Ночной сад
27 января 2022 г., 11:22
2 года спустя
Возвращение в Эдирне для Мехмеда было продиктовано смесью торжества и тревоги. За два года он многое понял и осознал, он усердно учился и всячески усмирял эгоистичные мотивы своей души молитвами и книгами. А еще научился хорошо скрывать свою злость, превратив её из преграды в оружие и способ достижения целей и укрощения немалых амбиций. Отец — султан Мурад — слабел на глазах, изо дня в день ему становилось хуже, болезнь уничтожала его дух и волю. Об этом знали лишь ближайшие советники и Мехмед, как единственный оставшийся в живых шехзаде. Теперь он готовился взойти на трон взаправду и мог не оглядываться на мнение отца, как в прошлый раз. Между ним и Мурадом установились тёплые отношения, состоящие из уважения и надежды. Отец оказал сыну честь, разрешив вернуться во дворец и сразу же предоставил возможность проявить себя в первом в жизни Мехмеда военном походе на Светиград. Борьба с мятежниками — дело репутации империи в глазах прочих вассалов. Почуют слабину — решат, что тоже способны бросить султану вызов. Мехмед не собирался допускать, чтобы его сочли глупым мальчишкой, которым можно управлять. Он пообещал себе в бою быть жестоким и беспощадным, не жалеть врагов и дезертиров и не посрамить тем самым величие Османской Империи, что совсем скоро полноправно окажется в его руках. Бархатная теплая ночь близилась к утру, когда шехзаде, закончив со сборами, вышел в сад, чтобы посмотреть, как кавалерия, состоящая из молодых пленников, отправляется в путь. Пушечное мясо. Они должны принять на себя весь удар. Сам же шехзаде двинется в путь на рассвете вместе с основным войском султана. Он остановился на крыльце в тени раскидистого дерева, погруженный в свои мысли. Дворец не изменился с тех пор, как его отсюда повторно изгнали. Все, кого Мехмед знал, остались прежними, лишь ученики дворцовой школы значительно подросли. Он успел мельком увидеть рыжего Аслана и того замкнутого и мрачного принца Валахии, которые всё время крутились возле Лале, и даже набрались храбрости вызволить её из его рук, хоть совершенно не ведали, чью судьбу спасают на самом деле. «Лале-хатун…» — подумал Мехмед, нервно сглотнув. После отъезда он читал много легенд о суккубах — демонах, предстающих в облике прекрасных женщин и высасывающих из мужчин, польстившихся на их красоту, все жизненные соки. Кузина походила по всем описаниям. Такая же красивая, пленительная… непредсказуемая и опасная. «Она чуть не сделала меня евнухом», — вспоминал он с содроганием, — «Лучше уж погибнуть в бою, провести жизнь на поле сечи, завоёвывать и покорять королевство за королевством, склоняя их головы к своим ногам, чем снова попасть в её сети». Султан Мурад раскрыл сыну ещё один любопытный факт: эта демоница рисует людей, да так искусно, будто сам Всевышний творит её руками. Даже отец прогнулся под чарами девчонки, и мало того пощадил её, хотя за подобные преступления положена смерть, так ещё и дал задание продолжать рисовать умерших членов его семьи. Мехмед поджал губы. С одной стороны, зная эту ведьму Лале, она могла его околдовать, но с другой… Шехзаде долго и упорно изучал историю искусств и точно знал, что только с помощью него можно оставить в истории действительно заметный и значимый след. Если и встретит Лале после возвращения из похода, нужно как можно доступнее объявить ей о своих планах на внутреннюю политику и культурную составляющую империи. Но не успел он и шага с крыльца ступить, как в него едва не врезалась миниатюрная фигурка, скрытая длинным плащом. Вынырнула прямо из темноты, но пискнула и тут же отпрянула. — Кто здесь? Мехмед узнал этот боевой решительный голос и мысленно помолился Всевышнему, надеясь, что ещё может отойти обратно в тень и остаться неузнанным. «О суккубах нельзя помышлять, а то явятся, чтобы забрать то, что не успели». От этой мысли его пронзил липкий, пробирающий до костей холод, что даже плоть под всеми одеждами мучительно сжалась. «Откуда это ты бежишь под покровом темноты, ведьма? Небось уже лишила какого-нибудь беднягу его мужского естества?». Она двинулась прямо на него, и Мехмеду ничего не оставалось, как медленно и гордо выйти из тени и предстать перед той, кто лишила его спокойного сна на долгие два года. — Аааа — её глаза распахнулись так, будто это она увидела перед собой демона, а вовсе не наоборот. Мехмед собрал всю волю в кулак и сказал как можно спокойнее, пряча настороженность за ироничной усмешкой. — Ай-ай, как нехорошо, Лале-хатун. Девушка из семьи султана ночью, одна, спешит откуда-то тайком… Что могут подумать люди? Где она была? Уж не на встрече ли с мужчиной? «Бедняга, мне его жаль». Мехмед с притворным ужасом прикрыл руками рот. Но тут же рассмеялся. «Смех продлевает жизнь… лучше уж смеяться перед лицом угрозы, чем пасовать перед ней». — Сплетники могли бы это разнести… какой удар был бы по репутации! «Попалась, ведьма, я выведу тебя на чистую воду!» Отец не поверил ему два года назад, да и никто бы не поверил, потому Мехмед особо не распространялся о том, что произошло в его покоях. Кто заподозрит в колдовстве и разврате невинную и умную девочку, да ещё из султанской семьи, гордость и отраду дворца? Всех собак повесили на него одного. Ему совсем не понравилось, как Лале его разглядывала. В её глазах искрился огонёк интереса, взгляд скользил по его волосам, лбу, лицу, скулам и глазам, медленно перемещался на губы, подбородок, плечи. От одного этого внимательного взора его обдало неведомым жаром, и шехзаде невольно отступил на шаг, силясь не поддаваться чарам демоницы во что бы то ни стало. — Ты, смотрю, не меняешься. Такая же красивая… — ох, этого он отрицать не смел, — и такая же неосмотрительная. За тобой нужно присматривать, оберегать. «А заодно и оберегать мужчин и репутацию семьи султана от тебя. Не допусти Всевышний, чтобы кто-то узнал о колдунье в роду султана, поползут совсем уже нехорошие сплетни». Мехмед был готов взвалить эту ношу на себя, чтобы не уронить в грязь имя своей семьи и не посрамить честь отца в глазах современников и потомков. Он уже становился жертвой этой демоницы, пускай она лучше съест его сердце, чем достанется какому-нибудь ничего не подозревающему бедолаге. Как жена султана, Лале будет жить во дворце, а уж навещать её или нет, Мехмед решит сам… если переживёт хотя бы одну ночь в её объятиях. Риск слишком велик... — Благодарю, но не думаю, что нуждаюсь в этом, — Лале-хатун ответила резко и гордо, воинственно приподняв голову. Он невольно залюбовался её с одной стороны наделённой благородными чертами, но в то же время совершенно дикой, необузданной красотой. Отец говорил, что тётя Аише тоже имела неукротимый нрав и сильный дух. Но… была ли она ведьмой? Мехмед плохо помнил тётушку, и ему не хотелось пятнать память о ней подобными рассуждениями. Родители не должны отвечать за грехи детей. Аише была достойной женщиной, её же дочь — совсем иной фрукт. — О, я не имею в виду эту ночную прогулку. Хотя о её цели несложно догадаться… «Лучше не влезать и выспрашивать, кем демоница полакомилась этой ночью». В его глазах мелькнул недобрый огонь, но тут же исчез. Мехмед серьезно добавил: — Я об истории с портретами. — Что? Но… — Лале казалась напуганной и растерянной, но Мехмед не мог с уверенностью утверждать, что это не маска. Он пояснил: — Отец мне рассказал. К счастью, доверие между ним и мной возвращается. Хочу, чтобы вы знали, я очень рад его решению. Вы заслуживаете не наказания, а всяческого поощрения. Но вам стоило изначально писать под покровительством кого-то влиятельного и ценящего искусство. Тогда не было бы этих напрасных тревог. Лале хлопнула глазами, никак не ожидая такого поворота. Она никак не могла поверить, что перед ней стоит тот самый Мехмед, который поступил с ней так эгоистично и жестоко два года назад. Он вынудил её поступить с ним ещё хуже, тоже запугать его, но лишь в целях самообороны. Лале уповала, что не её отчаянная импровизация повлияла на сразу бросающийся в глаза личностный рост кузена, а в том исключительно его собственная заслуга. — То есть вы за изображения людей? — спросила она на вдохе. Кузен сдержанно качнул головой. — Разумеется. Искусство прекрасно, как и образование. Но заметьте: и то, и другое связано с множеством запретов. Знаете, почему? Потому что они — колоссальная сила. Те, кто до сих пор их запрещали, просто боялись этой силы. Из-за собственной слабости, конечно. — Аа… да, наверное, — согласилась она, чувствуя себя крайне растеряно и глупо. Лале до сих пор не верилось, что он говорит это всерьёз. И что всё это говорит мальчишка, который пару лет назад так презирал учебу и учителей. Тот мальчишка вырос в красивого, статного и очень умного молодого мужчину. Лале невольно вспомнила их последнюю встречу, страх в его глазах, уставившихся на неё снизу вверх. Она сдержала смешок. О Мехмеде она вспоминала редко за эти два года, думая, что они увидятся ещё очень не скоро, но время пролетело незаметно, и новая встреча превзошла все её ожидания и опасения. Словно прочтя её мысли, шехзаде продолжил: — Да, Лале-хатун. Я был дураком. Необразованным подростком, озлобленным на весь мир. Мне так хотелось показать всем эту злость и свою силу. Чтоб боялись, чтоб поняли… На миг в его лице мелькнуло что-то тёмное и одновременно печальное. — Отец тогда правильно поступил. И я ему благодарен. «Очень благодарен, ведь изгнание помогло мне избежать унижения и позора…» — Изгнание изменило меня. Помогло взрастить в себе качества, что сделают меня тем, кем я намерен стать. Он пристально посмотрел ей в глаза, и Лале тоже не отводила взор, словно зачарованная. — Я… и не надеюсь, что вы когда-нибудь сможете простить мне… тот поступок. Но, может быть, однажды вы сумеете взглянуть на меня другими глазами. И станете ненавидеть чуть меньше. «Не захотите питаться мной или превращать в своего раба…». Мехмед с трудом выдавил эти слова, сам не понимая, как осмелился заговорить об этом сейчас. Снова влияние её магнетической ауры и колдовства? Испугавшись, он отступил на шаг, но Лале, протянув руку, дотронулась до его напряженных, сжатых в кулак, пальцев. — Давайте обоюдно забудем об этом, кузен? — сказала она примирительно, но что-то в этой искренности и её сияющих зловещим блеском в чарующей темноте ночного сада глазах насторожило Мехмеда. — Позвольте попрощаться с вами, Лале-хатун, — дипломатично изрёк он, отстранив свою руку подальше от её пальцев, — на рассвете отец отправляется вслед за своей кавалерией. Я вместе с ним. Но по возвращении… буду рад снова вас увидеть. Выразив и обозначив все возможные акты вежливости, Мехмед отступил в сторону, освобождая Лале путь во дворец. Совершенно смущённая девушка сделал неловкий шаг вперед и оступилась. Чувствуя, что вот-вот упадёт, Лале вдруг увидела протянутую к ней руку кузена. Шехзаде выставил её из чувства долга, и Лале крепко ухватилась за его ладонь, но, так и не сумев удержать равновесие, влетела в объятия Мехмеда. Он тут же подхватил её, не давая упасть. «Ведьма… я бессилен перед твоими чарами… и колдовскими омутами твоих глаз», — мысленно взмолился он, ужасаясь собственным порывам и реакциям. — Осторожно… — Да, благодарю, — неловко ответила Лале, цепляясь за крепкие плечи мужчины. На несколько мгновений они застыли в объятиях друг друга. Лале чуть приоткрыла губы, от волнения вдохнув полной грудью запах… лимона, персиков и бергамота, исходящий от кузена. Его пленительный запах. Она невольно посмотрела на тонкие властные губы, вспоминая, как яростно целовала их, и щёки её залились краской. Лале пугало то тёмное, огненное наваждение, что в первый и единственный раз овладело ей, в миг, когда она сама целиком и полностью властвовала над Мехмедом. То была издевка, самозащита, совершенное безумие, и она сама не знала, куда бы оно завело, не ворвись в покои Аслан и Влад. Но сейчас кузен вновь своей близостью пробуждал в ней нечто запретное… нечто инородное и аморальное. Мехмед вглядывался в прекрасное лицо, что было так близко от него, видел уже знакомый и так пугающий его огонь в глубине миндалевидных тёмных глаз, замечал кокетливый румянец её щёк… и чувствовал, как его собственное лицо становится мертвенно-бледным. Как с каждым вздохом кровь покидает кожу, оставляя взамен суеверный страх и предвкушение позора. Он даже затаил дыхание, боясь двинуться с места, как бы эта фурия не набросилась на него прямо сейчас и не довершила начатое. Во время разговора с ней он на миг позабыл о том, кто она, видя перед собой лишь девочку Лале, с которой играл в детстве. Но Лале переменилась, тоже вспомнив тот злополучный день в подробностях, вспомнив свой страх и отчаянье, вспомнив то, как оказалась загнана в угол по вине Мехмеда. Её окатил холод, к горлу поступила тошнота. Она невольно дернулась и Мехмед тут же разжал объятия, незаметно для неё облегченно выдохнув. — Извините, я… Девушка лишь поспешно кивнула, и тут же бросилась внутрь, в свою комнату. Прижала ладонь к груди, чтобы унять бешено бьющееся сердце. Мехмед долго смотрел ей в след, медленно возвращая себе способность мыслить и чувствовать ясно. Парализующий страх степенно отступал. «Нет… я должен держаться подальше от этой ведьмы. Как можно дальше!».
