Укрощение строптивого султана

      Шахи-хатун всё утро суетилась вокруг меня, доставая из сундуков всевозможные тряпки, платья и кружева.       — Султан Мурад со свитой прибыл сегодня ночью, скоро начнётся церемония подношения даров победителю, и ты должна выглядеть просто великолепно, — кудахтала наставница, поднося ко мне то один, то другой наряд.       «Ради чего ты так стараешься? Опять присмотрела мне жениха повыгоднее?».       Мы два года не говорили о том, что именно Шахи-хатун — женщина, вскормившая меня с младенчества — подстроила ту встречу в покоях Мехмеда. Шайтанова сводня, знала бы она, во что едва ни вылились её низкопробные интриги, не говоря о том, что произошло на самом деле. Шехзаде теперь считает меня суккубом, но это, похоже, не остудило его пыл.       Я поджала губы, подумав о плети, которую спрятала под матрасом. Наставница бы не поверила, что её подарил мне сам наследник, и отобрала, отругав при этом на чём свет стоит.       Когда приготовления завершились, и я осмотрела себя в зеркале: роскошное платье из синего шелка с целомудренным вырезом на груди, но открытыми плечами и ключицами, расшитое золотом, кружевом и рубинами, прекрасно сочеталось с тонкой золотой диадемой в волосах. Наставница восхищенно ворковала, заговорщически шепча, что я стану самым ярким цветком среди знатных дам, и меня точно заметят.       «Заметит кто?», — мысленно задавалась я, хотя знала ответ. Не велик выбор тех, кому Шахи-хатун так упорно пророчит меня в жены. Вернее, за два года этот самый выбор вообще не поменялся.       Когда наставница ушла, я снова подумала о Мехмеде. Он будет там, дело ясное.       «Это наша первая встреча после его возвращения, и он будет рад, если я предстану перед ним во всеоружии его подарков».       Открыв самый дальний сундук, я вытащила оттуда шаль, накинув её на плечи, и задумчиво вздохнула. Мои чувства к Мехмеду были очень противоречивыми, и я сама пока не могла в них разобраться.       «Какая-то часть меня боится, ведь помнит тот подлый поступок двухлетней давности, хоть и уверена, что шехзаде вряд ли задумает его повторить. Но другая тянется к нему вопреки страхам и сомнениям. Чего я точно хочу, так это понять, что у него в душе. Что он чувствует ко мне?».       А для этого нужно быть смелее и подпустить его ближе.       Уже собираясь покинуть комнату, я вдруг снова подумала о плети. Мехмед не уточнил, какой из подарков будет рад видеть на мне при встрече… Но раз прислал оба, то мне думалось, что стоит взять и её. Я быстро откинула матрац, схватила свёрнутое трофейное оружие, перевязанное кожаными поясками, и спрятала его под платьем, привязав к голени.       Церемония началась с коллективной молитвы в мечети и с благодарностей падишаху за победу. В мечеть допускались только мужчины, поэтому я шла сразу на вторую часть — подношение даров. Оно должно было проходить напротив мечети, рядом с тюрбе.       Когда я пришла, молитва ещё длилась. Но на улице уже толпились женщины и дети. Среди них были Эсме и Раду.       Я часто видела их вместе последнее время, Эсме теряла дар речи при виде валашского принца, но он оставался замкнутым и неприступным. Семейная черта. Однако в этот раз Раду активно махал руками и воодушевленно что-то рассказывал. Я подошла ближе, чтобы расслышать, подгоняемая любопытством.       — И тогда шехзаде Мехмед придумал перекрыть доступ воды в крепость Светиграда! Албанских воинов внутри ждала смерть либо от жажды, либо от османских мечей. Но шехзаде… Он позволил им уйти живыми и присоединиться к остальной армии Искандера. Это спасло тысячи жизней с обеих сторон и принесло нам победу!       «Отпустил врагов, чтобы они присоединились к остальной армии врага?», — я невольно задумалась. В военном деле я понимала мало, но жест подобного благородства показался слишком уж неестественным и противоречащим характеру кузена, не говоря уже о его османском происхождении.       «Неужели он после той ночи стал таким праведником и теперь не приемлет любое насилие?». Эсме засмеялась.       — Ты мне это уже третий раз рассказываешь. А ведь я тоже вчера слышала эту историю от прибывшего гонца. Мальчик не смутился.       — Потому что это гениальное решение. О нём будут говорить, спустя века. Эсме надула губы:       — Ну вот, опять началось: «Мехмед — гений!». Я скоро начну думать, что мой брат нравится тебе больше, чем я. На это каверзное замечание Раду ответил весьма серьёзно.       — Нет. Ты нравишься мне гораздо больше. Он продолжал, не замечая, что Эсме залилась краской по самые уши.       — А твоим братом я восхищаюсь, как героем. Это другое.       — Интересно, что бы на это сказал твой брат? — уколола Эсме, и Раду опустил глаза.       — Ему бы это очень не понравилось. Влад он… иначе на всё смотрит.       — Неужели ты не слушаешь своего старшего брата? — раздался другой звучный голос, от которого дети и я вместе с ними синхронно вздрогнули. Из-за чьих-то спин на поляну вышел Мехмед.       — Я… — Раду, казалось, потерял дар речи, у него было такое лицо, как будто к нему с небес сошло божество. Я тоже невольно залюбовалась «героем». Он очень возмужал, стал шире в плечах и выше, совсем не тот наглый глупый мальчишка в серебряном кафтане, который смотрел на мир со злобой и надменностью. Шехзаде потрепал мальчика по льняным волосам и добавил:       — Иметь своё мнение, особенно если оно не совпадает с мнением родных, очень смело в твоём возрасте.       — Доброго дня, братец, — насмешливо поклонилась Эсме, — почему вы не в мечети?       — Я там был. Но ушёл раньше, потому что готовлю нашему отцу особый подарок. Он вот там.       Дети обернулись и увидели дальше на поляне статного белоснежного коня. Он был весь в праздничных украшениях, а слуги заплетали в его гриву последние шелковые ленты.       Наши с Эсме глаза расширились от восторга. Это был, определенно, самый прекрасный жеребец на свете, которого сразу захотелось оседлать. Кузина озвучила мою мысль, и Мехмед кивнул:       — Согласен. Его привезли по моему заказу очень издалека. Мехмед вдруг лукаво прищурился:       — А хотите посидеть на нём?       «Очень хочу», — невольно ответила я, хлопнув себя по плети, привязанной к ноге. Страсть к верховой езде засела во мне ещё с детства, и я могла сказать с уверенностью, что неплохо держусь в седле. Эсме запрыгала на месте, хлопая в ладоши, но тут же с сомнением оглянулась на Раду.       — А правда можно… нам обоим?       — Конечно, это ведь твой друг. Как, кстати, зовут отважного юношу? — спросил шехзаде, и Раду, заикаясь, представился. На что Мехмед кивнул и повёл их к жеребцу, отдав конюхам распоряжение, чтобы детей покатали по саду. Наблюдая за этим, я ни на шутку изумилась:       «Играешь что ли?», — первая, пришедшая в голову мысль, ищущая подвох. Хотя перед кем тут играть? Все зрители сейчас в мечети и по близости нет никого важного, перед кем было бы необходимо воплощать роль «хорошего мальчика». Мехмед не играл… он пустился в хитроумную дипломатию и налаживание контактов с пленными принцами. Владу это, наверняка, выйдет боком. Воспоминание о друге наполнило меня смутным беспокойством, ведь отряд янычар ещё не вернулся. А вдруг шехзаде их как-то наказал после моего опрометчивого письма? Ох, как же я рвала на себе волосы после того, как отправила эти строки.       Я ощутила дрожь во всём теле, решив, что мне лучше не встречаться с Мехмедом после такого ответа. Он точно запомнит и отыграется, да так, что шаль не спасёт… Я едва не сорвалась с места, намереваясь спрятаться в кустах, да поздно. Шехзаде меня уже заметил и направлялся ко мне прямым уверенным шагом. Как разъяренный бык, заметивший красную тряпку. Я сделала вид, что рассматриваю листики на ближайшем кусту и не замечаю его приближения, но внутри уже поднималась буря стыда и готовности защищаться.       Шехзаде остановился прямо передо мной, замер, тяжело дыша, но пытаясь это скрыть, даже задерживая дыхание. Я, поняв, что бежать некуда, украдкой посмотрела на него: лицо бледное, губы крепко сжаты, острые скулы едва не прорывают тонкую кожу. Глаза, подернутые какой-то опасливой дымкой, обвели меня с головы до ног. В них сверкнуло восхищение, но вместе с ним и что-то ещё. Как он ни старался сохранять хладнокровие, истинные эмоции всё же выплёскивались из-под внутреннего барьера.       Его переполняло удовольствие и гордость, что я всё же надела его подарок, хотя в письме грозилась затолкать эту шаль в его рот. Я едва не ударила себя по лбу и почувствовала, что краснею. Когда наследник престола стоял передо мной во плоти, уже не так легко было оставаться смелой и дерзкой, но я крепилась, изо всех сил цепляясь за невозмутимость.       — Какая сегодня чудесная погода, шехзаде… — косить под дурочку — иногда лучший выход из щекотливого положения. Но Мехмед как будто не услышал:       — Именно так я и представлял себе эту шаль на вас… Прекрасное на ещё более прекрасном. Этот мир и эти дни, должно быть, благословлены Всевышним, раз им является такая красота.       «Я надеюсь, мне не нужно будет повторять, где и при каких обстоятельствах я представляла эту шаль…», — смущение превратило моё лицо в спелый помидор, но я всё же легко и немного нервно улыбнулась, поклонившись.       — Кого точно благословил Всевышний, так это вас, шехзаде — красноречием. Мехмед улыбнулся в ответ, но с некоторым напряжением. Что-то в моём тоне не позволило ему думать, что это комплимент в чистом виде.       — Красноречие тем менее красит мужчину, чем меньше у него других достоинств. Когда же есть только оно, то это и вовсе не достоинство, а порок. Не так ли? Вы ведь это хотели сказать?       На этот раз моя улыбка была безукоризненно искренней, но взгляд выдал лукавство с потрохами. Заметив искорки веселья в моих глазах, Мехмед кашлянул и отвёл взгляд.       — Верно, умение красиво говорить ничего не стоит без умения совершать достойные поступки. Но, зная новости с поля боя, можно с уверенностью сказать, что вы наделены и тем, и другим.       Уголки губ Мехмеда поползли вверх.       «Скорее, это заслуга отца: в умении видеть благо и героизм там, где его в помине не было. Я просто не возражал», — подумал шехзаде, и лицо его само собой сделалось крайне загадочным.       Мимо прошли несколько девушек из гарема. Поравнявшись с наследником, они поклонились. А потом встали неподалеку, особенно весело щебеча между собой и бросая на него долгие взгляды.       Лишь коротко глянув в их сторону, Мехмед сказал:       — Лале-хатун, до окончания служений в мечети ещё есть время. Может, прогуляемся немного? Подальше отсюда.       Мне тоже было неуютно разговаривать под этими липкими любопытными взорами. Гарем — самый настоящий клубок змей. Я вдоволь насмотрелась в видениях, как наложницы травили мать Мехмеда, называя её уродливой и никчёмной… а теперь их преемницы откровенно пускают слюни на её отпрыска — будущего султана. Благо, внешностью он пошёл в дядю Мурада.       «Даже если каждая из них будет во все связки выкрикивать его имя, мой шепот будет громче!».       Очаровательно улыбнувшись и стрельнув глазами в сторону завистниц, я взяла его под руку, почувствовав, как Мехмед замер от моего порыва.       — Да, думаю, мы можем прогуляться, — прошептала я, обжигая дыханием его шею и видя, как нервно дёргается его кадык.       Я с удивлением рассматривала живописный уголок сада, в который привёл меня Мехмед. Я и не знала, что во дворце есть такое чудесное место, но как пояснил шехзаде — оно появилось недавно. Построено по приказу дяди Мурада и чертежам самого Мехмеда.       «И чтец, и жнец, и на дуде игрец… И это за два года…», — подумала я, но промолчала, завороженно глядя на чудесные деревья, усыпанные розовыми цветами, небольшой тихий прудик, дорожки, выложенные круглым гладким камнем.       Мы стояли плечо к плечу у воды, прислушиваясь к тишине. Мне было очень непривычно находиться в такой близости с Мехмедом. Ему, очевидно, тоже. Наше общее прошлое навевало обоим воспоминания о пережитом унижении, и кто кого ранил сильнее, сказать очень трудно. Я украдкой рассматривала его. Гордую осанку, точёный профиль. Лицо кузена выглядело непоколебимым, уверенным, но таило в себе отпечаток какой-то давней печали, и это придавало ему особую привлекательность.       — Шехзаде, почему вы отпустили воинов из крепости Светиграда? — спросила я и заметила, как он невольно передёрнул плечами, словно не хотел отвечать. Я заранее приготовилась снимать с ушей лапшу, так и случилось. Шехзаде начал философствовать о своём тяжелом детстве, обтекаемо касаясь случая в его покоях двухлетней давности, при этом сделав комплимент моим глазам и чистоте души, хотя последнее попахивало откровенной лестью. Он только хотел со мной что-то сделать, а вот я-то с ним как раз сделала… и рада тому, что меня за это не казнили. Лучшей ученице дворцовой школы и любимой племяннице султана в тот раз поверили охотнее, чем взбалмошному озлобленному наследнику. Но я и без того наломала дров. Хоть за письмо не злится, и на том спасибо. Можно смело заключать мир на мизинчиках.       Только я хотела предложить такое разрешение конфликта, как заметила, что шехзаде пристально смотрит на меня. Буквально скользит взглядом по изгибу моей шеи и плеч в тех местах, где подаренная им шаль касается моей кожи. Взгляд был словно осязаемым, от него моё дыхание становилось частым и глубоким. Мехмед вдруг шагнул мне за спину. Встал позади, почти вплотную.       — Всё же эта вещь намного лучше смотрится на ваших плечах, чем у меня во… рту или на запястьях.       Я застыла с выпученными глазами, услышав это. По коже пробежал мерзкий холодок страха, а перед мысленным взором поплыли яркие картинки того, как кузен сворачивает мою шею с характерным смачным хрустом.       — Я не… — попыталась возразить, а заодно и понять, издевается он или нет, но голос шехзаде оставался спокойным и задумчивым… без тени злости или язвительности, от чего стало ещё больше не по себе.       — Позвольте, я немного иначе закреплю вашу шаль. Мне кажется, так будет ещё красивее.       «Хочет меня задушить…», — неутешительная мысль, от которой я нервно сглотнула и даже хихикнула.       — Я сказал что-то смешное? — послышался голос над самым ухом, я всё ещё боялась пошевелиться, даже заставить себя отпрыгнуть от него и развернуться, чтобы хотя бы видеть его лицо.       — Нет, что вы… — покачала я головой, вопреки здравому смыслу продолжая смеяться, — просто… если дядя Мурад найдёт меня здесь задушенной шалью, думаю, вам не удастся…       Руки Мехмеда, горячие и крепкие, опустились на мои плечи и сильно сжали их. Я кожей ощутила все те ругательства, что рвались из его горла, но он усиленно сохранял спокойствие.       — Я не собираюсь вас душить! — выплюнул он, скрипя зубами, — я правда хочу поправить! Видел, как подобные вещи носят албанки. Вы же надели неправильно. Он вздохнул, словно останавливая себя от потока объяснений.       — Хорошо, хорошо, — сдалась я, — поправляйте, как на албанках! Я же не против!       «Но я буду истошно вопить, если почую на горле характерное давление», — добавила про себя, вспомнив о плети, привязанной к моей ноге под платьем.       «Ох, и получишь ты у меня своим вторым подарком!».       Мехмед провёл ладонью у моей шеи, убирая в сторону прядь волос, затем другую. Это можно было сделать одним небрежным жестом, но он как будто смаковал удовольствие. Всякий раз, как его руки приближались к моей коже, внутри всё замирало и разлеталось сотней лёгких бабочек. От груди к лицу поднималась волна жара. Как будто от стеснения, а как будто и не только…       Я помнила его обнаженное по пояс тело… и внушительную выпуклость в шароварах, когда я прижала его к ложу своими бёдрами. Тогда я бы не пошла дальше, но сейчас…       Закончив с волосами, шехзаде стал сосредоточенно по-новому закреплять мою шаль. Теперь его руки окружали меня, почти обнимая. Скользили по шелку у самой груди. Мне всё время казалось, что сейчас он дотронется до обнаженного участка кожи, но этого не происходило.       «Если ты не закончишь «поправлять» эту шайтанову шаль, я за себя не ручаюсь…», — в голове зрели тёмные мысли, которые мало отвечали приличиям и правилам. Я стиснула зубы, стараясь стоять смирно, хотя соблазн прижаться к нему спиной становился всё навязчивее.       Но стоило подумать о прикосновениях, как пальцы Мехмеда задели чувствительный изгиб между шеей и плечом. И замерли там. Я ждала, что он отдёрнет руку, извинится, но в то же время и боялась этого. Но он не двигался, словно выжидая.       Я тоже притаилась, ожидая, что же будет дальше. Рука шехзаде медленно двинулась по моему плечу. Немного вверх, к шее. Потом обратно вниз. Крадущиеся касания горячих пальцев. Осторожные, как шаги искусного охотника.       «Принимаешь меня за дичь? Ну-ну», — прищурилась я, а Мехмед наклонился ближе. Я не видела этого, но чувствовала по его дыханию. До сих пор оно ощущалось лёгким теплом. А теперь сгущалось, тяжелело, опаляло кожу.       — М, — коротко выдохнула я, понимая, что падаю и пропадаю во власти каких-то неведомых чар, и он принял это за ответ. Одной рукой прижал меня к своему телу вплотную и обжег шею поцелуем. Россыпью касаний, быстрых, но страстных и голодных. Его жадные жесткие губы впились в моё тело и тут же оторвались, чем едва не вызвали вздох разочарования. Казалось, дай ему волю, вгрызся бы в меня со всей страстью и голодом, но побаивался. Чего? Что съем его сама? Я еле удержалась, чтобы не закатить глаза, когда шехзаде отодвинулся, давая мне пространство и время для осознания.       «Я боюсь не тебя… а себя рядом с тобой», — растерянность и смущение. Мехмед наблюдал за мной с интересом и вопросом.       «Намерена ли я простить его?», — читалось в глазах. Я не понимала, за что. Совладав с дыханием, я прошептала:       — У меня с собой и второй ваш дар, шехзаде.       Глаза Мехмеда расширились от удивления, он не понял, что я имею в виду, но потом в них поселилась искрящаяся тягучая похоть, стоило мне подойти к устеленной подушками скамье, поставить на неё ногу и оголить её до самого колена.       — Ла… ле… — прохрипел он чуть ли не в панике, лихорадочно осматриваясь по сторонам, — что вы делаете?       Вопрос оборвался на полуслове, стоило мне отвязать плеть и развернуть её. Тонкие ремешки с золотыми наконечниками со свистом рассекли воздух. Я перехватила оружие в другую руку и взмахнула снова, восторженно поблёскивая глазами.       — Не откажите мне в радости покататься верхом.       Краски покинули каменное лицо будущего султана, когда он посмотрел на плеть.       — Лале-хатун, что вы себе позволяете? Я вам не позволю, — твёрдо сказал он, как отрезал. Я хлопнула ресницами в недоумении.       «Эсме и Раду можно прокатиться на том чудесном жеребце, а мне почему-то нельзя?».       Я отложила плеть на скамью, приблизилась к кузену.       — Я прошу вас, шехзаде… я так давно об этом мечтала, — для большей убедительности мой голос стал тихим и томным, ладонь нежно легла на его грудь поверх одеяний, и я почувствовала, как от моей близости его сердце пропустило удар, — я думала, мы с вами оставили все обиды в прошлом… почему же вы отказываете мне?       Я смотрела ему прямо в глаза, и Мехмед, хоть и был напряжен до предела, не мог отвести от меня пораженный взгляд.       — Вы… в самом деле мечтали об этом? Я охотно кивнула.       — Всю свою жизнь!       — Ну… — кузен нервно облизнул тонкие губы, бросив быстрый взгляд на плеть, — Лале, будьте благоразумны! Такое лучше делать не в саду, а в покоях, и… этой плетью можно нанести серьёзные увечья…       — Оу, — об этом я и не подумала. Не посмею ранить такое прекрасное и гордое животное, я бы даже не взяла её в руки, оказавшись в седле. Но ответ кузена меня обескуражил. Я убрала руку с его груди, перед этим кокетливо постучав пальчиками по бархату кафтана, и хихикнула, осознав всю иронию произошедшего диалога.       — Помилуйте, шехзаде. Кататься на том великолепном белоснежном жеребце в ваших покоях — не самая лучшая идея. Там элементарно не хватит места, а вашу плеть… можете оставить себе, мне она не пригодится.       И я, развернувшись, гордо зашагала прочь, ловя на себе одновременно облегченный и раздраженный взгляд Мехмеда.