Укрощение строптивого султана

      У входа во дворец толпилось очень много людей, и все ждали своей очереди, чтобы получить весточку от воинов. Лале понимала, что сначала будут раздавать письма от самых важных персон и лишь потом в самом конце — от пленных рабов. Поэтому тихонько стояла в стороне, ожидая, пока толпа поредеет.       Она нервно кусала губы, сжимая пальцами подол платья, наблюдая за расходящимися людьми.       «Есть ли что-то для меня? Отправили ли Влад и Аслан мне весточку?», — мысли роились в голове жужжащими пчёлами. Могли и побояться… ради её же блага. Приличия, куда ж без них, не позволяли молодым незамужним девушкам получать письма от мужчин, если те не являются родственниками. Открытая переписка могла навлечь нежелательные слухи, угрожающие репутации, а при детальном рассмотрении дела и казнь за собой повлечь.       Лале закатила глаза.       Мужчины… им лишь бы казнь устроить, неважно кому и за что. Хорошо хоть, что дядя Мурад не кровожадный тиран и не Явуз-паша, ни во что не ставящий женщин. Уж тот-то бы давно отправил Лале на шибеницу или того хуже — замуж. Но пока дядя на троне, ей бояться нечего. Раз уж можно рисовать портреты людей под чутким покровительством падишаха, то и обмениваться тёплыми словами с друзьями тоже не запрещено. Тем более, он с ними хорошо знаком. В его глазах Влад и Аслан — милые честные мальчики… О некоторых нюансах их с Лале отношений дяде всё же знать не стоит.       Гонцом оказался Кемаль, помощник Явуза-паши, и Лале ещё больше заволновалась. Уж не перехватил ли визирь её почту в желании вывести на чистую воду? Но она отбросила свои опасения, решив, что не сунется он наперекор решению султана и оставит Лале в покое.       Наконец у Кемаля остались лишь несколько свитков и какой-то объемный свёрток. Заметив Лале, он окликнул её. Она тут же поспешила к нему.       — Есть? Письма для меня? — голос дрогнул от предвкушения и волнения. Она очень скучала по друзьям, хоть и столь тесная дружба, по заверениям Шахи-Хатун, с годами вызывала подозрения.       Кемаль покачал головой.       — Только одно.       «Может, они написали общее послание?», — зацепилась Лале за надежду, не позволив досаде охватить её.       — Письмо от шехзаде Мехмеда. И ещё это. Он подал удивленной Лале свёрток и отступил на шаг. Она с недоверием взяла его и ощупала — внутри под тканью лежало что-то мягкое со стрежнем посередине. Она почувствовала, как её сердце холодеет.       — Постой, Кемаль, а Влад и Аслан ничего не прислали? — шепнула доверительно, боясь чужих ушей.       — Нет, но… — молодой человек огляделся по сторонам и, пригнувшись, заговорил совсем тихо, — Не волнуйтесь, они в порядке. Просто шехзаде Мехмед запретил мне брать их письма.       Лале округлила глаза от недоумения и возмущения.       «Да что он там о себе возомнил?».       Причины не укреплялись в её сознании. Ей казалось, что кузен очень изменился за два года, в их последнюю встречу он показался прямо-таки похорошевшим… и заметно поумневшим после того… приключения в его спальне. Лале думала, что он больше не станет приставать к ней или как-то соприкасаться, но тут такая подлость.       «Неужто отыгрывается за задетую гордость на моих друзьях? Ох, я ему устрою».       — Что там у них случилось?       Кемаль выпрямился и снова огляделся, в саду почти никого не было, но дворец везде имеет уши.       — Простите, я не должен был и этого вам говорить. Надеюсь, вы понимаете. Лале кивнула и снова посмотрела на послание от Мехмеда.       — А что в свёртке-то?       — Подарок для вас. Шехзаде очень строго наказал, чтобы обязательно попал лично вам в руки.       «Хорошо… отвергнуть подарок будущего султана — поступок с далеко идущими последствиями… А я и так успела натворить дел, нарушающих все нормы и приличия… поэтому ссориться с наследником — точно плохая мысль».       Она повертела свёрток, не скрывая любопытства. Интерес, что же там внутри, возобладал над возмущением от отсутствия писем, и Лале, поблагодарив Кемаля, побрела обратно в свои покои.       Оказавшись у себя, она первым делом развернула упаковочную ткань свёртка. И ахнула.       Внутри оказалась шаль великолепной работы. Племянница султана с детства была избалована дорогими тканями и нарядами от лучших мастеров. Но такого она ещё не видела. Ни у себя, ни у других дам во дворце. Это было настоящее произведение искусства. Тончайший шелк, удивительной сложности и изящества золотое шитье… и невесомое, словно сотканное из облаков, кружево по краю.       Лале взяла шаль в руки, и вдруг из неё выпал увесистый продолговатый предмет, завернутый ни то для веса, ни то тоже предназначавшейся в подарок. Лале накинула шаль на плечо, блаженно утопая в мягкости ткани, и наклонилась за вторым подарком. Её изумлению не было предела, когда она развернула тугие кожаные ремешки. В её руках оказалась плеть. С толстым основанием из тончайшей кожи, рукоятью, инкрустированной рубинами и сапфирами, и хлыстами, оканчивающимися золотыми наконечниками.       — Мм… интересно, — хлопнула она ресницами, взмахнув плетью в воздухе. Та просвистела легко и изящно, но опасно и сокрушительно. Плеть тоже являлась своего рода произведением искусства. Превосходное оружие, легкое и подвижное. Перед глазами Лале пронеслась стая образов и мыслей, которые могли дать ответ, почему шехзаде прислал ей это… Не все из возникших картин в голове отвечали приличиям, и щёки Лале обжег стыдливый румянец. Но тем не менее она улыбнулась.       «Это намёк на то, что он готов доверить мне своё тело? Готов полностью оказаться в моей власти… снова?».       Что-то тёмное росло в её душе с мыслями о Мехмеде, что превращались в постыдные фантазии. Прикусив губу, она посмотрела на себя в зеркало, покрутилась. Ткань шали идеально оттеняла её кожу и цвет глаз. А наощупь была так приятна, что её не хотелось снимать.       С плетью в руке Лале являла собой саму нежность и страсть одновременно. Милосердие и жестокость, величие и правосудие.       «Он видит во мне лёд и пламя… Уважает особенности моей личности и ценит мою красоту… это не может не покорять».       И ей невероятно нравился созданный образ. Надеясь найти подтверждение своих домыслов в письме, Лале отложила плеть и поспешила распечатать свиток. Изящные, но твёрдые буквы с чуть заостренными краями… Она начала читать.       «Лале-хатун… Я долго искал подходящее обращение к вам. Уважаемая? Дорогая? Прекрасная? Все эти слова про вас, и всех их совершенно недостаточно, чтобы описать, какая вы. Поэтому позвольте без обращения.       Вы наверняка удивлены и этим письмом, и моим даром. Однако если вы это читаете, значит, приняли их. Что, не скрою, очень радует меня. Происхождение этого дара объясняется просто.       Один из наших пленных оказался чудесным мастером, изготовляющим шали. Увидев его творения, я был поражен. Я знаю, что ни одна женщина во дворце не способна оценить их по достоинству. Для любой из них это была бы просто очередная красивая тряпка. Но не для вас. С вашим художественным вкусом, чувством красоты вы поймёте всю ценность этой вещи. Вообще, людей, способных оценить величие искусства, ничтожно мало. Мне не хватает таких рядом с собой. Поэтому захотелось преподнести эту вещь вам. Разделить своё восхищение с той, что способна его разделить. Зная вашу натуру, склонную к… я бы даже сказал, излишнему состраданию… Предполагаю, что вас может огорчить тот факт, что это военный трофей, но таков этот мир. Быть завоевателем — в крови, в самой сути мужчины. Я восхищаюсь тем, чего достиг отец за время своего правления. И твёрдо намерен приумножить его достижения. Дальше нести славу османов. Завладеть новыми землями, народами… не потому, что жаден до власти, а потому что если этого не сделаем мы, то это сделают другие… Гораздо менее достойные».       Лале на секунду прервалась, прогоняя внезапно охватившую её сонливость. Про шаль она поняла, а вот про плеть так и осталось загадкой, потому она, потерев глаза, продолжила читать: «Да, я намерен стать великим султаном… Но все завоевания и трофеи хочется положить к достойным ногам. К ногам той, что оценит и поймёт. И роскошь подарка, и жест дарителя. Великому султану нужна рядом великая женщина. Настоящая королева. Почему я пишу это вам? Потому что из всех, кого я знаю, вы единственная похожа на такую. Умная, гордая, смелая… Умеющая видеть красоту. И сама очень красивая».       Лале дочитала, быстро пробежавшись глазами по строчкам, и отложила письмо. Дыхание участилось. Про плеть так ничего и не написал, зато…       «Похоже, он не злится на меня за тот казус… напротив, хочет и дальше моего внимания…».       Лале в задумчивости провела нежными пальцами по тугим хлыстам плети, невольно представляя, как они со свистом оставляют бордовые полосы на бледной груди Мехмеда, как он закусывает губы от удовольствия… Она сморгнула эти волнующие образы, совершенно запутавшись. С одной стороны, то, что Мехмед помешал ей получить весточку от друзей, очень огорчало. С другой, его письмо и подарки вызвали смешанные, но сильные чувства.       «Такие красивые и во многом мудрые слова. Прекрасная шаль. Плеть — признак доверия и покорности. Приятно… Но каковы его намеренья? И как бы к этому отнеслись мои друзья?».       Но больше её беспокоило другое. Что там произошло на войне? Какой-то конфликт или провинность? Ох, она бы многое сейчас отдала, чтобы хотя бы мельком узнать, что там с Асланом и Владом.

***

      Почта пришла этим вечером и в шатёр шехзаде Мехмеда. Он был занят безуспешными поисками трофейной плети ручной работы, которая куда-то запропастилась ещё две недели назад. Он восхищался этим лёгким, элегантным, изысканно-выполненным оружием и не был готов с ним расставаться. Но когда полы шатра приоткрыл гонец, Мехмед быстро забыл о своих поисках. Желанное письмо и всё же потрясшее его своей неожиданностью. Маленький свёрток бумаги от той, которая против его воли стала слишком частой гостьей его мыслей… и ночных сладострастных снов, что оборачиваются кошмарами под утро. Несколько раз шехзаде вскакивал в постели, прижимая руки к напряженному члену и радуясь, что тот на месте, а не стал добычей коварного суккуба с самым прекрасным лицом в империи.       Он тряхнул головой, разгоняя ужас. Но несмотря ни на что, Лале оставалась его тайной болью… надеждой, его наваждением. Хоть он и не был уверен, что то волшебное, манящее чувство в груди не является действием приворота или колдовства. Мехмед был одержим ею… ничего не мог с собой поделать.       Прогнав всех слуг и приказав никого не впускать, Мехмед распечатал письмо.       «Достопочтенный господин…».       Мехмед поморщился. Такое подчёркнуто официальное обращение было не тем, чего он ждал. «Благодарю за оказанную честь. И ваши дары. Они и правда удивили меня».       «Дары?», — не понял шехзаде, но тут мысли в голове начали складываться в неутешительную догадку. Он въелся глазами в ровные красивые буквы, ища подтверждение.       «Я безусловно оценила изящество и красоту шали. Ваш вкус безупречен. Также смею предположить, что плеть Вы прислали мне в знак… особой благосклонности в силу наших общих воспоминаний».       Рот Мехмеда нервно дёрнулся. Он физически ощутил, как краски покидают его лицо, делая кожу мертвенно-бледной.       «Шайтан!», — выругался он, лихорадочно вспоминая момент отправки письма и подарка для неё. Кемаль ждал у входа, а Мехмед замешкался с чем-то и лишь указал гонцу на приготовленный свёрток. Шаль… она лежала на свёрнутой плети… И Мехмед попросил Кемаля лично упаковать подарок, чтобы тот не потрепался в пути. А этот олух забрал и плеть, завернув всё в единую композицию.       Колени шехзаде подогнулись, он едва не упал на пол, но взял себя в руки, тяжело сглотнув.       «Но смею предположить, что во дворце есть множество женщин, от которых вы получили бы более существенную благодарность, чем от меня. Достойную настоящего завоевателя.       Однако, не сочтите за грубость, ваш подарок вместе с тем и опечалил меня. До меня дошли слухи, что моим дорогим друзьям, Аслану и Владу, не разрешили по какой-то причине отправить мне весточку. Потому, смею заметить, что материал вашей шали достаточно плотный и качественный, приятный на ощупь, и сможет прекрасно сойти за кляп или ремень. Вы даже не можете представить себе, уважаемый шехзаде, как именно и сколько раз я бы хотела выказать свое почтение за столь полезный дар. Надеюсь, вы не откажете мне в сем удовольствии по приезду».       Продолжала Лале, и Мехмед пришёл в ярость.       — Дьявол! — прорычал он, швырнув письмо и сметя со стола предметы. Получив послание от Лале, он самонадеянно решил, что то знак её благосклонности к нему. Был в предвкушении робких, нежных слов признательности от неё. Хотя бы благодарности за шаль… А вместо этого получил удар по самому больному.       «Да как она смеет предъявлять претензии по поводу янычар?» — бесился он, — «она совсем забыла о приличиях? За переписку с молодыми мужчинами полагается смерть, но мой отец, конечно же, всё спустит с рук».       Мысли о Мураде и двух рабах вызвали пожар. Мехмед искренне не понимал, чего они вокруг неё так скачут. Вернее, при первом-то взгляде понимал прекрасно, видел их глубокие похотливые взгляды в её сторону, и это неудивительно. Мальчишки смотрят на красивую женщину и очарованы, хоть и поют ей баллады о вечной дружбе. Но они даже не подозревают, кто она на самом деле.       «Я вас спас, глупцы! Стоит хоть одному покуситься на её честь, и вы гарантировано станете евнухами».       Он повторил мысленно последнюю строчку.       «Плеть… чертова плеть! Что она подумала, увидев её? Издевается что ли? Или думает, что я прислал плеть для…».       Мехмед обреченно простонал, стукнув себя ладонью по лбу и проведя ею по всему лицу.       «Нужно посадить Кемаля на кол. За то, что рассказал о моём запрете на письма и за то, что передал ей чертову плеть!», — скривясь от стыда, подумал он, снова сверкнув глазами в сторону упавшего письма.       «Она говорит со мной так, будто я всё тот же сопляк, которому нужно лишь её тело! Да у меня этих тел целый гарем! И за его пределами каждая почла бы за честь… Но только не Она». Самым удивительным для Мехмеда было то, что дерзость Лале не остудила его тоску по ней. А только лишь ещё больше распалила.       «Я ведь предлагаю ей совсем другое. Уважение, заботу! Возможность идти рука об руку и вместе достигнуть высот! Чёрт побери, я готов разогнать гарем, лишь бы она сняла с меня наложенную порчу и больше не пыталась меня оскопить! Но она так холодна со мной… Гордая, чертовски красивая… Опасная, но уязвимая…».       Мысли о Лале быстро растворяли его гнев. За подобный жест в сторону будущего султана любая другая бы дорого поплатилась, но эту девушку Мехмеду хотелось лишь покрепче обнять, защитить… переубедить…       Он спешно наклонился, достал письмо из-под стола и бережно расправил.       «Что до ваших планов на будущее… могу только порадоваться за дядю Мурада. Сильный наследник, который продолжит нести в мир славу османов, культуру и просвещение, стал бы благословением для него и для всего государства. И если именно это ваши истинные цели, а не безумное покорение и власть, я буду с интересом и восхищением наблюдать за вашим становлением, как великого правителя. И с нетерпением жду Вашего возвращения».       Мехмеда бросило в жар.       «Она не отвергает меня, нет… и даже не издевается… Она говорит, что хочет видеть доказательства, что я изменился! И тогда…».       Всего десять строчек письма протащили его сквозь лёд и пламя. Бросили в ад и вознесли обратно в рай, подарив надежду. От такой раскачки маятника кровь бурлила, а эмоции штормом разрывали грудь, принося Мехмеду странное мучительное удовольствие. Он ослабил воротник, выдохнул и улыбнулся.       «Эта крепость будет покрепче Византии… и Пусть! Главное, она не отталкивает, даёт шанс, а я его точно не упущу». Он аккуратно сложил письмо и спрятал его на груди. Но тут его осенило:       «Плеть стала для неё знаком… моих невысказанных желаний? Значит, когда я вернусь, она…».       Он снова побледнел, решив, что во что бы то ни стало останется в военном походе ещё надолго, пока Лале не отметёт эту идею.