Холодный свет

7 июля 2007 года Робкий солнечный луч скользнул в комнату через щель между тяжёлыми шторами. Гермиона, которая не спала уже пару минут, проводила гостя взглядом. Родители, гостившие у неё несколько недель и собиравшиеся улетать сегодня, забрали Альбера на утреннюю прогулку, дав ей возможность поспать. К сожалению, у её сновидений были другие планы. Привычный сладкий сон о Драко, который с удовольствием вылизывал Гермиону, сменился кошмаром. Правда, тоже привычным. Гермиона посылала в кого-то Аваду, а после очищала свой разум, прятала переживания подальше, твердила: «Это всё для дела. Для Гарри. Для Победы». И тут с её рук начинала капать кровь — почти чёрная, прожигающая паркет. К Гермионе подходил Альбер, а она пыталась спрятаться от него… Гермиона проснулась, не желая досматривать сон до конца. Она видела всё это сотни раз. С тех пор как воспоминания вернулись к ней, её преследовали два вида сновидений: эротические и нежные с Драко и другие — полные боли и страданий. Очень тяжёлые сны. Она перевернулась на бок и начала разглядывать стену — светло-сиреневую, недавно покрашенную. Интересно, что Драко бы сказал, расскажи она ему о кошмарах? Наверное: «Разве мы разговариваем, Гермиона?» Нет. Они не разговаривали в нормальном смысле, но теперь она читала его письма и порой писала что-то об Альбере. Драко так и не познакомился с ним, однако очень этого хотел. «Он мой сын, Гермиона! Я имею право его видеть!» «Я не пользуюсь своим положением отца и мужа, чтобы увидеть Альбера только из уважения к тебе». «Почему ты вообще назвала его Альбером? Ты же знаешь, мне нравится имя Скорпиус». Да, что-то такое он писал и писал… Гермиона чувствовала его правоту в плане сына, хотя ей вовсе этого не хотелось. Чем больше становился Альбер, тем сильнее её мучила вина перед ним. Он имел право знать своего отца. Мама твердила ей это при каждом удобном случае — Гермиона так и не объяснила родителям, почему ушла от Драко, и они явно рассчитывали на воссоединение семьи. Воссоединение. Об этом Драко писал ещё чаще, чем о сыне. «Я не знаю, вспомнила ли ты, но мне почему-то кажется, что да. Что ты специально мучаешь меня неизвестностью. Я это заслужил». «Я люблю тебя. Всё, что я делал, было продиктовано любовью». «Ты спросишь, почему я сразу тебе всё не объяснил? Зачем опоил зельем? Правда в том, что я испугался. И я очень хотел тебя. Мною руководили страх быть отвергнутым и желание». «Я думал, что не смогу жить без тебя. Поэтому я останавливал тебя раз за разом, стирал память, поэтому в итоге решил, что пока тебе вовсе не нужно вспоминать». «Ты первой предала меня. Предала нас. Ты помнишь?» «После смерти родителей не было никакого смысла в моей жизни. Ты всё изменила, а потом оставила меня вот так. Зачем ты это сделала, Гермиона? Я обязан был вернуть тебя. Я боролся с собой поначалу, но всё оказалось бесполезно». «Сначала я действительно хотел вернуть тебе воспоминания. Зелье должно было помочь мне в этом. Я никогда не желал тебе зла!» «Я полностью открылся тебе, а ты кинула в меня Петрификусом… Ты хоть понимаешь, насколько это было жестоко?» Всё это повторялось в его письмах раз за разом. Она помнила некоторые фразы наизусть и мрачно улыбалась, снова встретив их в очередном послании. В последнее время Драко постоянно анализировал свои мотивы, будто стремился вывернуть перед ней всю душу наизнанку, буквально препарировать себя. И водоворот его чувств — отчаяния, страха, страсти — затягивал Гермиону. Она снова и снова вчитывалась в идеально ровные строчки, за которыми крылось столько эмоций. В каждой из них был он. Как в её снах. В её мыслях. «Это неправильно, — говорила себе Гермиона. — Наши поступки несопоставимы. Он сделал из меня послушную куклу, потому что ему так было удобно. Он сколько угодно может говорить о любви и заботе, но это ложь. И в глубине души он знает, что это ложь. Дело в трусости, в малодушии, в его искалеченной, развращённой с малых лет натуре». Она не обсуждала эту тему с подругами: Панси попыталась бы склонить её в сторону Драко, Анджи выдала бы что-то неопределённое и сосредоточилась бы на сочувствии к ней, а Джинни бы посоветовала выкинуть Драко из головы и жить дальше. Каждая из них и без того периодически гнула свою линию. Пару дней назад Джинни, общаясь с Гермионой через камин, спросила: «А ты не думала попробовать встречаться с кем-то другим?» Услышав отрицательный ответ, она поморщилась: «Мне кажется, симпатичный француз помог бы тебе развеяться». Гермиона еле удержалась от того ответа, который вертелся у неё на языке: в симпатичном французе явно нуждалась сама Джинни. Близнецы с каждым днём становились всё более неугомонными, а Блейз предпочитал заниматься делами фирмы, а не семейными. «— Джордж так гордится ими, — вздохнула Джин, рассказывая о близнецах. — Он просто не понимает, как я выматываюсь. Мне кажется, мужчины вообще не способны это понять. И я едва успеваю уделять внимание Лу… Мне кажется, она обижается, а я этого не хочу. Не хочу, чтобы она ревновала к братьям. Сложно. Без эльфов я бы вообще повесилась. Это прозвучало так… повседневно. Будто не было ничего поразительного в желании молодой матери свести счёты с жизнью. Причём раньше Джинни не говорила такого вслух, но по её интонации казалось, что она обсуждала это с Гермионой миллионы раз. — Джинни, то, что ты говоришь… Мне очень страшно за тебя. Ты не думала обратиться к психологу? — деликатно спросила Гермиона. Психология вообще-то не была особо развита в магическом мире. Специалисты в этой области появились среди волшебников относительно недавно — как правило, речь шла о маглорождённых волшебниках, которые после Хогвартса оканчивали специальные курсы в мире немагов. По большому секрету Анджи рассказала Гермионе, что уговорила Джорджа на такие сеансы. — Думала, — помолчав, ответила Джин. — Но Блейз считает это пустой тратой времени. Говорит, Дафна справлялась с маленьким ребёнком и без психологов, да ещё и разрабатывала заклинания… Вчера я предупредила его, что если он ещё раз сравнит меня со своей святой умершей женой, я заору. — О, — сказала Гермиона, не зная, как реагировать. Судя по всему, до женитьбы на Джин Блейз в разговорах с ней редко упоминал Дафну, но после свадьбы стал говорить о ней всё чаще. Так часто, что Джинни начала жаловаться на это Гермионе. — И кстати, про святую Дафну, — продолжила Джинни, явно горячась. — Мне уже вообще-то надо идти, но я сразу хотела сказать… Годрик! Как путаются мои мысли! Помнишь, у неё была какая-то бабка — родственница, которой могли отдать Лу после смерти матери Блейза, если бы тот не вышел из Азкабана? Эта бабка умерла на днях, и оказалось, что у неё много вещей Дафны. Целая коробка! Я… ну вообще не стоило этого делать, но я заглянула туда и нашла дневник. И то, что я там прочитала… потом расскажу, но я была в шоке. — Интригуешь, — сказала Гермиона, вспоминая, как именно умерла Дафна. Блейз не знал об этом — почему-то Астория не сообщила ему подробностей до своей отправки в Азкабан, а Джинни… промолчала. Вспомнив, Гермиона тоже пообещала ей молчать. В конце концов, сам брак Джин и Блейза предполагал, что прошлое останется в прошлом. Но оно вернулось с дневником Дафны. Тут раздался детский крик, стук, плач… — Мне пора идти, — сказала Джинни, обрывая разговор и договаривая будто про себя. — Прости. Плохо, что дневник теперь у Блейза. Вот что плохо». Теперь, лежа под своим лёгким одеялом, Гермиона припоминала этот разговор в деталях и чувствовала, как по её телу растекается тревога. Что такого Дафна могла написать в своём дневнике? Она не успела подумать об этом: шум со стороны коридора подсказал, что родители и Ал вернулись с прогулки. Гермиона недавно начала звать сына «Алом» — в этом была какая-то особая лёгкость. «Скорпиус… скажет тоже!» — сердито подумала Гермиона, мысленно возвращаясь к одному из писем Драко и вылезая из кровати.

***

Проводив родителей в аэропорт, Гермиона купила молока в небольшом магазинчике и вернулась домой. По пути с ней пытался познакомиться молодой человек с чёрными завитыми усиками — он выглядел как карикатура на лихого французского мушкетёра. По крайней мере, в представлении Гермионы. «Джинни накаркала», — нахмурилась Гермиона, отбившись от попыток взять её номер телефона. — А вот и твоя мама, — сказала Эми, встречая Гермиону в коридоре коттеджа. Альбер добрался туда первым и довольно улыбался, устроившись у полки с обувью. Очевидно, он и без Эми знал, что пришла его мама. — Как ты тут? — спросила Гермиона сына и взяла его на руки. Пакет она отдала Эми — та и ответила на вопрос. — Отлично. У него был небольшой всплеск стихийной магии — почти перекрасил мяч из розового в фиолетовый. — Разволновался из-за чего-то? — обеспокоенно спросила Гермиона, поглаживая Ала по спине. Эми пожала плечами и провела рукой по идеально заплетённым косичкам: — Ничего явного. Он просто молодец, вот и всё. Эми явно считала это исчерпывающим объяснением. Ал в её глазах оставался удивительным ребёнком. Впрочем, Гермиона не собиралась с ней спорить. Разумеется, Альбер был особенным. Они прошли на кухню, и пока Эми кормила Ала овощным рагу, Гермиона смастерила себе сэндвич с двумя ломтиками ветчины, сыром между ними и тонким кусочком помидора. — Будешь? — спросила она у Эми, но та отрицательно покачала головой и начала рассказывать о крольчатине в вине, которую её парень обещал приготовить на вечер. «Потрясающее блюдо!» — повторяла Эми, преодолевая сопротивление Ала, который явно не желал есть полезное рагу, зато с интересом поглядывал на сэндвич Гермионы. Наверное, ей следовало подавать пример ребёнку и есть побольше овощей. Гермиона пообещала себе подумать об этом в ближайшее время, составить план питания… Возможно, стоит даже занести этот пункт в ежедневник. Отстаивание семейной реформы в магической Британии отнимало у Гермионы все силы. Ретрограды нещадно топтали её идеи — больнее всего было видеть в рядах своих противников женщин. Зато Тонкс через министерскую почту передала ей пару строк одобрения — этот жест заставил Гермиону грустно улыбнуться. Вдруг воздух перед Гермионой пошёл рябью, на мгновение перед ней материализовалась серебряная лошадь и тут же исчезла. «Джинни», — сразу догадалась Гермиона. Скорее всего, подруга хотела связаться через камин. Обменявшись взглядами с Эми — они всегда хорошо понимали друг друга, — Гермиона направилась в свой кабинет и сняла блокирующие чары с камина. Тут же раздался голос Джинни — напряжённый, строгий, напомнивший Гермионе о тех годах, когда они были напарницами. — Гермиона! Мне нужна помощь. Я должна срочно переправить детей в безопасное место. Джордж и Анджи сейчас на матче вместе с Ребеккой, а родители, Билл и Рон… ну в общем не хочу тревожить их раньше времени. У меня была мысль насчёт Ноттов. К тому же, возможно, Тео сможет вразумить Блейза. — Ты хочешь, чтобы я связалась с Панси? — поняла Гермиона. Голова Джин в огне кивнула: — Да, мы с ней не так близки, но её дом был бы очень удобен. — Хорошо. Сейчас было не время для вопросов — почему понадобилось безопасное место для детей? Что с Блейзом? — но у Гермионы возникло настойчивое ощущение, что всё дело в том дневнике. Звучало абсурдно, однако… Размышляя над этим, Гермиона кинула ещё пороху в камин и связалась с домом Ноттов. Ей ответил Тео: — Гермиона? — Вы не против того, чтобы Джинни укрылась у вас вместе с детьми? С Блейзом что-то не так. Его нужно… вразумить, — вспомнила Гермиона слово, которое употребила Джин. Тео кивнул: — Я сейчас направлюсь к Забини. С каких пор холодный грубый голос Нотта стал ассоциироваться у Гермионы с надёжностью? Вот бы удивилась та Гермиона, которая не на жизнь, а на смерть сражалась с ним в день убийства Нагайны. Гермиона отошла от камина, зная, что Джинни сейчас помогут, и чувствуя неистовое, захлёстывающее её желание оказаться там — в центре событий. Понять. Поддержать. Предпринять что-нибудь полезное. Это желание покалывало на кончиках пальцев, пробегало по венам и кружило голову. — Если бы я была нужна Джинни, она бы так и сказала: мол, выбирайся сюда. А так… — убеждала себя Гермиона, не очень-то веря в собственные доводы.

***

Панси отряхнула свою красно-чёрную мантию от пепла и повторила: — Хватай палочку и пошли к Забини. Джинни оставила камин открытым для нас. Это по-прежнему ничего не объясняло. Драко скептически посмотрел на Панс: — И никаких других комментариев? Панс сердито взглянула на него и машинально провела рукой по сумке колдомедика, которая выглядела довольно старой. Драко и не догадывался о том, что Панс хранит что-то в этом роде. Её нынешняя работа в Мунго не предполагала выездов на дом. — Джин говорит про какой-то дневник Дафны — мол, та пишет, что была шпионкой Ордена, изменяла Блейзу со своим связным. Блейз нашёл это всё и вышел из себя, и угрожал близнецам. Джинни и дети сейчас у нас. Ну! Ты идёшь? — нетерпеливо спросила Панси, произнеся всё это скороговоркой, и схватила за руку поднявшегося с кресла Драко. Своим появлением она оторвала его от ежевечернего ритуала — распития стакана огневиски и обдумывания письма Гермионе. Он поставил себе лимит: одно послание в неделю. Сегодня его полагалось передать Панс или Джинни, а Драко не был уверен в формулировках в конце письма. То они казались ему слишком жёсткими, то чересчур мягкими. Он скучал по ней. Он хотел увидеть сына. Гермиона должна была сполна насладиться своим драматичным бегством во Францию и вернуться. Драко ведь ждал её. — Иду-иду, — откликнулся Драко. Панс перенеслась первой, после чего в камин шагнул Драко, попутно обдумывая сказанное ею. Дафна — шпионка? Дафна — изменщица? Могло ли это быть правдой? В последние месяцы войны их отношения с Блейзом явно лишились налёта идеальности, но всё же… Тео ждал их у камина. Кивнув Драко, которого он не видел со вчерашнего вечера, Тео сказал: — Джинни говорит, что Блейз хотел задушить одного из мальчиков. Джинни наложила на него замораживающее проклятье и левитировала в кабинет, где заперла снаружи. Задушить? Драко передёрнуло — они с Блейзом так и не наладили отношения по-настоящему, но тот вроде вполне искренне хотел быть хорошим мужем для Джинни и определённо радовался появлению Эдварда и Эдмунда. — Блейз хотел убить своего ребёнка? — тихо переспросила Панс, которая явно слышала не настолько жестокую версию. Она побледнела, и её накрашенные фиолетовым губы несколько раз шевельнулись, точно Панси беззвучно ругалась. Тео кивнул и положил руку на талию Панси. Этот жест был таким привычно-хозяйским, таким нормальным в мире Ноттов, что Драко захотелось отвернуться. — Связным Дафны был Фред Уизли, — холодно заметил Тео. — Джин говорит, в дневнике Дафна признаётся в романе с ним. Драко бы покраснел, если бы умел. Это было слишком… нелепо. Узнать, что с кем-то из твоих когда-то друзей случилось то же, что и с тобой. Дафна и Фред Уизли? Как же безумно. На самом деле, неважно, какой это Уизли — уже сама фамилия намекала на невозможность подобного союза. «А вашу с Гермионой пару создали на небесах», — иронично заметил его внутренний голос. Он вечно играл против Драко. Панс тем временем прижала руку ко рту, явно пребывая в шоке. Она пробормотала что-то и, кажется, Тео её понял. — Никто не догадывался, — сказал он. И не говоря больше ни слова они втроём направились к кабинету Блейза — кажется, он располагался на втором этаже поместья. Драко не помнил точно: с появлением близнецов Забини почти не принимал гостей, а ещё до этого полностью переделал поместье, явно желая очистить его от воспоминаний о том периоде, когда здесь жил Тёмный Лорд. Пусть Блейз и был его верным приспешником, судя по всему, ему не хотелось играть с детьми на том же ковре, который не раз заливала кровь. Да что-то в таком духе… Если Драко правильно понимал мотивы Забини. Если. Осознание того, что их прохладная дружба давно стала иллюзией, спектаклем, разыгрываемым по инерции даже, а не по желанию, всей своей тяжестью навалилось на Драко. И всё же… он должен был попытаться. Между тем Тео шёл по застеленным коврами коридорам довольно уверенно — возможно, Джинни объяснила ему маршрут. Перед дверью Тео остановился и пару раз рассёк воздух своей узловатой волшебной палочкой. Невидимая защита дрогнула, и, выступив вперёд, Драко толкнул дверь плечом. Кабинет Блейза выглядел довольно необычно — во-первых, в помещении не было стола. У большого окна стояло глубокое кресло-качалка, а рядом с ним стопкой лежали книги. Теперь на этой стопке находился стакан с прозрачной жидкостью — скорее всего, каким-то иностранным алкоголем. Во-вторых, в кабинете Блейза отсутствовали шкафы. Одну из стен, как и в поместье Драко, занимал семейный гобелен, на второй же висел портрет одного из предков Забини — смуглого и кудрявого волшебника в шляпе, выставившего вперёд палочку. Сейчас предок с интересом смотрел в центр комнаты, покачивая палочкой перед собой. Блейз стоял посредине комнаты, в которой наверняка было очень неудобно работать, и накладывал на себя чары — вероятно, восстанавливающие и согревающие. Заметив Драко, Тео и Панси, он ехидно улыбнулся: — О, дорогие друзья! Пришли помочь мне поймать нерадивую жёнушку? — Блейз хохотнул, очевидно наслаждаясь подбором слов. — Вот только твоя помощь, Драко, мне не нужна. Ты до сих пор собственную жену найти не можешь. Ещё один холодный короткий смешок. Чёрные глаза Блейза горели опасностью, но Панси, обогнув Тео, явно стремившегося прикрыть её собой, сделала шаг вперёд: — Блейз, мы всё знаем. Знаем, что тебе больно. И мы действительно твои друзья… — Друзья?! — перебил её Блейз, переходя на крик. — Да какие вы мне на хрен друзья?! Вот эти двое гадов, — он своей длинной волшебной палочкой указал на Тео и Драко. — Предали Лорда. Один шпионил для него, потому что грязнокровка раздвинула перед ним ноги, а… — Я не желаю выслушивать твой пьяный бред, Блейз, — оборвал его Драко. Он уже много лет не слышал этого поганого слова наяву, но порой ему снились тяжёлые, мрачные сны, в которых он без конца называл так Гермиону. И проснувшись, Драко задыхался от злобы. От ненависти к себе. Блейз сощурился и театрально поклонился: — О, простите, господин Малфой! А я, что выслушал мало твоего пьяного бреда? Когда умерли твои родители, когда ты не смог удержать в узде грязнокровную сучку… Хотя в первом случае тебя ведь ещё выслушивала Дафна — она хоть и чистокровная, но оказалась такая же лживая шлюха! Блейз сделал шаг назад и схватил с кресла тетрадь в бурой обложке — видно, это и был дневник Дафны. Забини пару раз тряхнул им в воздухе, точно ожидал, что дневник зазвенит или заговорит. — А я женился на сестре мудака, который трахал мою жену за моей спиной! Да если бы он был жив… — Блейз сплюнул, а затем его улыбка превратилась в пугающий оскал. — Хотя его безухий братец-то ещё жив. Я порешу его. — Ты никуда не пойдёшь, — сказал Тео, сверля Блейза безжизненным взглядом блеклого глаза-протеза. — Панси всё верно сказала: мы твои друзья. Я и Драко — твои компаньоны… — Взяли меня в фирму из жалости и думаете, я буду вам благодарен? Забуду ваше предательство? Блейз не казался пьяным, только очень-очень злым. Ярость распирала его. Он был глыбой мышц, горой, готовой взорваться. Он сжимал и разжимал кулак мощной левой руки, явно собираясь кого-то ударить. Казалось, сейчас его тёмная кожа пойдёт трещинами и наружу лавой выльются ненависть, боль, разочарование. — Блейз… — начал Драко, но тут он выкрикнул: — Сектусемпра! Тео упал как подкошенный, капли его крови брызнули во все стороны, несколько из них растеклись по щеке Драко. Панси тут же, не издав ни звука, склонилась над мужем и запустила руку в свою сумку. — Ты… — снова заговорил Драко. Блейз не дал ему закончить, послав в Драко несколько заклинаний. Драко не сразу выставил щит, одна из вспышек угодила в левое плечо — оно тут же взорвалось болью. Драко скривился: — Какого хрена ты делаешь? Мы хотим тебе помочь, разве неясно? Блейз хмыкнул и театрально перекинул палочку из одной руки в другую и обратно. Он всегда любил бои, наслаждался ими. Возможно, именно поэтому в фирме Забини с готовностью взялся за заключение сделок, особенно его радовали сложные дела, строптивые клиенты. Блейз обожал победы, но и сам путь к вершине доставлял ему удовольствие. Наверное, впервые он ощутил этот сладкий привкус торжества на службе у Волдеморта. Почему Драко раньше не складывал два и два? Ему всегда казалось, что Блейз стал одним из самых лучших и преданных Пожирателей из необходимости, ради матери, но… Забини тем временем твердил одно и то же: — Да вы предали меня! Предали Лорда! Меня так тошнит от вас! Мы могли бы стать королями нового мира, но вместо этого превратились в торгашей. Вы сделали меня обязанным вам, вытащив из Азкабана. Да если бы не Лу… — глаза Блейза опасно сузились, он будто только что осознал нечто важное. — Где Луиза? Джин забрала её с собой? Рыжая стерва хочет отнять у меня дочь? Не слушая Драко, он расхохотался: — Дочь шлюхи, которая меня обманывала! Моей любимой, обожаемой шлюхи! Это был акт самоистязания. Будто Блейз верил: чем сильнее и яростнее он заклеймит Дафну, тем легче ему станет. Драко знал: это не сработает. — Перестань, — оборвал он Блейза, осторожно делая шаг к нему и краем глаза видя, как Панси сосредоточенно колдует над Тео. — Заткнись, Драко! Не указывай мне, — Блейз отправил в Драко ещё одно заклятье, но тот отбил его. Левое плечо болело настолько сильно, что Драко боялся отключиться в любой момент. Он не мог позволить себе этого. Только не сейчас. — Ты был моей сошкой, помнишь? — продолжал Блейз злобно. — А знаешь почему? Потому что ты жалкий трус. Ты всегда был трусом. Да будь Грейнджер моей женой, я схватил бы её за волосы и притащил в поместье. Но у тебя никогда не хватит на такое духу. Ты… Драко направил на Блейза палочку, чувствуя, как закипает. Он не смел говорить о Гермионе. Никогда. — Да пошёл ты! — выкрикнул Драко, собираясь проклясть Блейза чем-нибудь похуже. И тут Драко дёрнули за мантию — он обернулся и увидел, что Панс сжимает тёмно-синюю атласную ткань. Взгляд у Панси был решительный. Она устроила голову Тео у себя на коленях — его раны, кажется, больше не кровили, а сам он спал. — Не делай этого, — твёрдо сказала Панси. — Блейз не в себе. Блейз фыркнул, обращая внимания на Панси: — Не влезай, Паркинсон, — потом он сделал шаг вперёд и сплюнул прямо на роскошный бордовый ковёр. — А ты, наверное, всё знала, да? Знала про Дафну и этого урода? Смеялась с ней надо мной, да? Да?! Нагнувшись, он попытался схватить Панси за горло, и Драко с силой ударил его по протянутой руке. Взбешённый Блейз взглянул на Драко — чёрные глаза встретились с серыми в немом поединке. Драко первым успел произнести оглушающее, но не заметил летевшую в него красную вспышку. Блейз упал на Панси и Тео, и в эту же секунду Драко закричал — боль раздирала всю правую сторону его тела. Боль. Боль. Боль. И он вырубился.

***

— Блейз бросил в Драко той гадостью, которую Астория и Дафна изобрели уже в последние дни войны — проклятье, из-за которого кости человека превращаются в ножи и разрезают плоть, — спокойно рассказывала Панси, грея руки об огромную кружку травяного чая. — Если бы меня там не было, то он бы, скорее всего, умер. Гермиона тоже пыталась согреться чаем, но выходило плохо. Рассказ Панси раз за разом погружал её в ледяную воду — на самое дно. — Кошмар! — выдохнула Джинни. — Мне сразу нужно было звать авроров… — Авроры могли бы и не откликнуться, — машинально заметила Гермиона. — К тому моменту Блейз ещё не навредил кому-либо, не являющемуся его родственником. Строго говоря, вообще никому серьёзно не навредил. Джинни покачала головой и повторила, что это кошмар, а Панси кивнула в знак согласия. Гермиона чувствовала, как устали её подруги, но заснуть было невозможно: слишком много событий для одного вечера, слишком он вышел длинным. Договорившись с Эми насчёт Ала, Гермиона с помощью портключа перенеслась к поместью Ноттов. Их бурную встречу с Джинни уже через пару минут прервала Панс новостями о Тео и Драко. Джинни и Гермиона отправились в поместье Ноттов, где следующий час общались с дежурными аврорами, прибывшими на место по вызову Панси (они увезли магически скованного Блейза, забрали отчёт о травмах Драко и сообщили, что начнут разбирательства). Сама миссис Нотт вместе с другими колдомедиками оказывала помощь Драко и следила за состоянием Тео — они оба оставались в поместье Забини. Сейчас с ними была дежурная медсестра, а Гермиона, Джинни и Панси перебрались в поместье Ноттов — Джинни убедилась, что с детьми всё в порядке — и, устроившись у камина, пили чай из ужасно больших кружек. Гермиона зарылась ногами в длинный ворс светлого ковра, лежащего на полу, и вспомнила мертвенно-бледное лицо Драко — на койке, среди людей в белых халатах, он казался таким хрупким. — Я написала письмо Анджи и Джорджу, — сказала Джинни, подкладывая под спину круглую диванную подушку. — Они поддерживают связь с Тонкс, так что… не хотелось бы, чтобы они узнали обо всём не от меня. Ответ я ещё не читала, но думаю, они там меня ругают. Панси вопросительно приподняла бровь. — Наверняка, пишут, что нужно было сразу обращаться к ним и не думать об их планах, или что надо было вызвать Рона, Билла… — продолжила Джин, потом зевнула и добавила. — Но я… если бы я обратилась к родным, то никто бы из них не пытался помочь Блейзу. — Ты надеялась на примирение? — спросила Гермиона, по-прежнему пытаясь согреть руки о чашку. Мысли о едва избежавшем смерти Драко не давали ей это сделать. Они засели где-то внутри и сковали льдом её сердце. — Не знаю. Он прочитал этот… — Джинни явно хотела крепко выразиться, но сдержалась. — В общем дневник. И взбесился. Он так кричал, обзывал Фреда, угрожал Джорджу, я пыталась его успокоить… И Блейз толкнул меня, я упала на пол. Я так разозлилась. Дафна, Дафна, Дафна… Она будто управляла им из могилы! Джинни сделала большой глоток из кружки и на несколько секунд закрыла глаза. К своему удивлению Гермиона увидела, что Панс накрыла руку Джинни ладонью. — Дети пришли на шум — все трое, с Лу в первых рядах, конечно, — продолжила Джинни. — Лу спросила, почему он так кричит, сказала, что он пугает Эдмунда. Эдмунд — её любимчик. И тут Блейз совсем вышел из себя, он велел Лу заткнуться, назвал её… В общем это было ужасно, Лу разревелась. А Блейз потянулся к Эдмунду так, будто собирался задушить его. Он говорил… говорил ужасные вещи, и я применила беспалочковую магию. Потом нашла палочку и довершила дело. И Гермиона, и Панси молчали, понимая, что Джинни ещё не закончила. Ей понадобились пару минут, чтобы собраться с мыслями. — И я понимала, что это всё, что не будет никакого примирения. Но… я ведь помню, каким он был со мной раньше, ещё до свадьбы, до рождения близнецов. Я знаю, каким он умеет быть. Это… я думала, Тео и Драко поговорят с ним, и он поймёт. Раскается. Не знаю. Я, видно, дура. В голосе Джинни было столько усталости и разочарования. Она явно корила себя. — Не обзывай себя, — запротестовала Гермиона. — Ты всё сделала правильно, — присоединилась к ней Панси, машинально покручивая своё обручальное кольцо. — Но теперь… Блейз сам нарвался. Хотя… дневник Даф. Написать это было ужасно жестоко с её стороны. — Ты читала? — спросила Гермиона. — Не удержалась, — призналась Панс, кажется, немного смущённая. — Хотя и некогда было, конечно. Но… отрывками, совсем немного прочитала. Я принесла его из поместья Забини. Думаю, ты тоже можешь прочитать. Джинни внимательно посмотрела на Панси: — Ты и Дафна были подругами? Панси пожала плечами: — Мне казалось, что да… Но, судя по записям, я совсем ничего о ней не знала. Шпионство, роман с твоим братом… Я видела, что Дафна сильно изменилась после рождения дочки, но никогда не думала, что настолько. Дочка Блейза и Дафны — кажется, Джинни считала её своей. Иногда Гермионе казалось, что если бы Лу не было, то Джин не вышла бы замуж за Блейза. И судя по рассказам подруги, она хорошо влияла на девочку. — Что насчёт Лу? Гермиона хотела уточнить, что именно имеет в виду, но Джинни, нахмурившись, перебила её: — А что тут может быть? Лу — моя дочь. Я удочерила её, когда была беременна близнецами. Она останется со мной, так как Блейз… — Джинни махнула рукой. Все понимали, где поселится Блейз после судебного процесса. Нападение на Драко точно сочтут нарушением условий досрочного освобождения. К тому же Блейз использовал темное заклинание, изобретённое Пожирателями. Это усугубляло его вину. — Ей будет хорошо с тобой, — улыбнулась Панс. В комнате повисла тишина. Гермиона оглянулась на подруг — усталость всё больше захватывала Панси и Джинни, они то и дело зевали. — Я пойду спать, — сказала Джин. — А завтра, думаю, мы с детьми переберёмся к Анджи и Джорджу. Так будет правильнее. — Недолго же вы у нас погостили, — хмыкнула Панс, а потом повернулась к Гермионе. — Ты и Альбер замените этих дезертиров, а? — Что? Гермиона не думала об этом. Она, конечно, хотела убедиться, что с Драко всё в порядке — она не врала себе, но остаться в Лондоне… Панси допила содержимое своей кружки и продолжила: — Ты ужасно хочешь остаться, Гермиона. Я всё знаю. — И кто бы мог подумать, что ты такая сводня, — тыкнула её в бок Джинни. — Не дави на Гермиону. С губ Панси сорвался смешок. — Уж ты-то лучше других должна знать, никто не может давить на Гермиону. «Если только не накачивает её зельями перед этим», — продолжила про себя Гермиона, а вслух сказала, что ей, пожалуй, нравится предложение Панси. Через неделю планировались слушания по продвигаемой ею реформе, так что это определённо имело смысл. И Драко… возможно, настало время ему познакомиться с сыном. Мысль о разговоре с ним Гермиона задвинула подальше, но в обращённых на неё взглядах Джин и Панси читалась именно она. И ничего от них не скрыть…

***

Перед тем как вернуться в поместье Забини — Панси собиралась провести ночь рядом с Тео, — подруга отдала Гермионе тот самый дневник. Гермиона устроилась поудобнее на диване у камина и положила себе на колени толстую тетрадку. «Наверное, мне тоже стоит прочитать потом полностью», — сказала Джинни, прежде чем уйти наверх. Стоит ли? На обратной стороне обложки безупречным почерком с красивыми завитушками было выведено: «Дорогая Дороти! Если меня не станет, передай этот дневник Блейзу, пожалуйста. Я хочу, чтобы он знал обо всём, но не нахожу в себе сил признаться». Несколько мелодраматично, на вкус Гермионы, но у готовящихся к смерти свои привилегии. «А Дороти — это, наверное, та старушка. Скорее всего, она вообще не рассматривала тетрадку». Гермиона попыталась вспомнить Дафну — длинные светлые волосы, большие глаза… серые или зелёные. Может, серо-зелёные? Либо вообще голубые? Такая грациозная, утончённая. Настоящая леди… она превратилась в пыль, уничтоженная заклинанием Джинни. Видел ли это Фред? Судя по аккуратно проставленной дате, дневник Дафна начала вести 5 апреля 2000 года. «Обычно, когда люди смотрят на мой большой, явно беременный, живот, в их взглядах читается осуждение. "Она сумасшедшая, раз решила привести ребёнка в этот мир в такое время". Все так думают — Астория, Панси, Тео, Драко… Порой мне кажется, что даже Блейз — того же мнения. Он так радовался, когда я сказала о ему беременности. И только потом я осознала: он был слишком, неестественно счастлив — будто на публику, которой не было. Была лишь я. Сегодня впервые на меня смотрели по-другому, точно я всё делаю правильно. И мне хочется записать свои ощущения, хотя я раньше такого никогда не делала. Ни капли осуждения! "Дети — это счастье, — сказал он мне. — И ты хорошо сделала, что обратилась к нам". Для него-то, конечно, хорошо, но для Блейза… Нет, об этом напишу потом». «6 апреля 2000 года У него такое провинциальное, простое имя — Фред. Я до сих пор не могу в это поверить. Он чистокровный, и его зовут Фред. Как родители могли подобрать ему такое плебейское имя? Но он рыжий. Как-то гадалка на ярмарке сказала мне, что человек с рыжими волосами обернётся для меня гибелью. Но мне всё равно ужасно нравятся его волосы, почему-то они вызывают у меня доверие». Гермиона пробежала глазами ещё несколько страниц. Кажется, Дафна почти перестала появляться в центре разработки заклинаний, так как во время беременности не хотела применять тёмную магию и сторонилась даже наблюдений за подобными опытами. Ей было скучно… и страшно. «20 мая 2000 года Дата родов всё приближается, и тем сильнее я боюсь. Боюсь того, что мой план провалится, что Луизе придётся расти в мире, где властвует (дальше было пару раз зачёркнуто). Меня бы убили за такие слова! Я бы сама себя убила за такие слова всего полгода назад. Но когда в тебе растёт жизнь, на всё начинаешь смотреть иначе. Я сказала это Фреду в нашу первую встречу, когда я нарочно попалась в руки патрульных Ордена — одним из патрульных и был он. И он сразу мне поверил. Порой я начинаю верить в то, что он действительно мой друг и хочет счастья для меня и Луизы». «5 июня 2000 года Мне становится всё легче добывать информацию, полезную для Ордена. Беременность — лучшее прикрытие. Порой это становится ужасно забавным». «10 июня 2000 года Мы встречаемся с Фредом раз в неделю в одном домике неподалёку от нас с Блейзом. Фред говорит, что когда я рожу, то встречи перенесут в другое место. Мне этого хочется, потому что в нынешнем домике всё ужасно пыльное. И вообще там некрасиво буквально всё». Гермиона вздохнула, перечитав запись два раза. Запрет на аппарацию и использование портключей со второго триместра беременности и ей был неприятен в своё время. Интересно, всё ли хорошо у Альбера с Эми? Улыбнувшись мыслям о сыне, Гермиона вернулась к тетради. Иначе перед глазами возникал совсем другой образ — бледное лицо, будто мраморные скулы, светлые волосы, которых так приятно касаться… Нет-нет, о чём там ещё пишет Дафна? Дафна много размышляла о своих встречах с Фредом, о Луизе, оставляла небольшие заметки о делах для Ордена. Странно — в её рассуждениях почти не было Блейза. Упоминания о нём встречались лишь изредка. «22 июня 2000 года Луиза Гортензия Роуз Забини родилась 20 июня 2000 года. Я чуть не сошла с ума от боли, а её отец — от счастья. Может, я была несправедлива к нему? Астория сказала, что нельзя давать ребёнку столько имён… Да что она вообще понимает!» «10 июля 2000 года Сегодня мы по настоянию Блейза отправились вытаскивать Драко из бара. Он пьёт с момента смерти родителей. Мне вроде бы и жаль его, но так хочется сказать: "Эй, а ничего, что три года назад умерли мои родители? И я не стала накачиваться огневиски… я…" Ладно, я не горжусь тем, что делала, хотя тогда разработка заклинаний — изящных проклятий, новых непростительных — меня захватывала. Мне казалось, в этом есть что-то сокровенное: я создаю заклятья, которые Блейз будет использовать на поле боя. Сейчас меня тошнит от одной мысли об этом. Он всё говорит, что не хотел становиться Пожирателем, что всё дело в матери. Но я уже не верю. Рядом с В. он на своём месте — он бы нашёл путь туда, даже если бы всё повернулось иначе». Гермиона перелистнула ещё несколько страниц, исписанных идеальным почерком Дафны. «29 июля 2000 года Сегодня Фред впервые видел мою чёрную метку — было так неловко. Стыдно. Но он сказал: "Ты больше этого, Даф". А потом он поцеловал меня. И я поцеловала его». «5 августа 2000 года Хочу увидеть его поскорее». С этого момента дневник почти полностью посвящался чувствам Дафны к Фреду. Была ли она с ним так же откровенна, как с этой тетрадкой? «2 сентября 2000 года Мы занимались любовью сегодня. И это было прекрасно. Так прекрасно, что я не удержалась и расплакалась, когда всё кончилось, а он ужасно испугался, что сделал мне больно. Извинялся. Дурачок. Потом он сказал: "Я люблю тебя, Даф". И я спросила, когда именно он в меня влюбился. Он так тепло улыбнулся, будто весь свет мира вплёлся в эту его улыбку: "Когда ты сказала, что хочешь сражаться за лучший мир ради своей дочери". Правда ли так? Я была тогда огромной! Я даже не подозревала, что можно влюбиться в кого-то настолько беременного. Но это всё не слишком важно. Я тоже хочу признаться ему». «5 сентября 2000 года Скучаю по Фреду! Какой же он красивый!» «7 сентября 2000 года Иногда я забываю о том, что по сути это всё измена. Гадкое слово. Я не изменяю. Я просто люблю Фреда иначе. Не так, как когда-либо любила Блейза. Это совсем другое. Фред похож на солнце, а Блейз… в Блейзе столько ярости и силы. Помню, как у меня сносило крышу от этого на старших курсах Хогвартса, но теперь… Теперь я тянусь к той безопасности, которую даёт мне Фред. Он столько шутит! Я всегда думала, что сила связана с агрессией, но сила Фреда совсем другая. Она добрая. Поймёт ли меня когда-нибудь Луиза, если узнает?» Одна из записей за следующей месяц выглядела более затёртой, чем остальные. Насколько помнила Гермиона, так бывало, когда написанное сначала скрывали с помощью чар, а потом восстанавливали. «3 октября 2000 года Вчера Блейз взял меня силой. Я пишу это спокойно, но вчера я много плакала. Вообще раньше, ещё до беременности и появления Луизы, это было нашей игрой. Я умоляла его прекратить, но не хотела, чтобы он останавливался. Да, так было раньше. Вчера… он зажал меня у стены в гостиной, стал требовательно целовать, лезть под юбку, говорил, что колдомедики уже должны были разрешить мне, что он изголодался. У нас ничего не было уже… не помню точно, с марта, наверное. И в этот раз я говорила, что не хочу, даже попробовала укусить его, но он… он твердил, что сделает мне хорошо. Мне кажется, он так и не понял, что я говорила серьёзно. Когда я отвернулась к стенке и стала плакать, то ждала от него понимания, сочувствия, а он просто уснул! И впервые мне показалось, что я борюсь за новый мир не только для Лу, но и для себя». От этой записи у Гермионы похолодели руки. Она долго смотрела в камин, где плясало ни о чём не подозревающее пламя. Измена всегда была противна Гермионе — неважно, кто и почему её совершал, но и насилие со стороны мужа вызывало отвращение. Когда-то Драко сказал, что Блейз и Дафна были очень счастливой, почти идеальной парой… По дневнику этого совсем не чувствовалось. Гермиона снова принялась за чтение — гадкое любопытство съедало её. Она должна была узнать конец истории. Точнее — то, каким он выглядел для Дафны. «18 октября 2000 года Мне удалось познакомить Фреда с Луизой. Он так трогательно восхищался ей и снова повторил, что мы должны прямо сейчас укрыться в одном из домов Ордена. Но если мы сделаем это, то я перестану приносить хоть какую-то пользу. В этой войне на моих руках так много крови… Фред не понимает. Твердит, что я почти не принимала участия в сражениях, но мои заклинания-то принимали! Я не могу скрыться ещё и из-за того, что Блейз наверняка сойдёт с ума… Он может попытаться забрать у меня Луизу, хотя он понятия не имеет, как вообще ухаживать за ребёнком… Каждый раз, когда он пытается, это выглядит так нелепо. Но он отберёт её, чтобы отомстить мне. И он может навредить Фреду». «21 октября 2000 года Сегодня день моего рождения. Вечером у нас соберётся компания. Драко, Панси, Тео, конечно, Астория… Когда-то это была наша компания, но теперь она принадлежит только Блейзу. Я сварю им свой фирменный глинтвейн. Я всегда варю его сама, не доверяю такое дело эльфам. И вот мне пришла в голову мысль: а что, если бы я отравила напиток? Наверное, я могла бы это сделать, если бы умер только Нотт. Он так пугает меня своим глазом-протезом! Омерзительно! И он всегда такой надменный… Как Панси его вообще выносит? Возможно, смерть Драко также не слишком бы меня мучила. Но она была бы и бесполезна: Драко — просто подчинённый Блейза. Он, насколько я знаю, даже убивает без всякого энтузиазма. Астория — моя сестра, пусть мы и потеряли связь друг с другом. Панси — моя подруга, хотя я ей совсем не доверяю больше. И Блейз… как же я любила его. В каком-то смысле я до сих пор его люблю. Я не могу его убить, но я бы хотела, чтобы после войны он понёс наказание за свои преступления. Так будет правильно. Возможно, так будет лучше для Луизы. Нет, я никого не стану травить сегодня. Конечно, не стану». «1 ноября 2000 года Фред передал мне задание от Ордена, а потом умолял не делать этого. Говорил, что это опасно, что в министерстве меня могут поймать… Но я уверена в том, что всё пройдёт хорошо. Я справлюсь. У меня есть знакомая, которая работает в отделе (дальше было зачёркнуто). Она не раз уже случайно давала мне полезную информацию. Вот и теперь я притворюсь, что иду к ней. Поссорились из-за этого с Фредом. В первый раз. Уже после примирения (подчёркнуто три раза) я отдала ему колдографию Луизы. Он просил одну в прошлый раз. Фред сказал, что после победы заберёт нас обеих. Я люблю его». «2 ноября 2000 года Почему мне так страшно? Снилась Астория, какой она была до войны. Милая девочка, мечтавшая о красивых платьях и поцелуе с Драко. Всё это время я не думала об этом, но сейчас понимаю. Дело и в Астории тоже. Я невольно увлекла её за собой, погубила её… Я не допущу, чтобы то же самое произошло с Луизой. Мы будем воспитывать её вместе. Это уже решено. Мне не должно быть страшно». На этом дневник обрывался. Видно, сделав последнюю запись Дафна отправила его к своей родственнице с некоторыми другими вещами. «Она явно предчувствовала свою смерть, но не хотела признаваться в этом даже самой себе». Гермиона погладила дневник по корешку. Дафна. Дафна и Фред… кто бы мог подумать? Значит, их она слышала в ту ночь, когда были уничтожены центр разработки заклинаний Ордена и лаборатория. Так странно. Гермиона вспомнила, как ненавидела Дафну за созданные ею проклятья… кто бы мог знать, что спустя годы Гермиона заглянет в душу своему былому врагу и почувствует жалость. Гермиона представила тот мир, в котором Дафна бы выжила. Удалось ли бы им построить счастливое будущее с Фредом? Всё это складывалось в одну большую неизвестность.