Petrichor

      Семнадцатое убежище находилось от окраины города, как оказалось, намного дальше, чем Тэхен изначально рассчитывал. Первые три километра дались легко, но каждую последующую сотню метров не привыкшее к нагрузкам тело принималось все чаще и чаще посылать сигналы в мозг, а мозг, в свою очередь, запускал реакцию раздражения. И тогда холодное утреннее солнце вдруг начинало обжигать, злило то, как шаркали подошвы по земле, и то, как жилет впивался в плечи. А больше всего выводила из себя очевидная для всех, но тщательно отрицаемая самим Тэхеном слабость.       В голове нарочито всплывали издевки и подшучивания Намджуна насчет его бесполезности, которые раньше воспринимались как необоснованные придирки. Мужчина думал, что способен на большее. Безусловно, боялся, что однажды придется это доказывать, но все же питал надежды. А теперь выходило, что полковник всегда был прав и слова в адрес непутевого солдата имели нехилый такой вес. Ну а Тэхен… Тэхен просто глупец. Раньше об этом знали все, кроме того, чье мнение было действительно важно, а теперь узнает и Чимин. Чимин, которого он вызвался защищать. От кого же? От самого себя?       За спиной осталось больше десяти километров. Пустые дороги, не облагороженные асфальтом, стали менее ухабистыми. На горизонте виднелся город. Мертвый и глухой, но впрочем, не сильно отличающийся от того, как выглядел раньше. Если бы Тэхен не знал, что где-то там, щелкая пастями и выискивая плоть, бродят горбатые твари, то принял бы возникшую картину за обычное утро выходного дня.       Тэхен подавил желание ругнуться, когда встопорщившийся кусок асфальта неожиданно возник на пути и едва не сбил с ног. Злость на себя к тому моменту приближалась к критической стадии. К той, что обычно сопровождалась желанием рвать на голове волосы. Но мужчина держался, цепляясь за другое желание — не опозориться перед Чимином.       Чуть впереди, справа и слева, бодро шагали двое неизвестных, но хорошо сложенных солдат. Позади, на таком же расстоянии с хмурыми минами шли еще двое. Замыкал отряд Намджун, которого по обе стороны тоже теснили чужие плечи. Первыми же шли, тихо переговариваясь, Чимин и Чонгук. Рядом с ними плелся такой же незнакомый Тэхену мальчишка, а сам Тэхен заслужил центр. То ли как особо ценное звено, то ли как главная угроза жизням остальных.       — Чонгук! — окликнул полковник, и генерал, прервавшись на полуслове, нехотя обернулся. — Через пару километров первая «S-Oil», забежим?       — Если тварей по пути не встретим, можно, — без особого удовольствия разрешил Чонгук. — Чего тебе вдруг приспичило?       — Я должен тебе сигареты, забыл? — Намджун беззлобно фыркнул. — Близ домов я их хер достану, а тут, может, и перепадет. Слава богу, на окраины еще не так активно суются.       Чонгук промолчал, вспоминая голые витрины в местных продуктовых, магазинах с одеждой и даже с техникой. Загнанному в угол человеку потребовалось совсем немного времени, чтобы обчистить город. Так что Намджун, в общем-то, оказывался прав: не стоило рассчитывать на обнаружение одной несчастной пачки сигарет там, где неукраденной осталась только грязь.       — Забежим, — согласился генерал и, обращаясь к остальным, удостоверился: — Кому-то еще что-то нужно?       Солдаты, чувствуя подвох в вопросе, переглянулись между собой. Молчание затянулось на несколько долгих секунд, но наглеть так никто и не осмелился. Все как один отрицательно помотали головами.       — Отлично. — Чонгук удовлетворенно выдохнул. — Значит, только сигареты.       Он отвернулся, и тишина возобновилась. Диалог с Чимином, не выдержав минутного отвлечения, тоже угас. Лица больше не поворачивались друг к другу, взгляды не пересекались, и Тэхен, к своему стыду, этому ужасно радовался. Вовсе не потому, что боялся рано или поздно услышать среди прочих фраз собственное имя, и не потому, что немногословный разговор мог нести в себе что-то личное. Тэхен вдруг понял, что было истинной причиной его раздражения. Оказалось, не солнце, не шаркающие шаги, не натирающий жилет и даже не усталость. А ни к чему не обязывающий переброс словами, который так глупо поднимал изнутри гадкое чувство. Вот, что доканывало. Зависть.       Юноша, чей затылок Тэхен был вынужден наблюдать, похоже, действительно не понимал, какой ураган поднимал в нем. Как не понимал и того, что Тэхену недостаточно одного отказа, чтобы забыть; что дистанция и попытка сделать вид, будто ничего их не связывало, не меняли сути. Сколько бы Чимин ни возводил стены, игнорируя его, как назойливую муху, мужчина по-прежнему желал доказать обратное: то, что стены на самом деле не из кирпича, а из картона, что Чимину рядом с ним может быть спокойно, а та злосчастная ночь, случайно соединившая их судьбы, не была ошибкой. Тэхен хотел верить, что сможет стать для Чимина исцелением, а тот для него — сывороткой жизни. Иначе бороться незачем.       Но Чимин молчал. С той самой встречи под покровом ночи удостоил максимум парой предупреждающих взглядов. И, прокручивая в голове высказанные им опасения насчет Чонгука, Тэхен старался относиться к происходящему с пониманием. Правда, старался. До сегодняшнего дня. Вплоть до сцены в коридоре. До того, как заметил направленный на «угрозу во плоти» взгляд. Никакого страха в том взгляде не водилось, лишь благодарность. За что и почему — приходилось догадываться. И догадки эти обрастали такой колючей ревностью, что мышцы сами собой наливались сталью, а голова становилась тяжелой и по-тупому восприимчивой к любому оказанному Чимину и Чимином вниманию.       Тэхен себя не узнавал. Действительно не узнавал. Запутывался в страхах и даже не перед чудовищами. Перед тем, кого потерял — или теряет прямо сейчас? — не успев обрести. Зеленые глаза имели над ним власть. Слишком большую, неразумную для жалких часов, в течение которых они были близки.       Чонгук бы презрительно фыркнул, если бы узнал, о каких глупостях на самом деле думал солдат, столько времени просиживающий брюки на скамейке запасных. Может, в кои-то веки генерал понадеялся, что в Тэхене начал проявляться стержень, и поэтому допустил на вылазку? Жаль, что порадовать было нечем. Все его выстраданное геройство упиралось в непреступность зеленых глаз и восемь бросающих в дрожь букв.       В поле зрения показались очертания заправочной станции. Зеленым, покрытым слоем грязи пятном виднелась большая буква «S», такими же мутными выглядели когда-то ярко-желтые участки здания. Щит с расценками на топливо, точно так же как и свет внутри, не горел.       Тэхен машинально сглотнул и, в отличие от заметно оживившегося Намджуна, никакого восторга не испытал. Пожеванный временем силуэт заправки выглядел больше пугающим, нежели обнадеживающим.       — Я быстро. — Полковник вышел вперед и, обогнав отряд, обернулся к солдатам. Выбирал жертву. — Кто-то хочет со мной?       Намджун окинул взглядом Чимина, но быстро осознал, что его разговорить не получится. Потом переместил взгляд на Чонгука, однако и его просить присоединиться не рискнул. Даже если бы генерал подписался на подобную рискованную затею, солдатам, оставшимся без присмотра опытных военных, пришлось бы несладко. Оставить детей в клетке с тигром и молиться, чтобы тот оказался достаточно сытым, и то было бы умнее.       Какая удача, что сегодня Намджуну предоставлялась уникальная возможность развязать язык Тэхену.       — Ты, — полковник хитро улыбнулся. — Пошли со мной, герой песочницы.       «Герой песочницы». Вот как. Трое из солдат на этот примитивный выпад рассмеялись. Но их реакция Тэхена мало волновала. Важнее было, как отреагирует Чимин, а его лицо осталось таким же непроницаемым. Ни насмешки, ни злобы Тэхен в его взгляде не обнаружил, и вместе с этим осознанием решимости в нем ощутимо прибавилось. Если в темноте заправки и пряталось чудовище, то пусть порвет. Пусть. Не жалко.       Солдат сделал несколько шагов вперед, и глаза полковника удивленно округлились. Он явно готовился выслушивать оправдания. Любой глупый и очень глупый аргумент, чтобы не соваться в пустующее здание. И эти аргументы на деле были. Правда звучали как «хочу, чтобы он думал обо мне лучше» и «не дай боже, он посчитает меня жалким трусом».        Вскоре прозрачная дверца заправки распахнулась. Ни один из мужчин не обернулся, прежде чем утонуть в темной пасти здания. Но если бы Тэхен хоть на секунду дал слабину, если бы хоть на мгновение засомневался и нашел повод, чтобы одарить вниманием зеленые глаза, сумбурные мысли в его голове бы упорядочились. Потому что Чимин, как только ручка двери скрипнула, машинально дернулся вперед. Потому что Чонгук, обхватив чужое запястье, еле слышно пробормотал: «Не нужно, это его унизит».

***

      Внутри застала тьма. Солнечные лучи, едва доходя до выгоревшего по центру коврика с надписью «Welcome», обрывались и терялись в пыльном ворсе. Намджун несколько раз щелкнул кнопкой маленького карманного фонарика, прибавляя яркости. Направляемый рукой свет облизал полупустые стеллажи.       Тэхен прошел вперед и нырнул куда-то вглубь помещения так, что на следующие две минуты полковник потерял его из виду. Но не окликнул, не пошел искать, а сосредоточил все внимание на действительно важной вещи — поиске сигарет.       Сломанный сигаретный диспенсер, к неисправности которого Намджун сам когда-то давно приложил силы, давно опустел, оттого выглядел одиноко и тоскливо. Намджун бы составил ему компанию, но, к сожалению, сколько ни сверли пустые ячейки взглядом, заветные пачки с многообразными и манящими картинками недугов на них не появятся.       — Чертова жизнь, — бурчал полковник, забираясь с ногами на пыльный стол в прикассовой зоне, — хоть раз бы что-то досталось легко…       Потребовалось нарушить целостность потолка, отодвинуть три пенопластовые плитки и изрядно понервничать прежде, чем в руках оказались две последние упаковки. Роскошь! Учитывая, что по его рассчетам там должна была обнаружиться всего одна, роскошь вдвойне. Не придется отдавать всю добычу Чонгуку.       Когда Намджун слез со стола и крутил в руке одну из пачек, Тэхен наконец выплыл из темноты. Выплыл, сжимая в кулаке что-то крошечное и, похоже, надеясь, что полковник не придаст этому значения. Но прозрачная упаковка, блеснувшая в свете фонарика, не могла остаться незамеченной.       — Что у тебя там? — Намджун поинтересовался бесстрастно, больше от нечего делать, чем из желания поймать за руку, но Тэхен все равно заметно напрягся и сильнее сжал кулак. Тогда он продолжил строже: — Не помню, чтобы ты говорил, будто в чем-то нуждаешься. Покажи.       — Безделушка. Ничего важного.       — Тогда зачем взял? Куклу нечем принарядить?       Ожидаемая колкость, в данный момент став максимально неуместной, разозлила. Взгляд Тэхена потяжелел.       — Брось это дело. — Полковник глубоко вздохнул. Тактика «бей» оказалась провальной, и теперь, если он действительно намеревался что-то выяснить, следовало попробовать стратегию помягче. — Чонгук не будет в восторге, если узнает.       — А ему и необязательно. Вам, кстати, — мужчина выдержал паузу прежде, чем продолжил, — это тоже ни к чему.       — Ни к чему? Хотя бы в целях безопасности мне стоит знать, что ты планируешь протащить, Тэхен. Либо покажешь, либо я заставлю. Выбор за тобой.       Условие, с одной стороны, имело смысл, с другой — черт был совсем не так страшен, каким Намджун его малевал. Если в руке солдата не прятался нож, вещица не представляла никакой угрозы. А нож в кулаке уж точно никак бы не поместился.       Тэхен тяжело вздохнул. Злился он или был так сильно огорчен необходимостью раскрыть ладонь, полковник не понимал. Так или иначе, разгибал пальцы тот с раздражающей медлительностью, явно сомневаясь до последнего.       — Зачем тебе это понадобилось? — Намджун едва не подавился воздухом. — Господи, я даже не знал, что подобное барахло когда-то продавалось на заправках.       В ладони солдата, оберегаемая полупрозрачной упаковкой, лежала подвеска, что-то из разряда бижутерии для маленьких принцесс. Намджун последний раз видел такую безвкусицу, когда выбирал племяннице подарок на день рождения, и даже тогда эти уродливые подобия украшений, облепленные дешево поблескивающими стразами, заставили его скорчиться. Какого только дерьма ни делают для детей.       — Для кого это? Или ты сам планировал это носить? — Полковник недоверчиво взглянул в чужие глаза, и Тэхен тут же разорвал зрительный контакт. Так быстро, будто в проблесках зрачков Намджун мог прочитать его мысли. — Слушай, не в обиду, правда… Но зачем?       Солдат пожал плечами, и это ввело в еще больший ступор. За ерунду не хватаются и тем более не прячут, если не знают причин. Причины были. Вернее, была. Одна-единственная.       Полковник осторожно вытянул ладонь и поддел цепочку пальцами, а Тэхен поджал губы так, что было очевидно — не сжать кулак стоило ему выдержки. Невероятных усилий над собой.       — Н-да уж… — Намджун покрутил добычу в пальцах, липкий слой на упаковке был поврежден — ту явно открывали. Серебристый силуэт же подвески просвечивал, но разглядеть до конца его не удавалось, пока ладони не собрали толстый слой пыли. Нечаянно вдохнув ее, мужчина закашлялся и повторно смахнул остатки. — «J», — озвучил он вслух букву, болтающуюся на цепочке, и поначалу не придал ей никакого значения.       Подобной безвкусицы было полно по всей стране. Дети обожали, вынуждая родителей покупать новые и новые бусины, чтобы прицепить их на браслет или цепочку. Шармы. Кажется, так это называлось. Намджун не раз видел девчонок, обвешанных этой ерундой, как рождественская елка. Тэхен выбрал что-то из той же оперы, но не одну из разноцветных бусин с совой, черепашкой или котенком. Он выбрал подвеску с буквой, и внутренний полицейский теперь требовал явки с повинной. Что для солдата значила эта «J», раз он так хотел ее спрятать?       Реакция Тэхена расставила все на свои места. Едва буква сорвалась с чужих губ, мужчина поспешил выхватить украшение. Полковник машинально отшатнулся, заведя руку за спину, и вдруг замер. Осознание резким ударом молотка отдало в виски.       — «J»… Это Чимин? — Брови сами собой поползли вверх.       Тэхен, даже если бы сильно захотел, не смог бы оставить озвученное имя без внимания. И его пальцы, снова сжавшись в кулаки, подтвердили чужую догадку.       Намджун улыбнулся.       — Бог мой… — выдохнул он, прозрев. Захотелось треснуть себя по лбу. Ну конечно! Вот почему солдат, не желающий покидать убежища годами, вдруг осмелел. Вот почему Чонгук не дал ответа на вопрос об этих двоих. Пытался не лезть в чужое дело. Надо же, как благородно!       — Все выяснили? Теперь верните назад, — потребовал Тэхен столь взволнованно, будто боялся, что Намджун бросит цепочку на пол и в ту же секунду растопчет ногами. — Верните. Пожалуйста. И пойдемте. Нас ведь ждут, забыли?       — Я смогу убедительно объяснить Чонгуку, почему так долго искал сигареты. Но а ты? Ничего не хочешь мне рассказать?       — Вас это разве касается? — оскалились в ответ. — Я не собираюсь отчитываться.       — Никто и не просил, Тэхен. Меня не волнует, с кем ты спишь. — Полковник старался не придавать голосу лишних эмоций, но информация, открывшаяся ему неожиданно, не располагала к равнодушию. Намджун умело игнорировал тот факт, что сам стремился ее узнать. — Вопрос в том, почему ты решил рискнуть своей жизнью из-за интрижки.       — Это не интрижка. И мы не спим, — сорвалось почти презрительно. В порыве раздражения Тэхен не успел отследить, как попытка оправдаться стала подтверждением его особого отношения.       Чужие слова задели за живое. Действительно задели. Тэхен не позволял себе видеть в Чимине объект для удовлетворения похоти. Не смотрел на него, как на мясо. Даже если его тянуло к юноше магнитом, даже если сны, приходившие к нему ночью, раз за разом рисовали чужие губы и зелень глаз — чувства, крепнущие в груди, были далеки от низменных. Тэхен видел в Чимине больше. Намного больше, чем просто красивое тело, намного больше, чем сладость голоса. Он видел в юноше смысл, лелеял в груди воспоминания о том, как, разрываясь на атомы, билось сердце в его присутствии. Разве это можно было назвать интрижкой? Разве можно было свести к животному желанию? Если Чимин был иконой, то Тэхен перед ней — навечно преклонивший колени верующий. Что такой, как Намджун, мог понимать в этом?       Солдат снова попытался выхватить цепочку, будто эта уродливая «J» в чужих руках могла стать решающим жизнь компроматом. Полковник нашел это забавным. Пазлы в голове впервые складывались настолько быстро.       — Слушай, — думая, как лучше выразиться, он прокашлялся. — Может быть, ты правда считаешь, что эта дурацкая подвеска — единственная улика. Но поразмысли. Говорят, бывает, полезно. С чего ради Чонгук, не доверивший бы тебе и сковородку, одобрил твою кандидатуру? На вылазку со всеми солдатами, которые проходили подготовку. Неужели не догадываешься почему?       — Может, просто я не настолько безнадежен, как вы говорите? — Тэхен нервно усмехнулся. Он сам не поверил в то, что сказал, но Намджуну об этом знать не следовало. Казалось, мужчину еще можно было сбить с толку.       — Ну да! — Уголки губ то ли насмешливо, то ли жалостливо подскочили вверх. — Чонгук, допускающий солдат на вылазку только в случае полной уверенности, что им это под силу, вдруг подумал: «Чего это я придираюсь? Пора бы уже отправлять бедолаг на верную смерть». Так? Тэхен, он взял тебя, заранее зная, что это решение накладывает на него огромную ответственность. Взял, зная, что придется оберегать тебя, как дите малое.       — Вы мысли его прочитали? — вскинулся Тэхен. — Откуда такая уверенность?       — Это лишнее. — Намджун пожал плечами. — Он сам рассказал. Все еще не догадываешься?       В глазах солдата вновь не отражалось понимания, хоть полковник и был уверен, что достаточно разжевал ситуацию.       — Очнись, Тэхен. Чонгук все знает.       — Знает что? — не понял солдат. А может, просто побоялся признать очевидное и потому перебрал в голове с десяток иных, куда менее вероятных причин, способных повлиять на решение генерала.       Намджун терпеливо сверлил взглядом, дожидаясь озарения. И наконец оно пришло. Так же неожиданно, как пару минут назад заглянуло в гости к полковнику.       — Он знает что-то… о нас? — спросил Тэхен, отбросив осторожность. Ответа от Намджуна он не ждал, да и не нуждался в нем. Чужой пристальный и вдумчивый взгляд был самым кратким ответом. Но, к их общему сожалению, не на все вопросы. — Это плохо, что он знает?       — Этой информацией я не владею, — ровно отчеканил полковник. Стоило бы добавить, что не владеет он вообще никакой информацией, но Тэхен уже успел найти повод считать иначе. Повод хвататься за бестелесное и искать истину там, где делать это — бессмысленно.       — А эта вылазка… она…       Солдат поджал губы. Тревога в его груди разрасталась, стремительно разветвляясь, будто сотни корневых отростков. Каждый из них жадно присасывался к плодородию почвы, выкачивал из той влагу, стремясь к жизни. Чонгук презирает его? Или, напротив, хочет Тэхену помочь? Для чего? С чего бы ему это делать? А если дело в Чимине? Если он узнал от Чимина? Если они как-то связаны?..       Мысли в голове перемежались, искали место, пытались выстроиться в нужном порядке. В понятном порядке. Но им никак не удавалось.       Тэхен громко сглотнул.       — Он же не… не собирается вредить Чимину? — Отчего-то этот корень тревоги разросся быстрее и крепче прочих. — Он даже не намекнул, что знает, но, может быть…       — Исключено, — перебил Намджун. — Чтобы Чонгук и молчал, когда его что-то не устраивает? Ты сам-то хоть раз с подобным сталкивался?       Тэхен отрицательно помотал головой.       — Вот именно, — продолжил полковник. — С теми, кто ему неугоден, он не церемонится. Если вы оба здесь — значит, по тем или иным причинам, оба ему здесь нужны. Рыпаться не надо, но, — глаза сверкнули неясной Тэхену обидой, — стоит иметь в виду, что его знание может сыграть против вас в будущем. Косяки одного будут отражаться на другом. Потому, мой тебе совет, если не хочешь подставить Чимина, не строй из себя героя и не суйся, куда не надо. Из вас двоих ты — именно тот, кто может навредить, поставив личное превыше военного долга. И, поверь, закончится это плохо.       Тэхен заинтересованно вгляделся в лицо полковника. Чужой взгляд в кои-то веки был лишен насмешки. Серьезный и сожалеющий, он сам подводил к вопросу о том, какая боль стояла за озвученным выводом («Техника безопасности написана кровью», так ведь говорят?). Но солдат не осмелился спрашивать. Что-то откликнулось внутри и заставило прикусить язык.       Намджун тем временем отошел и, будто никакого разговора между ними не водилось, ухватил со стола добытые пачки сигарет, тут же начав заново вертеть их в пальцах. На сей раз обе сразу.       — Скоро оставшийся газон выкуривать придется, — заметил мужчина, слегка улыбнувшись. — Одна дешмань осталась, — фыркнул, бросив обвиняющий взгляд в сторону пустого диспенсера. И, обернувшись, почему-то пожелал уточнить: — Когда мы отсюда выйдем, Тэхен, сделай одолжение, сотри из памяти все, что я сказал. Чонгук не должен знать, что я в курсе. И тем более Чонгук не должен знать про раздаваемые мной советы. Ты понял?       Тэхен кивнул.       — Понял. Я ничего не скажу.       В ту же секунду привычный сарказм вернулся, напитав чужой голос:       — Замечательно! — ахнул Намджун. И, выдавив улыбку, пока в его взгляде томился океан непонятной солдату, но с лихвой ощутимой печали, добавил: — Только, пожалуйста, умудрись не облажаться. Видишь ли… не у одного тебя есть то, что страшно потерять.       Губы Тэхена тронула машинальная, едва уловимая улыбка, в которой, даже если очень сильно постараться, нельзя было отыскать и намека на радость. Полковнику хватило нескольких слов, чтобы поселить внутри зерно сожаления. Пререкаться не хотелось, вытягивать ответ на замерший в голове вопрос — тоже. Солдат лишь молча наблюдал за тем, как чужие увесистые ботинки, оставляя следы поверх пыли, добирались до грязного придверного коврика.       Большая ладонь оперлась на ручку прежде, чем Намджун снова обернулся:       — Особое приглашение нужно? — Брови недовольно взметнулись вверх, и Тэхен наконец отмер, торопливо пряча упаковку с цепочкой под бронежилет.       Вскоре пластиковая ручка щелкнула, а звуки в минимаркете парковки стихли. Диалог, случайно соединивший две сердечные раны, потонул во встрепенувшейся от порыва ветра пыли.

***

      Военные достигли города к 11:02. В следующие минуты, с непривычки оказавшись среди обшарпанных домов и опустевших улиц, Чимин то и дело задерживал дыхание.       Черные глазницы зданий, пятна крови, налипшей поверх кирпичей, и тишина окружали капканом. Но, какими бы молчаливыми ни были улицы, солдат никак не мог избавиться от ощущения, будто за ним кто-то наблюдает. Это сводило с ума. Вынуждало озираться по сторонам и искать угрозу.       Единственной причиной, почему Чимин все еще держал себя в руках, пока недоброе предчувствие било под дых, — был Чонгук. По языку его тела, казалось, ориентировались и все остальные. Если генерал шел в темпе и позволял взгляду смягчаться — опасности не предвиделось, если напрягал челюсти и притормаживал, вслушиваясь, — следовало начинать молиться.       Тянущиеся по растрескавшемуся асфальту темно-коричневые дорожки постоянно возникали под ногами. Чимин с трудом узнавал пыльные витрины, закутки подъездов. Без мельтешащих взад-вперед людей они выглядели инородно, будто находились вне времени и пространства. Так же странно смотрелось и все остальное. Бордюры, перепачканные кровью, сломанные рекламные щиты с россыпью серых пикселей, и тела. Вездесущие, размозженные в кашу и гниющие под лучами солнца. Таким дружелюбным и ласковым солнцем в давно потерявшем всякое спокойствие городе.       Чимин не знал точно, куда они держали путь. Намджун предупреждал, но как-то вскользь. Мол, первая вылазка будет тренировочной и сильно геройствовать на ней не нужно. Чонгук будет оценивать другое, а именно — способность контролировать страх и справляться со стрессом, а также — кто и сколько раз косячит в ситуации, когда действовать нужно немедленно. Исходя из этого, генерал должен будет сделать выбор в чью-то пользу, и те, кто заслужит доверие, будут автоматически утверждены на следующую вылазку. Показавших же худший результат ждет неделя особо интенсивной подготовки, после которой все повторится заново.       Спина Чонгука мелькала впереди, и, глядя на то, как напряжены мышцы рук мужчины, Чимин мог догадаться, каким стеклянным взглядом тот одаривал каждый встретившийся на пути дом. Медовые глаза изучали обстановку сосредоточенно. Так же, как это делает ястреб перед тем, как наброситься на суетливого грызуна. Разница заключалась лишь в том, что в городе, среди когда-то любимых пейзажей грызунами были они сами. А «ястребы», где бы ни оказались, могли в любой момент перегрызть горло.       Нет, так размышлять не стоило. Слишком рано бить тревогу — тоже. Чимин не для того тренировался, чтобы так просто позволить страху завладеть разумом. Чимин ведь пришел за Минги? Значит, только с ним и уйдет. Не иначе. Все получится, никто не пострадает. Кроме того, пока генерал и полковник находятся рядом, разве что-то может пойти не так?       «Может, — отвечал внутренний голос, — но если это случится, ты не успеешь даже пикнуть, не то что о чем-то пожалеть».       Чонгук бесконечно, будто пытался поймать радиосигнал, вертел рукой из стороны в сторону. Если его слух улавливал малейшее шевеление — ладонь останавливалась, тем самым приказывая замереть всем остальным. Тогда генерал, вслушиваясь, стоял истуканом до тех пор, пока не определит источник звука, а затем молчаливо высчитывал секунды, пока шорох либо стихнет, либо станет громче. В первом случае солдаты продолжали движение. Во втором же… от второго случая, к счастью, их все еще что-то оберегало.       Чонгук в очередной раз остановился. Ладонь мужчины взметнулась и замерла. Он заозирался.       — Слева тварь, — раздалось после минутных манипуляций. И было добавлено нехотя: — Свернем направо, пойдем в обход.       Может, в другой ситуации, не способной обернуться смертью, Чимин бы заметил неровность, обнажившуюся в чужом голосе. Непонятную, неоткуда взявшуюся шероховатость, заставившую напрячься сильнее. Но в этой — думая о чудовищах и о Минги, об их отряде и о чуйке генерала — он не признавал ничего, кроме верхней оболочки из слов и действий. Чувства, сколько бы их ни было, на общем фоне блекли, практически не существовали.       Чимин концентрировался на движениях. На том, что Чонгук слышал нечто, недоступное слуху остальных. Скрежет когтей, дыхание, чавканье пасти. И, несмотря на то, что поверить в абсолютность слуха генерала было сложно, вопросы вроде «Откуда вы знаете?» и «Можно ли доверять вашему чутью?» не возникали в голове. Даже если потом окажется, что интуиция Чонгука — бесстыдный фарс, плевать. Чимин не расстроится. Пока солдаты целы, генералу разрешалось делать что угодно — стоять на руках или гадать на кофейной гуще, приукрашивать или нагло врать. Все равно. Лишь бы это как-то помогло и все десять человек продолжили путь.       Чья-то ладонь неожиданно коснулась локтя. Чимин вздрогнул, но не успел ни вскрикнуть, ни обрушить на виновника бранную речь.       — Быстрее давай. Тебе скоро на пятки начнут наступать, — буркнул Намджун, на что юноша одарил его сдержанным «угу» и, отвернувшись, послушно ускорил шаг.       Однако полковник не вернулся назад. Теперь Чимин слышал его совсем рядом, а вскоре к его шагам присоединился и топот остальных пар солдатских ботинок.       Они пробирались, утопая в переулках и дворах. Одни безликие здания сменяли другие, такие же безликие. Отличия между ними, пожалуй, были только в высоте гор мусора или в их полном отсутствии. Там, где отходов виднелось много, находились самые плотно заселенные подвалы. Там же, где почти никого из живых не осталось, было чисто. Если, конечно, обилие засохших на асфальте луж крови и ошметков внутренних органов стоило приравнивать к чистоте.       Время от времени, для личного спокойствия Чимин оглядывался назад. Чтобы, если вдруг Намджун снова посчитает его шаг недостаточно быстрым, подготовиться к претензии заранее и ускориться до того, как придется снова испуганно вздрогнуть.       Но дело было не только в нежелании злить полковника и не только в нежелании терять лицо перед остальными солдатами. Юноша чувствовал, как сильно устал, как ноги, утомленные беспрерывной ходьбой, с каждым новым метром все меньше слушаются и все больше гудят. Подглядывания за остальными успокаивали. Возможность видеть, что ослаб не только ты, как ни странно, придавала сил идти и — уж совсем неожиданно — помогала почувствовать общность, почти родственную целостность. Это абсурдное родство, встрепенувшееся по вине обстоятельств, дарило, пускай эфемерную и хрупкую, но защиту. От нападок на самого себя, от обвинений себя самого в слабости.       Намджун о чем-то тихо переговаривался с солдатами. Обрывки фраз то и дело достигали слуха, но недостаточно, чтобы запомниться. Да и Чимин был слишком плохо и неудачно с остальными знаком, чтобы придавать значение ничуть не касающимся его диалогам. Единственный мужчина, чей поданный голос мог заинтересовать, как назло, молчал. Как не срывалось с чужих уст и пять букв принадлежащего ему имени.       Постепенно стихло и это немногословие. Намджун, похоже, окончательно утомился. Что было неудивительно для человека, не спавшего сутки из-за нарисовавшейся по вине генерала тренировки. И то, что усталость на его настроении и ворчливости начала в полную силу сказываться только сейчас — говорило о достойной выдержке. Полковник все чаще выругивался себе под нос, особенно зачастил в процессе обхода, и Чимин совсем не иронично радовался, что в его сторону ограничились всего лишь замечанием.       Чонгук, сильно вырвавшись вперед, вдруг снова остановился. Его ботинки, затормозив и угодив в ухаб, утонули в грязи, а плечи, ранее напряженные, опали. Даже руки, которыми генерал все время размахивал, повисли вдоль туловища, будто обескровленные.       Чимин тоже замер. В голове промелькнула самая опасная из всех возможных мысль: Чонгук увидел чудовище. Если так, сейчас он должен развернуться к ним и предупредить — учитывая опыт солдат, допускать столкновение лоб в лоб с тварью слишком опасно. Даже на открытой местности, где достаточно возможностей для маневра. Чонгук бы, вероятно, справился. Намджун тоже. Но остальные рисковали оказаться разорванными в клочья еще до того, как успеют вскинуть оружие. Если же смертей удастся избежать, вероятность, что тварь, призывая других особей, поднимет рев прежде, чем с ней будет покончено, все равно была крайне высока. А уж там ни о каком шансе на спасение не могло идти и речи.       Но, вопреки ожиданиям, Чонгук не обернулся и ничего не сказал. Даже ни разу не шелохнулся. И Чимин не знал, о чем думать и чего бояться, пока главная движимая сила их отряда не подавала признаков жизни.       По истечении двух минут, ставших настоящей моральной пыткой, уже действительно хотелось, чтобы причиной подобного поведения стала тварь. Чтобы генерал внес хоть какую-то конкретику, чтобы сообщил, наконец, о критичности ситуации. Неизвестность пугала гораздо больше.       Чимин сглотнул скопившуюся в горле вязкую слюну и, ища объяснений в глазах Намджуна, обернулся. Слишком резко, едва не столкнувшись носами с солдатом, следовавшим за ним по пятам. Емкое ругательство сорвалось с чужих губ, но юноша не придал ему значения. Сейчас волновало только то, что скажет полковник.       Взгляды пересеклись. Чимина — встревоженный, Намджуна — замученный. Судя по тому, с каким недоумением тот посмотрел, он не замечал одеревеневшего Чонгука вплоть до этого момента.       Раздался тяжелый вздох. Не нервный, не испуганный, а какой-то… удрученный. Навряд ли подобная эмоция могла быть уместна в случае, если бы на горизонте маячила тварь. Значит, все спокойно. Значит, ничья жизнь не оборвется в следующие несколько минут. Но тогда что? Что им угрожало?       На расстоянии пары десятков метров от Чонгука виднелась очередная облезлая и утопающая в лучах солнца многоэтажка. Такая же, как все остальные. Пустая и зловещая сама по себе, глазеющая чернотой выбитых кое-где окон. Но обычным, видимо, здание казалось кому угодно, кроме генерала. Потому что он смотрел на него так, словно стены вот-вот должны были дернуться, исказиться до неузнаваемости и выпустить жаждущие крови когти.       — Челюсть не оброни, — послышался рядом раздраженный голос Намджуна. Мужчина, подойдя ближе, сравнялся с Чимином плечами и продолжил строже: — И не вздумай лезть к нему с вопросами.       — Почему он…       Нелепая попытка добраться до истины закончилась долгим и пронзительным, укоризненным настолько, насколько это возможно, взглядом. Намджун не терял терпение. Его в нем попросту не осталось.       — И ко мне тоже лезть не надо. Достаточно того, что я уже сказал. Понял?       Чимин нехотя кивнул. После выраженной негативной реакции страх потух, а интерес к происходящему, напротив, только усилился. Солдат толкнул языком в щеку, но доставать не стал. Не осмелился. Тон полковника не располагал к переговорам, как не располагал и к тому, чтобы смягчиться по отношению к генералу.       Намджун несколькими быстрыми шагами преодолел разделяющее их с Чонгуком расстояние. Мужчины, окружающие Чимина, непонятливо запереглядывались и заперешептывались, не зная, что делать: идти следом или оставаться на месте.       Не было слышно, о чем отошедшие разговаривали, но несколько фраз спустя генерал, наконец, повернул голову. Хотя бы шевельнулся. Большего просить не следовало. Полковник сказал что-то еще, и теперь Чонгук расщедрился уже на кивок. А после, развернувшись полубоком, одарил собравшихся стеклянным взглядом.       Что-то и правда было не так. Сомневаться в этом не имело никакого смысла. Однако Намджун, видимо, был достаточно убедителен, чтобы генерал пришел в себя.       — Все чисто, — обратился полковник к греющим уши. — Можем идти дальше. — Его увесистая ладонь быстро хлопнула Чонгука по спине и так же быстро опустилась назад.       Непонятно чем вызванная заминка вновь потерялась в шорохе шагов. Намджун вернулся в конец строя, Чонгук остался впереди, и где-то между ними, почти физически ощущая, как спина генерала полыхает от пристального взгляда полковника, продолжили путь остальные.       Чимин внимательно вглядывался в стены и окна дома, вызвавшего у Чонгука оцепенение. Среди кирпичей, грязи, выбитых стекол и уже привычных глазу пятен крови не могло ничего не оказаться. И, проходя мимо, солдат выискивал это что-то, способное так сильно повлиять на человека, казавшегося устойчивее всякого из присутствующих. В черноте, прячущейся за решетками нижнего этажа, в потертостях домофонных кнопок, даже в том, как слабо и лениво колышутся оставшиеся кое-где занавески, Чимин искал. Но ничего из ряда вон обнаружить не смог. И разочарование, сопровождающее неуемное любопытство, стало мучительнее.       Что вообще Чимин знал о Чонгуке, кроме того, что его многие в убежище невзлюбили? Кроме того, что он отчего-то пожелал уделить юноше внимание и проявить доброту, когда на нее совершенно напрасно было рассчитывать? Кроме этого… кроме строгости, короткого диалога сегодня и той дурацкой перепалки в самом начале, что из себя представлял мужчина, чье бесстрашие звалось безумием? Мужчина, тем не менее потерявший счет времени и дар речи перед стенами обычного запустелого дома.       Картина с того дня, когда Чимин обнаружил растерзанные тела матери и отца, всплыла в памяти сама собой. Сердце кольнуло от боли, до сих пор тщательно запираемой внутри. Вероятно, если бы сейчас он мог увидеть окна дома, где остались бесхозно гнить его собственные воспоминания и надежды, то окоченел бы перед ними точно так же.       Чонгук мог скалить зубы сколько угодно, но за поволокой придирчивости и строгости, за твердостью оценивающего взгляда все еще скрывался человек, в душе которого ран было не меньше, чем не теле. Чимин осознал это в полной мере, когда чужие обида и разочарование этим утром легли на плечи. Заперли в тесной клетке объятий, полных сочувствующего понимания, и заставили забыть о недомолвках и препирательствах.       Если Чонгук вправду был тем, кто презирает слабость, если был тем, кто на боль может отвечать только болью, то почему не сделал этого?       На сей раз дело было точно не в Чимине.       Злополучный дом, приведший к стольким размышлениям, уже как семь многоэтажек спустя остался позади, но выкинуть его из головы никак не удавалось. Домофон, кирпичи, занавески… Где-то там. Ответ скрывался где-то там, у всех на виду. Однако приходить отказывался.       Заплутав в мыслях, Чимин не сразу заметил, как отряд свернул во двор. Такое же серое здание, как и десятки до него, открылось взору десяти прибывших. От остальных его отличало наличие на одной из стен синих цифр, складывающихся в уже привычное число «17». Краска выглядела свежей.       Намджун упоминал, что таких домов, пронумерованных дополнительно и закрепленных за каждым конкретным убежищем, в одном только Тэгу насчитывалось больше сорока. Некоторые из них служили перевалочным пунктом при длительных вылазках, некоторые, отслужив свое, были заброшены, а некоторые являлись тренировочными корпусами для новых солдат — такие дома выбирались исходя из высоты здания и территориальных особенностей: чем обширнее обзор на город, тем лучше. Нетрудно было догадаться, к какой категории относился этот сорокаэтажный монстр.       Магнитный замок, когда-то служивший верой и правдой, не работал, а когда-то наспех приваренный к двери стальной — был кем-то варварски распилен. Чонгук нахмурился, но промолчал, потянув дверь на себя и пропуская солдат вперед. Дверь за ними с грохотом захлопнулась.       Стоило оказаться внутри, как сумерки подъезда вместе с сыростью, осевшей в воздухе, окружили со всех сторон. Чонгук снова вышел вперед, первым преодолел мрак тамбура и, облокачиваясь о скрипучие перила, шагнул на лестницу. Намджун достал карманный фонарик. Его свет ореолом окружил несколько ступеней, раскинувшихся под ногами генерала, и, ориентируясь по этому желтому следу, мужчины направились наверх.       Спертый воздух раздражал слизистую. Чимин то и дело шмыгал носом и, стараясь игнорировать запах гниения, по большей части дышал ртом. Позади, к тому моменту, как стекло под ботинками перестало хрустеть, остались четыре лестничные площадки и с десяток утомленных вздохов со всех сторон. Теперь, когда приходилось подниматься, без того ноющие мышцы сопротивлялись каждому новому усилию. Будь проклят тот день, когда Чимин, чересчур в себя поверив, решил, что физически готов к чему угодно.       — Вот же, блять… — Солдат впереди, сделав шаг на пятую по счету лестничную площадку, скривился и, подавляя тошноту, отвернул голову. Из крошечного окошка с торчащей наружу трухой разломанных костей свисал обрубок руки, а сразу под ним виднелись подсохшие пятна крови. Тела не было.       — Вандализм наказуем, — саркастично хмыкнул подоспевший Намджун. — Кому-то, видимо, усраться как нужно было забрать какую-то херь из своей квартиры. Что ж, надеюсь, оно того стоило, — полковник цокнул, ненадолго задержавшись взглядом на окровавленной кисти, и на этом его речь прервалась.       В подъезде снова стало мертвецки тихо. Пока не раздался голос Чонгука, первым добравшегося до седьмого этажа:       — Я бы на твоем месте не веселился. Если тварь залезла в подъезд один раз, то может оказаться в нем снова.       — Только если бы мы привели ее с собой, — Намджун усмехнулся. — Иначе на такой высоте нас не учуять.       — Неужели? — тон Чонгука прозвучал заметно строже и уколол понятным одному лишь полковнику напоминанием: — Терять бдительность — плохая идея. Тебе ли об этом не знать?       На это Намджун ни сарказмировать, ни язвить уже не решился. Пропустив вперед Тэхена и трех идущих за ним солдат, он остановился на одной из последних ступеней, возле начинающейся межквартирной площадки. Генерал открыл дверь и, войдя первым, тут же навострил уши.       В квартире было светло, но ужасно пыльно. Чимин прижал ладонь ко рту — вместе с облаком пыли в коридоре накрыл кислый запах. Юноша огляделся и поморщился, выискивая источник, и уже спустя несколько шагов разглядел то, что так сильно воняло.       На столе стояла пустая банка из-под консервов, а рядом красовался болотно-зеленый, сгнивший апельсин. Симфония запахов невероятная, сложно отрицать.       Чонгук раздраженно фыркнул:       — Видимо, мне стоит однажды этим дерьмом накормить, чтобы больше не возникало желания везде срать. — Генерал сгреб тухлятину в ладонь и, еле справившись с так некстати заевшим механизмом оконной рамы, выкинул в форточку. — Чего застыли? — обратился он к солдатам. — Не к вам же относится. Но так, на будущее, если на следующей вылазке я найду подобное, имейте в виду — всех запомнил. Не поленюсь принести ваше дерьмо в убежище точно так же, как не поленюсь и напихать его за шиворот.       Мужчина прокашлялся. Зловонный запах, пускай и чуть смягченный свежим воздухом, заползающим через приоткрытое окно, все еще щеголял по квартире, мешая мыслям собраться в кучу. Чонгук оценивающе обвел взглядом мебель в комнате и тяжело вздохнул, заметив, что солдаты по-прежнему стоят на пороге неловко переглядывающейся кучкой.       — Сядьте уже, — генерал кивнул на пыльный диван, дождался, пока все расположатся, и только тогда продолжил: — Сегодня добрались раньше обычного. Что даже удивительно, учитывая, как долго некоторые из вас возились на парковке. Ну да ладно. У нас остается часа два-три, прежде чем первые твари активизируются. Сильно много нам не нужно, но отсидеться в сторонке не получится, предупреждаю сразу, — он предвкушающе усмехнулся и, удержавшись от острот, добавил уже серьезно: — Пока есть возможность перевести дух, предлагаю ей воспользоваться. Потом же, чтобы этих унылых мин я не видел.       — А зачем мы вышли так рано, если чудовища появятся только через два часа? — самый младший из них, двадцатилетний солдат, впервые за всю дорогу подал голос.       Вопрос глупый. Откровенно глупый. Чонгук тяжело вздохнул, как если бы взрослый лоб поинтересовался у него, почему небо голубое или почему огонь горячий. На губах расползлась недобрая улыбка. Язвительность, пустившая корни с подачи усталости, укрепившаяся самонадеянностью Намджуна и, наконец, окрасившаяся раздражением из-за вони в квартире, раскрутилась до максимума.       — Рано? Неужели… — Медовый взгляд уколол вопрошающего, но бегло, приберегая претензию для полковника. — Намджун, у меня действительно есть вопросы к качеству твоих занятий. Иначе мне совсем не ясно, почему подобные вещи все еще нужно кому-то объяснять.       — Я объяснял. И не раз, — защитились в ответ.       — Чтобы добиться успеха, недостаточно просто открывать рот, — фыркнул Чонгук. — Слова, за которыми не следует результат, это пыль, Намджун. Будешь спорить?       Полковник промолчал, недовольно толкнувшись языком в щеку.       — Нет? Вот и прекрасно, — заключил Чонгук, возвращая внимание задавшему вопрос юноше: — Вы тут все дохера опытные, да? Если утренняя вылазка кажется слишком безопасной, мы всегда можем отправиться на ночную. Чтобы даже вздохнуть не было времени. Устроит?       Мальчишка притих. Может, побоялся ляпнуть что-то не то. Может, запоздало вспомнил ответ на свой вопрос. Так или иначе, Чонгук молчать не собирался.       — Намджун, долго мне ждать? Или теория теперь тоже моя обязанность?       Полковник нахмурился, но смиренно кивнул, не отрицая необходимости предоставить информацию снова.       — Ранний выход не обусловлен ничем, кроме желания сохранить вам жизнь и познакомить с тварью в единственных разумных условиях, пригодных для вашего нынешнего опыта, — начал он твердо, обращаясь к солдатам. — Утренние часы — самые безопасные для отправления. Они обеспечивают нам возможность добраться до города без происшествий, запастись силами и отточить навыки на ранних тварях, которые в подавляющем большинстве слабее, медленнее и хуже видят.       Намджун бросил короткий взгляд в сторону генерала, то ли ища одобрения, то ли пытаясь угадать чужое настроение. Чонгук, заметив это, лишь лениво подернул плечами и, облокотившись на ближайший к нему письменный стол, кивнул на солдат, призывая продолжить.       — На вашем месте я бы радовался такой возможности, как ранний выход, — снова подал голос полковник. — Она была не всегда, и, если сравнивать с условиями, которые предоставлялись военным в первые месяцы появления тварей, по праву может считаться роскошью. У вас есть месяц, когда у меня было два дня. У вас есть возможность отточить навыки, когда меня и других солдат закидывали в самое пекло, не имея и малейших представлений о чудовищах. Погибли тысячи, прежде чем власти хоть немного зашевелились. Прежде чем обратились за помощью к другим странам. Еда, которую вы едите, медицинская помощь, которую получаете, оружие и даже шанс прожить чуть больше дня в кишащем чудовищами городе — все то, за что заплатили жизнями мужчины до вас. Мужчины, которым повезло меньше.       — Неудивительно, что до них не доходит, — вклинился Чонгук. Его пальцы, успевшие наградить поверхность стола десятком лишенных ритма ударов, остановились. Руки напряглись и вскинулись перед тем, как замком залечь на груди. — Ты рассказываешь так, будто кошмары закончились, а мы шагнули в светлое будущее.       — Ни о каком светлом будущем речи не шло. Я лишь говорю, что сейчас проще. Это факт, Чонгук. То, что война с чудовищами продолжается и продолжается в том же ожесточенном ритме, я не отрицаю.       — Н-да? — Взгляд обежал собравшихся. — А они об этом знают? Ты посмотри на них. Уверен, что эти лица принадлежат солдатам, которые понимают, с чем сегодня придется столкнуться?       — Чонгук, — нервный вздох пронесся по комнате, — не время заниматься запугиванием. Позволь, я продолжу, как ты и просил. Нам не нужны солдаты с нервным тиком и дрожащими руками. По крайней мере, не на первой же вылазке.       — И вот мне уже снова хочется спросить, как ты их так охренительно обучаешь, раз их так легко напугать, — буркнул тот. — Когда ты начал потакать нытью, Намджун?       Полковник с трудом удержался от ответной колкости. Задушил ее, оставив за стиснутыми зубами ехидное: «А когда ты счел достойным идти на поводу у сопляка? Когда начал пресмыкаться перед чьими-то геройскими замашками?»       Задушил, но зыркнул на Чонгука весьма красноречиво. Так, как можно было бы посмотреть на оскорбившего товарища. Не на вышестоящего, с которым ни в коем случае не стоило портить отношения. Однако поводов для раздражения было уже слишком много. Усталость, нервозность из-за стольких изменений в кратчайшие сроки, из-за неожиданной снисходительности Чонгука к тому, кто ее не заслуживал, и, наконец, из-за режима «начальника», который генерал включил в неподходящее время и в неподходящем для этого месте. Со столькими «однако» маска смиренного равнодушия не справлялась, трескалась по краям и лопалась на раскаляющейся коже.       Чонгук, казалось, ища эмоциональной разрядки в споре, только этого и ждал. Потому что ухмыльнулся, предвкушая словесную пощечину. И ужасно огорчился, ее не получив.       Намджун, так и не ответив, разорвал зрительный контакт, вновь поворачиваясь к солдатам. И спокойным тоном — жутким в сочетании со вздувшимися на лбу венами — проговорил:       — Генерал весьма удачно упомянул поздние вылазки. Они считаются самыми опасными и до них вам еще предстоит дорасти. Как физически, так и морально. Сейчас, как я сказал только что и как говорил ранее, — последнее он выделил, с укором глядя на юного солдата, чей вопрос заставил высвободиться скопившийся внутри Чонгука яд, — вам следует думать о другом. Следует в принципе думать больше, чем делать, и, пока есть возможность, уже в более стрессовой обстановке доводить до автоматизма все, чему мы учились в убежище. Задачи те же, только теперь стены вас не защищают, а враг ближе и не всегда там, где вы думаете. Держитесь сообща, внимательно слушайте, что вам говорят, и не разменивайтесь на панику, — выделил он уже назло генералу, — она бесполезна, когда…       — Намджун, — голос Чонгука раздался неожиданно тихо, но не узнать его было невозможно.       — Не сейчас, — буркнул полковник холодно, ожидая новых упреков. — Позволь мне закончить, и потом мы поговорим нормально и лично, если тебе будет угодно.       — Нет, Намджун. Позже не выйдет. — Требуя замолчать, генерал выставил вперед указательный палец. — Слышишь?       Что-то скрипело. Где-то совсем рядом. Звук, одновременно похожий на скрежетание зубов и на царапанье ногтями по стеклу. Такой тихий, что его едва получалось уловить. Но прошла секунда, прошло еще десять, и он, усиливаясь, стал отчетливее. Достиг слуха всех собравшихся.       — Слышишь? — еще тише повторил Чонгук. От прежней спеси не осталось и следа. Как бы полковник ни хотел ее сбить, теперь он бы предпочел, чтобы перепалка дошла до рукоприкладства. Потому что звуки издавало что-то другое. Что-то, что одними кулаками не ограничивалось. Ни разу.       — Наверху, — Намджун не спрашивал. Утверждал. И, будто в награду за его догадливость, с потолка посыпалась штукатурка, а оконная рама зазвенела от ударов, раздающихся сверху все тяжелее и злее. Нечто, дремлющее этажом выше, набирало силы. Просыпалось и, кажется, уже почувствовало живую плоть. Точно так же, как солдаты, рыскало носом, выискивая источник.       Послышался грохот. Вслед за ним раздалось нервное и злое рычание, в очередной раз подтвердившее реальность происходящего. Тварь была здесь, в здании, прямо над их головами. И навряд ли ее сон прервал состоявшийся разговор. Куда вероятнее, что причиной раннего пробуждения стал запах. Неожиданно сильное и многочисленное скопление запахов, выпорхнувших вместе с вонью консервов на улицу и достигнувших угловатой, жадной до крови морды.       Взгляд Чонгука, а затем и остальных, взметнулся к потолку. С него все еще сыпалась штукатурка. Чудовище без устали царапало пол в квартире выше, все увереннее ударяло когтистыми лапами, целеустремленно рыло туннель к своему излюбленному лакомству. К обилию плоти, раздразнившей бешеный аппетит.       Желваки на скулах генерала зашевелились. Мужчина едва удержался, чтобы ехидно не поинтересоваться у недавно озадачившегося вопросом солдата, доволен ли он теперь тем, что лишнего времени у них не осталось. И времени в целом тоже.       Стены квартиры под яростными ударами твари вздрогнули.       — На выход! — рявкнул Чонгук так, чтобы на застывших в неверии лицах поскорее отразилось осознание неизбежного. — Быстро все на выход!       Солдаты послушались не сразу. Охвативший их ужас мешал двигаться, вызывая ступор. И, кроме того, тела, из которых за последние часы до остатка были выжаты силы, сопротивлялись необходимости новой нагрузки. Однако смерть, царапающая когтями наверху, навряд ли отличалась благосклонностью. Медлить воспрещалось.       Время шло на секунды, когда генерал из коридора сверлил взглядом потолок, вслушиваясь в грохот и прикидывая количество ударов, которое тот еще сможет выдержать. Намджун тем временем, наконец, выпроводил всех солдат и ринулся за ними.       Квартира в момент опустела. Ругань полковника, нервно подгоняющего отряд, полностью слилась с клокотанием чудовища. Раздался еще один оглушительный рев, после которого, как только Чонгук вылетел за порог злополучной квартиры и захлопнул дверь, потолок, сдавшись под натиском твари, обвалился.