день.                     

***

      Утром Гвидо прятал от него глаза. Наверное, смущался своей вчерашней откровенности и поцелуя. За завтраком он ел, уткнувшись в свою тарелку, и поднял голову, лишь когда хмурый Кит запретил ему участвовать в похоронах, мол, мало ли что там может случиться.              К счастью, Гвидо кивнул и не стал спорить. Жиль боялся встречи лекаря с прево. Впрочем, как оказалось, зря — Годен не пришел на отпевание. Зато на службе и на кладбище собралась добрая половина города и вся знать. В процессии шла даже мадам Бюсе, которая на удивление быстро вернулась из своей поездки.              В толпе об убийстве толковали разное. Многие ругали прево и даже бальи, считая, что поимка дерзкого убийцы им не по зубам. Другие обвиняли евреев. Люди уже знали, что в еврейском квартале вчера и сегодня рыскали стражники, допрашивая его обитателей, и перевернули вверх дном всё, от крыш до подвалов. Искали, видимо, следы крови, нож или что-нибудь другое, что вывело бы на след преступника. Пока что ничего не нашли, но никто не сомневался: мальчика убили именно они, христопродавцы! Не случайно же ребенка зарезали накануне их мерзкой Пасхи.              Про Гвидо, к радости Жиля, не вспоминали вовсе. Значит, они смогут спокойно ходить по улицам и расспрашивать тех, кого сочтут нужным. Иначе Жилю пришлось бы заниматься этим в одиночку, а он был не совсем уверен, что справится.              В вине евреев Жиль не был уверен. Николя убили еще зимой, задолго до Пасхи, а обе смерти, несомненно, были связаны между собой. Знать бы еще, чем… Он осторожно осмотрелся и пожал плечами. Если ребенок погиб не от рук иноверцев, то, возможно, здесь, среди топы, утирал слезы его убийца. Он пожалел, что хозяин не убедил Гвидо переехать в Бофор, — Жилю было бы гораздо спокойнее за итальянца. Он бы вернулся в имение, как только хозяин подобрал бы подходящего человека для дворца своей сестры. И они с лекарем виделись бы каждый день.              Впереди процессии послышался женский плач. Мать погибшего Дени рыдала на плече у мужа. Рядом с ней горько плакала вдова Бонне.              Жиль устыдился. Он размечтался о несбыточном, а в городе умирают дети, прево мечтает заточить Гвидо в тюрьму, хозяева ссорятся, и вообще непорядок. А непорядок месье Обер ненавидел больше всего на свете. Особенно если он происходил в его угодьях. А Труа он уже начал ощущать своим.              Жиль разыскал в толпе епископа Гишара и получил разрешение расспросить регента и маленьких певчих.              Он с трудом выстоял рядом с хозяевами до конца похорон и хотел уже бежать в замок, чтобы, прихватив Гвидо, приняться за розыск, когда Джон закричал ему вслед:              — Подожди нас! Пойдем вместе, я хочу сегодня же написать сестре.              Его звонкий голос заглушил шум толпы. Стал тихо, и Жиль неуютно поежился.              — Зачем ты это сказал, да еще так громко? — зашипел на любовника Кит, не успели они отойти от скорбящих и десяти шагов. — Тебя слышало слишком много ушей. Нравится швыряться камнями в осиное гнездо?!              — Не подумал… — Джон не скрывал досады. — Просто не сообразил. А гонца я всё же отошлю уже сегодня. Жанна должна знать, что здесь происходит!              Жиль оглянулся. Пьер Морель, глава магистрата, провожал их задумчивым взглядом. Рядом с ним застыл, кусая губы, бальи де Ришар. Мадам Бюсе склонилась к аптекарю Дюрану, что-то нашептывая ему на ухо. А епископ Гишар нахмурил брови. Он еще по дороге на кладбище пенял его хозяевам, что те решили не уезжать из Труа.              Епископ посоветовал поговорить с регентом после полуденной мессы. Мол, тот всегда задерживается в соборе после молитвы. Жиль взглянул на небо. До возможной встречи оставалось не меньше часа, этого хватит, чтобы сделать еще одно дело. Он вернулся в замок и заглянул в комнату Гвидо. Тот что-то писал за столом и вскинулся, услышав его голос. На бледных щеках вспыхнул румянец.              — Послушай, — Жилю до смерти хотелось избежать этого разговора, но выбора не было. Он тяжело вздохнул и все-таки бросился в холодную воду. — То, что произошло между нами вчера... Если хочешь, я забуду про тот поцелуй. Ты с утра шарахаешься от меня, как от прокаженного. Так от наших поисков будет мало толку. Не хочешь искать убийцу вместе со мной, что ж, я привык работать один. Я это дело не брошу, особенно сейчас, когда видел, как плакала родня погибших детей. А ты решай сам. Сможешь пересилить себя — хорошо. Если нет, тебе лучше остаться дома.              — Справлюсь, — лекарь ответил ему прямым и твердым взглядом.              Стало легче дышать. Гвидо не отказался от общего дела. Вдвоем они справятся. А Жиль постарается больше не досаждать молодому врачу своей любовью.              — Что ж, давай вспомним, что мы хотим узнать у регента, — Жиль потянулся к записям.              Гвидо так заметно перевел дух, что Жиль про себя тяжело вздохнул. Поцелуй ничего не значил. Лекарь попросту поблагодарил его за поддержку. Дурак, он принял желаемое за действительность. Какой глупец!                     

***

      Регента они нашли в соборе, как и говорил Гишар. Монах шептал молитвы так долго, что у Жиля чуть не лопнуло терпение.              — Его преосвященство предупредил меня о вашем приходе. — Регент пригладил взъерошенные волосы, оправив на тощем теле неопрятную рясу. — Сожалею, что вам пришлось подождать, но я молился об упокоении погибшей без исповеди души Дени. Не знаю, право, чем я смогу помочь... Самого мальчика я знал мало, но какой у него был голос! Какая потеря!              — Святой отец… — Жиль замешкался. Он позабыл узнать у епископа имя регента.              — Отец Огюст.              — Отец Огюст, всё же Дени пел у вас в хоре больше года... Каким он был?              — Дени? — регент в сомнениях покачал головой. — Обычным. Что можно еще сказать про десятилетнего ребенка…              Жиль растерялся, не зная, что спрашивать дальше. Гвидо пришел ему на помощь.              — Его любили в хоре?              Он усадил регента на скамью и сам уселся рядом.              — Конечно! Дени пел первым голосом в хоре. И как прекрасно он пел! Как его не любить? — у отца Огюста затуманились глаза. Он ломким фальцетом пропел музыкальную фразу.              Жиль взял себя в руки и сказал:              — Я случайно увидел, как один из певчих его ущипнул. Мальчик, что поет вторым голосом... Юдон, кажется...              — Юдон? — монах наморщил лоб, припоминая. — Да, я замечал подобное два или три раза. Мальчишки часто шалят...              — Такое бывает, — Жиль сделал вид, что согласен со старым монахом. — Но в тот день Юдон ущипнул своего товарища так сильно, что тот вскрикнул, а потом радовался, что Дени отругали. Они часто ссорились?              — Ну-у-у… — отец Огюст явно не любил возводить хулу на ближнего своего. — Юдон огорчался, когда я хвалил Дени, это правда. Бывало, они даже дрались. Дай Бог памяти… Кажется, семья Дени только переехала в город на прошлое Рождество. Я тогда прослушал мальчика и выпустил вместо Юдона петь гимн. После репетиции они подрались. Я с трудом их разнял и отправил Юдона на месяц домой. Ему все равно недолго осталось петь в хоре. Он взрослеет, голос стал совсем не тот...              — Почти год назад? — Гвидо удивленно поднял брови. — У мальчишки так рано начал ломаться голос? Он, должно быть, огорчался?              Жиль посмотрел на лекаря с благодарностью. Он никогда не обращал внимания, в каком возрасте у мальчишек меняются голоса.              Регент огорченно кивнул:              — Слишком рано и весьма не вовремя, могу вам сказать! Дени только начинал учиться. Но уже тогда было понятно, что этот мальчик — бриллиант, хотя и нуждается в огранке. Юдон в свои лучшие дни не стоил его мизинца. И конечно, чем старше он становился… — святой отец развел руками. — Я говорил ему, что вечно в детском хоре петь невозможно.              — Вы так ему и сказали? — Жиль представил себе всю ярость отставленного фаворита.              — Mea culpa, — отец Огюст перекрестился. — Но ведь голоса ломаются у всех мальчишек. Такова воля божья. Маленькие певцы подобны бабочкам-однодневкам. Утром порхают среди цветов, а к вечеру… — монах сжал кулак, а потом раскрыл его и подул на ладонь, — мотылька уже нет, только тлен под ногами.              Жиль поморщился. Ему не понравилось такое сравнение.              — И что Юдон вам ответил?              — Он мне не поверил. Кричал, что с ним этого не случится. Кстати, недавно он хвастался, что скоро сумеет раздобыть чудесное снадобье, которое поможет сохранить голос. Такое возможно? — старик с надеждой посмотрел на лекаря.              — Нет, — Гвидо не стал его обнадеживать. — Такого лекарства не существует. Но почему, святой отец, вы считаете детей мотыльками? Жизнь не кончается, когда ломается голос. Мальчики становятся мужчинами. И некоторые из них снова начинают петь.              — Просто пришлось к слову, — у регента на щеках проступили красные пятна. — Дети поют подобно ангелам, но в отличие от них очень недолго... Наверное, Господь рассудил, что лучше забрать Дени к себе, чтобы наслаждаться его пением, и теперь мальчик счастлив. Я выучил петь многих детей. Что они делают сейчас? Ткут полотно, возят воду? Незавидная участь! Лучше умереть молодым.              Жиль подозрительно посмотрел на монаха. Ему не понравились его слова. Уж слишком легко регент рассуждал о смерти. Неужели ему не жаль погибших?              — А тот мальчик, что замерз зимой... Николя Бонне. Он тоже пел у вас в хоре? И тоже вовремя ушел к Господу?              — В хоре он пел, да, — отец Огюст удивленно поднял на него подслеповатые глаза. — Только плохо. Не запоминал мелодию и часто путал слова. Прости меня Господи, но его я не слишком любил и сам выгнал бы из хора, если бы он остался жив. Только при чем здесь этот негодник?              — Негодник? — Жиль вспомнил, что вдова описывала своего сына, как смиренного ягненка. — Что же он делал?              — Вечно шнырял, где не надо. Подглядывал за людьми! И даже пытался приохотить к этому других детей. — Пятна на лице у отца Огюста слились в одно огромное пятно, рот перекосился от гнева. — Попрошайничал направо и налево! Да еще так нагло! Представьте себе, я видел, как он не то что просил, а буквально требовал милостыни у его преосвященства, а когда тот отказал, причем весьма справедливо, плюнул ему вслед и пробормотал, что он еще пожалеет, и что-то еще про то, что молчание — золото. Я хотел оттаскать его за уши, но негодник ткнул меня ногой в голень и сбежал!              — Чем же мог угрожать сын ткачихи всесильному епископу Гишару? Вы не поинтересовались у его преосвященства? — сочувствующий голос лекаря истекал медом. Жиль по-доброму позавидовал, у него бы так не получилось.              — Ничем, я полагаю! — монах даже возмутился подобному предположению. — И уж конечно, и не думал что-либо спрашивать у своего пастыря!              — Зато мы спросим, — Гвидо тихо прошептал это Жилю на ухо и ткнул его в бок. Тот согласился. С чего бы мальчишке говорить с прелатом в таком тоне, даже если тот не кинул ему монету?              — Мальчишка плохо вел себя с епископом, я понял, — лекарь вновь обратился к монаху. — Нам говорили, он дружил с Дени. С Юдоном тоже?              — Только не с ним! — в руках у святого отца защелкали четки. — Помню, они с Дени вдвоем хорошенько поколотили Юдона, при том, что тот был старше и гораздо сильней. Пришлось позвать на помощь служку, чтоб облил драчунов водой, иначе не прекращали. Говорю же, мальчишки часто мутузят друг друга. Такими их создал Господь.              — А что привело именно к этой драке? — Жиль не особо надеялся на ответ и не ошибся: регент оказался не слишком наблюдателен.              Святой отец замотал головой:              — Никогда не интересовался. Я учу детей музыке, не манерам! Они поют гимны в соборе, а потом возвращаются в свои домишки. Спросите родителей про детей, они-то их знают лучше. А мне пора, прошу меня извинить. Отец-настоятель требует, чтоб иноки возвращались в монастырь вовремя.              Они вышли из темного собора на площадь. Гвидо прищурился, ослепленный лучами послеполуденного солнца, и вдруг весело засмеялся:              — А ведь у нас неплохо получилось!              Жиль засмотрелся на родинку над губой. Пятнышко до смерти хотелось поцеловать. Он покраснел.              — Монах ничего не рассказал нам о самом Дени.              — Зато много интересного про его друзей и врагов, — задумчиво протянул Гвидо, улыбнувшись, из-за чего желание дотронуться до родинки стало совсем нестерпимым. — Николя, например, считал, что он вправе требовать от епископа денег. Интересно, почему? Мне кажется, постреленок что-то про него узнал. Жаль, отец Огюст не слишком любопытен.              — Мальчик всего лишь попросил у него монету, — Жиль недоуменно поднял на лекаря глаза.              — Николя считал, что имеет на нее право, и пригрозил прелату. Здесь что-то не так! Надо будет поговорить с Гишаром.              Жиль пожал плечами. Что такое мог узнать певчий про его преосвященство?              Гвидо нетерпеливо взглянул на него:              — Николя и Дени дружили! А это значит...              До Жиля наконец дошло.              — Приятель мог поделиться с Дени своими секретами!              — Дети охотно выбалтывают свои тайны. Особенно друг другу! — глаза у лекаря посерьезнели, губы сжались в полоску. — Если епископ Гишар что-то скрывал, а дети этот секрет узнали... Чем не повод для убийства? Это во-первых.              Жиль разозлился.              — Гишар — уважаемый в городе человек! Я не верю, что у него есть тайна, ради которой можно убить двоих ребятишек. Глупости, да и все тут!              Однако он сразу же засомневался в своих словах. Все-таки почему певчий позволил себе настаивать в разговоре со всесильным прелатом.              Гвидо отмахнулся от его возражений.              — Меня учили по симптомам болезни опознавать сам недуг. Если Николя требовал деньги за то, что промолчит, то, думаю, Гишар был не первой его жертвой.              Жиль замер.              — Ты думаешь, он действительно выведал какой-то секрет?              — Почему бы и нет? Дети — народ приметливый, они часто путаются под ногами, а, главное, на них не обращают внимания. А теперь во-вторых. Насчет врагов… Выглядит так, что Дени и Юдону кто-то лгал, уверяя их, что может продать лекарство, сохраняющее детский голос. Оба поверили этому человеку. Кто бы это мог быть? Бродячий торговец, знахарка, другой врач? И детей он точно знал — предложил им то, за чем они были готовы бежать на край света. Надо бы разузнать, с кем они общались… — Гвидо задумчиво загнул сразу два пальца.              — Половина города слышала, как Юдон пускал петуха, и все знают, что с возрастом у мальчиков ломаются голоса. Может, поискать среди тех, кто сам делает снадобья? Например, что насчет аптекаря, Дюрана? — Жиль вспомнил полки, заставленные склянками с порошками и настойками, над которыми медленно качался крокодил. — Он часто бывал в соборе, и в городе про него ходят слухи, что он бывший тамплиер, то есть чуть ли не колдун и волшебник!              Гвидо задумался.              — Про аптекарей я не подумал, а для большинства людей нет разницы между брадобреем, аптекарем и врачом. С Дюраном я немного знаком. Еще год назад заходил к нему в лавку посмотреть, чем он торгует. Ты прав, мы должны поговорить с ним. Только сперва спросим Юдона. Жаль, что мы не поинтересовались у регента, где тот живет.              Узнать, где живет соперник Дени, оказалось просто. Первый же продавец вафель на площади сразу вспомнил мальчишку. Тот как-то стащил у него медяк и попытался сбежать. Торговец успел поймать воришку за ухо и заставил отвести к родне, тем паче что жили те в одном из переулков Кошачьей улицы, неподалеку от собора. Так что домишко певчего они нашли быстро, но на этом их везение закончилось. Жиль долго колотил по двери железным кольцом, но им никто не открыл.              — Дьяволо! — выругался Гвидо на итальянском. — Никого нет дома! Какая жалость!              Жиль огляделся. На соседнем крыльце сидела девчушка и баюкала завернутого в рванье рыженького котенка. Животному вовсе не хотелось спать. Оно вырывалось у малютки из рук и истошно мяукало.              Жиль подошел к ней.              — Это что, твоя дочка?              — Ты совсем глупый. — Малышка подняла на него огромные синие глаза. — Это не человек, а мой котик, и не девочка вовсе, а мальчик.              Жиль тяжело вздохнул. Видимо, он совсем не умел говорить с детьми.              Гвидо покопался в своей бездонной сумке и достал из нее баночку с мазью.              — У твоего котенка болят ушки. Посмотри, как он пытается их почесать. Вечером смажешь их вот этим, и киска перестанет плакать.              Девочка нерешительно приняла подарок.              — А ты откуда знаешь, что Кис-кису больно?              — Видишь ли… — лекарь почесал рыжика за ухом и вовремя отдернул пальцы, когда тот попытался его укусить. — Я врач и умею лечить. Ты знаешь, что это значит?              Девочка захлопала на него глазами.              — Я знаю, как сделать так, чтобы он выздоровел, — Гвидо ласково погладил котенка по рыжей спинке. — А ты нам можешь помочь? В этом доме живет мальчик Юдон и его папа с мамой. Ты их сегодня не видела?              — Видела! — девочка закивала головой так, что та только чудом не отвалилась. — Его па пьет в таверне. А он сам вместе с ма и сестрами пошел смотреть, как ловят евреев.              — Что?! — воскликнул Гвидо. — Где?              — Там! — малышка ткнула пальцем в направлении еврейского квартала.              — Бегом! — Гвидо потянул Жиля за собой так, что тот чуть не упал. — Надо прекратить это безобразие!              Жиль ринулся за ним. За евреев он вообще-то не беспокоился, но надо было остановить лекаря, прежде чем тот снова поругается с прево. Заставить служаку выпустить из своих лап добычу можно было лишь дубиной, да и то когда за твоей спиной стоит целый отряд. Годен с удовольствием прибавит итальянца к своей добыче.              Им не пришлось бежать далеко. Разгоняя беснующуюся толпу, стражники волокли за собой арестантов. Это точно были евреи. Как и говорил прево, на голове у каждого был нахлобучен уродливый круглый колпак, а на запыленной, разорванной, видимо, усердными стражами порядка одежде желтели латы, похожие на ту, что валялась рядом с телом Дени. Они с трудом уворачивались от летевших в них палок и всякой дряни. Издалека доносились женские визги и плач. Наверное, в их домах все еще продолжался обыск.              — Убийцы! — Жиль заметил среди галдящего сброда отца Дени. Папаша Ланье швырнул в одного из пленников камнем. Тот споткнулся, пытаясь защититься связанными руками, и рухнул на землю. В толпе заулюлюкали.              Гвидо ахнул:              — Ицхак!              — Вы что, знакомы? — Жиль ухватил его за рукав. Не хватало еще, чтобы лекарь бросился на помощь своему приятелю.              Рукав затрещал. Гвидо молча рвался из рук Жиля. На вопрос он так и не ответил.              — Стой! Там толпа человек двести и целый отряд с мечами! Прекрати немедленно! На нас смотрят! — Жиль перехватил его за руки, прижимая к себе. Но, увы, поздно. Прево, сопровождавший верхом свой отряд и человек двадцать пленных, уже заметил их потасовку. Его глаза опасно блеснули, рука потянулась к мечу. Гвидо юркой ящерицей выпутался из объятий и бросился почти что под ноги коню. Лошадь поднялась на дыбы, и Жилю с трудом удалось оттащить безрассудного итальянца.              — Ты-ы-ы… — Годен занес над головой лекаря плеть.              Жиль успел вклиниться между ними.              — Именем ее величества, остановитесь! Хватит! — он сам с трудом увернулся от удара.              Прево Годен ошарашено воззрился на королевского управляющего, наверное, пытаясь сообразить, может ли тот приказывать от лица самой королевы... Наконец его рука медленно опустилась. Он соскочил с коня и криво улыбнулся.              — Я не узнал вас, месье Обер. Почему вы мешаете мне вершить правосудие?              — За что арестованы эти люди? Почему вы не охраняете их от толпы и куда ведете? — Жиль пригладил задравшуюся тунику и постарался придать себе пристойный вид. Голос у него почти не дрожал, и за это следовало поблагодарить Господа.              — Да какое вы имеете... Месье Обер, пожалуйста, отойдите. Я нашел убийц Дени Ланье и веду их в крепость. Не мешайте мне! Иначе я позабуду о нашей дружбе!              Оставалось лишь порадоваться, что прево все еще не сообразил, что Жиль не имел никаких полномочий. Повелевать он имел право только дворцовым слугам.              — Не может быть! — Гвидо хватал ртом воздух. — Вы лжете! Вон тот человек — врач! Он никого не убивал.              Годен побагровел.              — Заткните вашего приятеля, месье Обер! А ты, — он ткнул пальцем в лекаря, — скажи спасибо, что мать-настоятельница подтвердила твои слова. Ты не мог сам перерезать горло мальчишке, но, может, ты подговорил этих негодяев? С тебя еще не сняты подозрения!              Молодой врач зашипел что-то невообразимое по-итальянски и попытался выхватить нож. Жиль помешал ему, ударив по руке и ухватив за плечо.              — Прошу прощения за нашу горячность, — он с трудом удерживал итальянца. — Но и вы не забывайте, месье Годен, что ваши пленные должны дойти до замка живыми. Их вину докажет суд. Помните, шурин короля всё еще в городе.              Прево задумчиво почесал рукоятью плети по голове, видимо, вспоминая прошлую стычку с сеньором. И наконец разжал губы.              — Эй, солдаты! Разогнать всю эту шваль! — он указал стражникам на все еще голосящую толпу. — Евреи нужны мне живыми.              Послышались крики и шум ударов. Когда Жиль обернулся, улица уже опустела.              — Месье Обер, я бы советовал вам и вашим господам вернуться домой, — прево снова взгромоздился на своего коня. Выглядел он очень сердитым. — И я имею в виду Бофор, а не замок королевы. Вы здесь чужие, это не ваш город, и нечего вам здесь вынюхивать за моей спиной! Не смотрите на меня так удивленно, мне уже доложили о ваших расспросах.              — Не тебе решать за меня, где мне жить! — теперь уже разозлился сам Жиль. У него лопнуло терпение. Он — не последний человек в этом городе и привык к определенному уважению.              — Я и не решаю, — Годен оскалился, показав острые, как у волка, клыки. — Только вон тот мальчишка, Николя, тоже по городу рыскал, пока не замерз насмерть в твоем винограднике.              Прево тронул рукой поводья, и лошадь покорно потрусила за стражниками к городской темнице.              — Тебя могли убить! — Жиль наконец отпустил Гвидо. — Чего ты хотел этим добиться? Надеялся, что арестованных освободят, а перед тобой извинятся?! «Простите, дорогой месье да Виджевано. Мы сейчас же отпустим пленных и с почетом проводим их домой?» Скажи спасибо, что нас не забили камнями!              Гвидо побелел от гнева и крикнул, как всегда от волнения путая слова.              — Не хочешь помочь, уходи! Беги в свое имение, трус, и сиди там. Ты не первый предатель в моей жизни.              Он развернулся и бросился прочь.              — Да как ты смеешь меня попрекать! — Жиль догнал лекаря только на площади. К счастью для обоих, за это время его гнев поутих. — Тебе самому прекрасно известно, что ни я, ни мои хозяева не собираемся никуда сбегать! Мы сейчас вернемся в замок и расскажем сеньору о том, что случилось. Потом ты поешь, помоешься и ляжешь спать. Утром подумаем, что делать дальше. Жаль, мы не успели в толпе разглядеть Юдона. Ладно, никуда он от нас не денется. Завтра поговорим с мальчишкой.              Гвидо прятал от него глаза. Когда он наконец поднял голову, в них стояли слезы.              — Хорошо, пойдем домой… — прошептал он.              Жиль с облегчением вздохнул. Из уст итальянца эти три слова звучали почти как извинение.              — Прикажу слугам принести из госпиталя твою сменную одежду, — Жиль дотронулся до порванного рукава Гвидо. — Прево сказал, что тебя все еще подозревают, значит, ты остаешься в замке под нашим присмотром. Извини, но я этому рад. Мне так спокойней.              — У меня в госпитале больные… — огорчился Гвидо.              — Потерпят! — фыркнул Жиль в ответ. — У них нет выбора, так же как и у тебя.              До дворца они дошли молча. Лекарь о чем-то размышлял, а Жиль решил его не беспокоить. Пусть остынет.              Гвидо заговорил с ним, уже войдя в замок.              — А ты обратил внимание на слова твоего Годена?              — Его угрозы? — Жиль поморщился. Вспоминать о ссоре с прево было противно. — Мы нажили себе сильного врага, а если считать и бальи, которому тот все сразу расскажет, то сразу двоих. Я хорошо запомнил, что он также угрожал и моим хозяевам.              — Я не об этом, — Гвидо остановился, не давая ему пройти. — Прево сказал, что мы рыскаем по городу совсем как Николя.              — И что? — удивился Жиль. Он не придал этой фразе прево особого значения.              — А то, что зимой прево говорил тебе, что мальчик замерз, а сегодня грозился, что тебя могут убить — совсем как мальчишку. И еще... Он сказал, что знает про наши поиски, но мы успели поговорить всего лишь с регентом, и то совсем недавно. — Итальянец задумался. — Откуда же он об этом узнал?              Они растерянно посмотрели друг на друга. И тут до Жиля дошло.              — Господи, это же может быть только Гишар! Зачем же он посвятил прево в наши планы? Ведь он сам предложил нам искать убийцу.              — А ведь он казался мне хорошим человеком… — Гвидо уныло покачал головой.              Жиль усмехнулся.              — Я уже и не знаю теперь, кто в этом городе хороший, а кто плохой. Годен прав. Мы, все четверо, в этом городе чужие.              — Может, это даже и хорошо… — Гвидо постарался улыбнуться в ответ. — Я как-то читал в одном из трактатов, что никакой человек не способен сам разобраться в своей болезни. Это может сделать только врач, и не только потому, что умеет лечить. Просто он смотрит на больного со стороны. — Он протянул Жилю руку: — Спасибо, что защитил меня. Я... Я рад, что с тобой познакомился.              Жиль осторожно пожал теплые пальцы.              — Извинения приняты! — он помедлил, раздумывая, подходящий ли сейчас момент, чтобы спросить, и не удержался: — Расскажешь мне, кто тебя предал?              Гвидо посмотрел ему прямо в глаза.              — Расскажу. Но только не сегодня. Мне всё еще слишком больно об этом вспоминать.               _______________________ 1. Mea culpa — латинск.: моя вина.