Холодный свет

10 января 2007 года Альбер тянулся к руке Гермионы и смешно угукал. Он лежал на животе в своей кроватке и нежно улыбался, точно хотел сказать: «Я самый послушный ребёнок в мире. Не уходи!» Гермиона знала истинную натуру этого очаровательного дьяволёнка. Как только что-то шло не по плану Альбера, его серые глаза темнели, а из милого маленького рта раздавался жуткий крик. Если бы не Эми — няня, которую Гермиона нашла с помощью Анджи, то жизнь была бы очень тяжёлой. А так всё шло… неплохо. Гермиона по-прежнему жила в доме на улице Ришелье — миловидном розовом двухэтажном коттедже, невидимом для немагов. В последние месяцы своей беременности Гермиона, хорошенько замаскировавшись или набросив на себя чары невидимости, частенько посещала Лувр и гуляла по парку Пале-Рояля — ведь они были совсем близко. Панс шутила, что Альбер должен непременно стать художником, раз его мать вдохнула в себя столько искусства и красоты во время беременности. Анджи, Панс, Джин… Гермиона соскучилась по ним, хотя с каждой вела насыщенную переписку. Письма подругам, письма в министерство магии — её жизнь во многом состояла из этих посланий. Сначала Гермиона остро чувствовала нехватку живого общения, но с рождением Альбера всё изменилось. Он стал её солнцем, предметом всех забот, самым родным человеком. В этом, правда, крылся свой подвох… Эми позвонила в дверь, назвала кодовое слово и вошла, как всегда, сияя улыбкой. Её светлые волосы были заплетены в колоски. Поздоровавшись с Гермионой, она тут же побежала в детскую. Эми обожала Альбера и называла маленьким принцем. Гермиона этого не поощряла, но и не запрещала. В конце концов, её сын действительно был идеален. Дав Эми несколько наставлений и ещё раз поцеловав Альбера, Гермиона наконец покинула свой дом. Это всегда давалось ей тяжело, и она постоянно напоминала Эми о необходимости использовать Патронус в случае чего. Окончившая Шармбатон с отличием Эми скептически поднимала бровь: это означало, что при необходимости она не просто пошлёт Патронуса, а с помощью своей гибкой волшебной палочки порвёт на кусочки любого посягнувшего на Альбера. Такая решительность успокаивала. Магический Париж был устроен иначе, чем Лондон. Волшебные кафе, лавочки и крупные магазины втискивались между заведениями для немагов и оставались незаметными для них. Вероятно, французские колдуны прошлого находили в этом особое удовольствие: вести свою жизнь практически на виду у маглов, преследовавших их и мечтающих искоренить. Тонкая французская ирония, которую Гермиона успела полюбить, хотя всегда принадлежала к обоим мирам — волшебному и немагическому. Будто в напоминание об этом в её кармане пиликнул телефон: мама просила записать на видео, как Альбер собирает пирамидку, которую они с отцом прислали. Гермиона написала: «Хорошо!». Подумав, добавила смайл — мама их любила. Кажется, её родители окончательно растаяли, когда родился Альбер, и жалели только о том, что пока не могут увидеть его вживую. Про её разрыв с Драко они почти не спрашивали… ну, после того как Гермиона настоятельно попросила их не поднимать эту тему. Пройдя мимо своей любимой булочной, откуда доносился восхитительный запах свежеиспечённых круассанов, Гермиона свернула направо и оказалась у крыльца того ресторанчика, в котором они должны были встретиться. Впервые за столько времени! Да ещё таким необычным составом… В последний раз Джинни, Анджелина, Панси и Гермиона встречались вчетвером на свадьбе четы Забини. Это было ужасно давно. Ещё до всего. В ресторане, посвящённом морской теме, было очень тепло. Со стен на Гермиону смотрели морские пейзажи, и она с лёгкой грустью вспомнила ту картину с одиноким корабликом, которую повесила в большой столовой мэнора вместо портрета Арманда Малфоя. В заведении пахло так, точно Гермиона находилась на песчаном пляже и глядела на синие разбивающиеся о берег волны, — солью и свежим бризом. — Мы тут! — услышала Гермиона голос Джинни. Повернув голову налево, Гермиона увидела Джинни и Анджелину, сидевших у большого круглого окна. На обеих были надеты соломенные шляпки. Если с лёгким светло-зелёным платьем Джинни этот аксессуар сочетался довольно хорошо, то с классической малиновой рубашкой и синими джинсами Анджи смотрелся странновато. Тем временем Гермиону настигла официантка с ещё одной соломенной шляпой в руках: — Мадемуазель, наденьте, пожалуйста, — она протянула Гермионе шляпку. — Это комплимент от нашего заведения для хорошего настроения. Гермиона не стала спорить, хотя сильно сомневалась, что к её короткому платью в чёрно-серую клетку такой аксессуар действительно подходит. Впрочем, у неё не было времени, чтобы всерьёз это обдумать, и зеркала для оценки своего нового, внезапного образа. — Выглядишь отлично, — улыбнулась Джинни, крепко обнимая Гермиону. — Я не видела тебя уже сто миллионов лет! — И я, — сказала Анджи, присоединяясь к объятьям. — Я тоже по вам соскучилась, — призналась Гермиона и оглянулась, надеясь, что Панси уже спешит к ним. Первый раз она связалась с Панс через Анджелину. «Я проверю её», — строго сказала Анджи, уже ставшая к тому моменту хранителем местонахождения Гермионы. В чём заключалась эта проверка, Гермионе так и не рассказали, но Панси получила доступ к Гермионе и в первом же письме пообещала всячески помогать ей. «Когда Драко только познакомил нас с тобой в новом качестве, ты была его одурманенной куклой, и меня это бесило. Но потом… потом ты жила без воздействия зелий, и общаться с тобой оказалось так интересно. Я должна была раньше помочь тебе. Прости!!!» — Гермиона хорошо помнила это письмо, потому что прочитала его десятки раз. Три восклицательных знака после «прости» особенно её растрогали. Как раз с писем и начался нынешний разговор с подругами. Сказав официантке, что они сделают заказ, когда придёт четвёртая гостья, Джинни достала из сумочки конверт и положила его на стол. — Опять от Малфоя? — спросила Анджелина, которая, конечно, уже знала ответ. — Да, сунул его Блейзу, а тот — мне, — вздохнула Джин. — Иногда мне кажется, что ваш разрыв с Драко ударил по нашему браку с Блейзом, хотя это звучит довольно абсурдно. — Блейз опять говорил, что я должна вернуться к Драко как послушная жена? — поинтересовалась Гермиона, скептически подняв правую бровь. Она не ожидала, что Блейз Забини окажется таким поборником брака. Хотя она вообще мало его знала… Джинни кивнула: — Ага. Мы едва не поссорились, потому что я попросила его больше ничего не говорить на эту тему, а ему это, конечно, не понравилось. — Так, вы всё же поссорились? — уточнила Анджи. — Нет. Нам удалось примириться, — видно, это фраза должна была звучать кокетливо, но Гермиона услышала нотки усталости. — Правда, через пару часов близнецы раскричались, разбудили Блейза… ну и мы всё-таки поссорились. Он постоянно твердит: «Лу столько не плакала! У Лу почему-то не было этих ваших колик!» А я слышу только: «Дафна справлялась лучше». — О, Джинни, — Гермиона погладила её по руке. Будь Блейз здесь, Гермиона с удовольствием бы выцарапала ему глаза. По словам Джинни, он отчаянно хотел сына, а получив сразу двух — смуглых, черноглазых красавчиков Эдварда и Эдмунда, — стал вести себя как последний кретин. Домовики помогали Джин, как могли, но Блейз всегда находил повод для недовольства. — Что? Детишек обсуждаете? Глубокий голос Панси с едкой интонацией раздался у Гермионы за спиной. — Панс! — воскликнула она и, встав со своего места, заключила подругу в крепкие объятия. На самом деле, с Панси Гермиона виделась чаще, чем с остальными. Сначала перемещениям Джинни и Анджи с помощью портключей мешала беременность, потом их поглотили заботы о детях (Джин родила Эдмунда и Эдварда в марте прошлого года, а через два месяца Анджи произвела на свет Ребекку). — Мы действительно болтали о детях, — сказала Джин, обнимая Панси вслед за Гермионой. — Но обещаю, миссис Нотт, мы больше не будем! Они все рассмеялись. Панс блеснула своими белыми, явно изменёнными с помощью заклинаний, зубами и села на свободное место рядом с Гермионой. Судя по всему, официантам не удалось надеть на неё соломенную шляпу — это нисколько не удивляло. Пару недель назад Панс обстриглась под мальчика и, как она написала в письме к Гермионе, пребывала в диком восторге от самой себя. Вряд ли бы она захотела прятать новую стрижку под шляпой. — Ладно, можете и о детях, — смилостивилась Панси, потом взглянула на стол и увидела конверт. — О, а у меня тоже такое есть. Она достала из чёрной кожаной сумочки письмо и положила его на стол к первому посланию. Гермиона смотрела на эти два конверта, пока официантка принимала их заказ — фаршированные кальмары, паста с креветками, салат с мидиями, крабовое мясо в соусе и изысканное белое вино к этому морскому пиршеству. После рождения Альбера Драко передал ей через Джинни и Панси множество писем. Она не прочитала ни одного. Гермиона складывала его послания в ящик стола и обещала себе, что вернётся к ним, когда действительно вспомнит всё. Тео рекомендовал не принимать зелье, пока она не закончит кормить Альбера грудью. Кормление — вопреки заверениям колдомедиков, а потом и разделявшей их мнение Анджи — не доставляло Гермионе никакого удовольствия, и промучившись из чувства долга полгода, она решительно завязала с этим делом. И наконец начала пить зелье. Воспоминания стали прорываться к ней — приходили во снах, являлись наяву. Порой ей казалось, что дело не только в зелье. Что ей помогает Альбер. В его серых глазах и прямом носике, который точно был уменьшенной копией носа Драко, таилось множество ответов… Он стал их историей, воплощённой в реальность и пахнущей лучше, чем все известные Гермионе штуки. Даже Драко так не пах. И да… с Альбером Гермиону совсем не мучил холод. — Эй, ты о чём задумалась? — спросила Джин. — Мы тут хвалим новую причёску Панси. Она шикарная! — А главное — видно серёжки, — заметила Анджи, кивая на крупные белые жемчужины, которые украшали мочки ушей Панси. — У Панси прекрасная причёска… — начала Гермиона, но Панси её перебила: — Да ты покраснела! Что, представляла того официантика голым? — нарочито сладким голоском поинтересовалась Панс, глядя на накаченного парня в белой рубашке с короткими рукавами. Он обслуживал пару за соседним столиком. — Нет, — покачала головой Гермиона, не желая раскрывать свои карты. — Ладно, знаем мы, что ты думала о Драко, — ответила Панси, переведя взгляд на конверты. — Он очень страдает, если тебе интересно. — Так ему и надо, — заметила Джинни. Анджелина же неопределённо повела головой. В вопросе об её отношениях с Драко Джинни заняла самую непримиримую позицию — она была просто в ужасе от того, что вспомнила Гермиона, и, видимо, винила себя за недостаточную бдительность. Скорее всего, его письма Джин передавала исключительно, потому что считала себя весьма честным человеком и не хотела терять этот статус. Анджи старалась держать нейтралитет: она, вероятно, чувствовала, что Гермиона не оставила эту историю в прошлом. Панси была куда более лояльна к Драко, чем хотела показать. Она бесконечно его ругала, обзывала последними словами, но определённо его любила. «Он такой дурак!», — говорила она часто и будто хотела продолжить: «Но разве тебе не хочется простить его?» — Я решила поговорить с ним, когда вспомню всё окончательно, — сказала Гермиона. — Только, пожалуйста, не сообщайте ему ничего, — она посмотрела на Панс. — Не говори Тео. — Хорошо, — кивнула та, но Гермиона ясно поняла: Панс обязательно ему скажет. Оставалось надеяться на то, что Тео всё-таки не болтун. В конце концов, он сохранил её беременность в тайне от Драко, как она и просила. Официантка принесла бутылку вина и бокалы на сине-белом подносе и ещё раз предложила Панси надеть шляпу. Та нахмурилась: — Скажете это ещё раз, милочка, и я напишу на вас жалобу. Официантка пискнула что-то в ответ и испарилась. — Какая же ты грозная, — прокомментировала Джинни. — Я колдомедик, у меня профдеформация, — парировала Панси. — И вообще пусть не указывают мне, что надевать. — Она такая злюка. Пожалуюсь на неё Тео, — заявила Джин, чем рассмешила Анджи и Гермиону. Они разговаривали о нарядах, последних прочитанных книгах, работе — Анджи успевала писать спортивные статьи в «Ежедневный пророк», Панси продолжала медицинскую практику как хирург, Гермиона, получив статус свободного консультанта министерства, усердно готовила реформу, которая должна была изменить положение замужних женщин в магической Британии. Говорили о мужьях, родственниках (жена Рона Сьюзен недавно родила ему вторую дочь), коллегах, беззаботно подтрунивали друг над другом. Гермиона наполнялась добротой и подмечала детали: как тепло говорит Анджи о Джордже, а Панси — о Тео, и как холодно звучит голос Джинни, когда она рассказывает о Блейзе даже вполне милые вещи. Кажется, раньше было не так. Будто бы близнецы разрушили их брак — Гермионе всегда казалось, что должно происходить наоборот. С другой стороны: что она вообще знала о семьях с детьми? Гермиона думала об этом, уже попрощавшись с подругами («Надо обязательно повторить!» — твердили они, и было приятно думать о том, что все они нашли общий язык) и направляясь к своему дому. В первые месяцы после бегства улица казалась Гермионе потенциально опасной территорией. Она старалась как можно меньше выходить из дома, но потом… потом стены, пусть даже и такого просторного коттеджа, стали давить на неё. Начались робкие вылазки, которые в итоге переросли в довольно продолжительные прогулки под чарами. Гермиона соблюдала осторожность, но не могла жить в страхе — она была слишком гриффиндоркой для этого. После рождения Альбера Драко передал через Панси, что больше не будет искать её. Гермиона не поверила. Она понимала, что дурацкий гобелен оповестит Драко о появлении Альбера, и готовилась к осаде. Даже подумывала о переезде в Австралию. Но… судя по всему, Драко действительно оставил свои попытки: защитные и антипоисковые чары, которыми был окружён коттедж, больше не вибрировали как безумные. Конечно, Драко мог сосредоточиться на её поисках через детективов, но почему-то после магической капитуляции Гермиона ему поверила. Да и Панси всё время твердила, что он действительно сдался. О себе Драко давал знать только периодическим пополнением счёта в Гринготтсе, который он завёл на Альбера сразу после его рождения — Гермиона пусть и неохотно, но согласилась получить доступ к этим деньгам и пользоваться такой помощью. Дома Гермиона первым делом отпустила Эми и взяла сына на руки — да, он действительно пах лучше всех в мире. Так нежно. И дарил ей невероятное количество теплоты. — Ууу! — сказал Альбер и коснулся её щеки. — И я тебя люблю, милый, — ответила Гермиона. И в этот момент к ней пришло воспоминание — яркое, обжигающее, оно пронеслось в голове вихрем. Гермиона охнула, вместе с сыном присела на пол… Вот что. Она сделала ему очень-очень больно. Но это всё равно не могло быть оправданием. Верно? Альбер что-то говорил на своём милом птичьем языке, а у Гермионы сжималось сердце — картины выстраивались перед ней одна за другой. Наконец наступала желанная ясность. — Ууу! — повторил Альбер, явно желая привлечь её внимание. Гермиона погладила по голове лежащего на ковре и уверенно ползущего к ней сына: — Люблю, люблю, очень люблю! — и добавила тихо, уже совсем другим тоном. — Люблю ли я твоего папу — вот в чём вопрос. Альбер улыбнулся — мог ли он запомнить монолог Гамлета, который Гермиона читала ему вчера? Вряд ли. Мысли о Драко сплетались в её голове, перетекали одна в другую. Вся та боль, которую они причинили друг другу, вся ложь, сомнения и страдания, растёкшиеся между ними, подобно огромному морю… Гермиона не знала, способны ли они переплыть его. Способна ли она. Это было слишком сложно. Сейчас, действительно вспомнив всё, она не ощущала ярости, только отчаяние и… любовь. Гермиона до крови прикусила губу — правда, от которой она отгораживалась ещё пару минут назад, ослепляла, отдавалась болью в каждой клеточке тела. Так не должно быть. Люблю. Страшное слово. Она закрыла глаза, будто так могла спрятаться от правды, от самой себя. Годрик! Почему так? Если бы всё счастье, разделённое с Драко, оказалось иллюзией, она бы не стояла перед выбором. Она могла бы сосредоточиться на бесконечных обвинениях. Возненавидеть его. Но нет. А их прошлое… Прошлое. Гермиона окуналась в его глубокие манящие воды, задавалась вопросами и тихо, беззвучно плакала.