Что будет после...

— Как считаешь, что теперь будет? — Тачихара подпирал боком стену в коридоре и растерянно смотрел в пол. Он, как и оставшийся с ним Рюноске, не очень понимал, что произошло, и факт того, что их обделили информацией о случившемся и оставили дома — расстраивал. Вдруг они бы пригодились? Хотя вряд ли. Оставалось только самим заканчивать работу и вскользь рассуждать о том, что тревожило и буквально вывело из привычного уклада жизни, пока остальные в гуще событий, в больнице, не отвечали на звонки. — Что будет? Да ничего не будет, думаю. — Рюноске, который стоя на пороге обувался и поправлял подолы плаща тяжело выдохнул. Как ему все это не нравилось. Столько нервов и телодвижений за один день он не мог вынести. Нужен покой. — Накахара поправиться, я уверен, а эта парочка объяснит нам все подробности как только явится в понедельник. Единственное, из-за чего я переживаю, так это численность. Нас же должно быть пятеро на показе проекта, вдруг это заведомо проигрыш — приходить без одного участника работы. — Ну, еще не известно ничего. — Обнадеживал Мичизо, потирая затылок. — Вдруг случится так, что и проблемы этой не будет. Представь, вот придем мы, принесем материалы, подготовим все, и раз — Накахара придет. И все с ним в порядке. — Ага. Мечтай. Акутагава ушел, но не успел Мичизо и пару часов побыть один и приготовить ужин как услышал скрип входной двери и громкий хлопок ее же. В голове пронеслась мысль, не забыл ли он вообще закрыть дверь после ухода последнего гостя, но нет, он точно закрывал. Глянув на сгущающиеся сумерки в окне сознание начало накидывать пугающие мысли, но они не успели даже начать свое влияние и напугать достаточно, как в кухню зашли не воры и не убийцы, а его родители. Очень уставшие и опечаленные, они прошли внутрь как не к себе, оглядываясь и попутно раздеваясь. — Мам, пап как дела? — тихо спросил Тачи, отойдя от плиты и помогая им раздеться. — Не очень. — Ответил высокий, темноволосый мужчина, с легкой щетиной и еле видной сединой у висков. — Это все тот засранец… как только посмел уйти, а? — Могу предположить, вы все же были не в отеле. — Резюмировал Мичизо уже более недовольно, на что отец только сдержанно кивнул и вышел из кухни. Мать выглядела ещё более понуро, подходя к столу и наливая стакан воды. Ее длинные светлые волосы были тогу стянуты в высокий хвост, а узкое, осунувшееся лицо казалось очень строгим и непреклонным. Но это было вовсе не так. Она подошла к сыну, поцеловав в макушку и тихо шепча: — Сегодня денёк не очень, папа сильно зол на одного человека. Он ушёл, не заплатив по долгам, а поймать его так и не удалось. — Она погладила его по голове, отходя уже на второй этаж, к себе. — Как дела в школе сын? — послышался тот же басистый голос. Тачи усмехнулся. — Я в университете уже пап. Всё хорошо. Вы же ужинать будете? — Да. Да ты приготовь там что-нибудь. — Конечно. — Тачи прикрыл дверь на кухню, прослеживая звуки того, как отец поднялся наверх, сворачивая в ванну, а после послышался шум душа и неслышная поступь его мамы. Она спустилась, уходя в нижнюю ванну, и парень выдохнул, заканчивая готовить соус к карри на скорую руку, гремя сковородками и открывая разные ящики. Готовил он отменно, ведь лет так с тринадцати заботиться о себе приходилось почти полностью самостоятельно. Тачихара прекрасно знал, что его родители занимаются не самой легальной деятельностью, и хоть не знал конкретно какой, там явно фигурировал подпольный игровой комплекс и многие партнёры от туда, которых парень знал лично, ведь иногда они захаживали прямо к ним в дом. С одной стороны можно сказать, что если бы не этот запрещённый бизнес, не он не его родители не имели бы столько, сколько имеют. А сам Тачихара вряд ли бы поступил на желаемый факультет, ведь знаний по первой было недостаточно. Он, ясное дело, не гордился тем, что поступил по блату и никому не распространялся, упорно занимаясь и уговаривая родителей завязывать с такой работой, а то мало ли что. Они всегда были очень уставшими после ночных смен, а бывали чаще именно такие, и не успевали даже вместе сесть за стол. Но парень привык. Когда ужин был готов, он разложил всё по глубоким фарфоровым тарелкам и поставил на стол, а в коридоре встретил маму. Она женщиной была поистине привлекательной, загубив свою красоту строгостью одежды и тяжестью работ. Но сейчас, Маргарет выглядела хорошо, она стояла с полотенцем на голове, и в красном атласном халате и расслабленно смотрела на сына. Домашняя атмосфера, уже ею позабытая, шла на пользу. — Ты приготовил ужин? Какой же ты уже взрослый, сынок. Спасибо. Ты наша самая большая радость. — Говорила она, снова потрепав его за рыжие волосы и заходя в кухню. Уже на втором этаже он встретил отца. Шичиро вышел из комнаты, с чуть влажными волосами и в тёплых тапочках на ногах, это была та необходимая вещь, которую он никогда не забывал, и Тачи знал это. — Ужин готов да? А ты есть не будешь? — Не буду. Настроения нет. — Коротко ответил парень, пожав плечами. Он был сильно привязан к родителям, что было понятно даже потому, что жил он в их доме. Ну а зачем переезжать, если они тут бывают реже чем на работе или только ночуют? И хотя раньше Шичиро уделял сыну хоть какое-то внимание, то уже к окончанию средней школы оно свелось к минимуму, чему Тачихара никак не мог помешать. Поэтому в этом доме он был почти уже хозяин, которого разве что периодически проведывали. — Спасибо Тачи, ты уже такой взрослый. — Улыбнулся отец, спускаясь вниз. «Ну, наконец-то они хотя бы вместе поужинают». Последним промелькнуло в голове, и Мичизо тоже улыбнулся. Все-таки он очень любит своих родителей, какими бы они не были. *** В свой заслуженный всеми правдами и неправдами выходной Дазай все же не поленился и действительно поехал в больницу к Чуе. Для Джессики свой поступок он объяснил очень просто: «Ну, должен же кто-нибудь посмотреть как там Накахара, а я говорил с его лечащим врачом, и в целом зашел бы к нему в палату еще вчера, но запретили». Сказали к слову, что пациент хоть и в сознании, должен отдохнуть и принять нужные препараты. Осаму согласился. Теперь он пришел в часы посещений, когда ко всем приходят родственники, и, втиснувшись на лавочку с несколькими бабушками и дедушками, стал ждать. Из его палаты вышел знакомый седоволосый врач, и, тоже узнав Дазая, подозвал к себе. — Накахара сейчас спит, но уже довольно долго, поэтому вы можете пройти и разбудить его. Надеюсь, вы помните наш вчерашний разговор. Никаких нервов и громких новостей. Тем более он под капельницей. Вы меня поняли. — Строго продиктовал мужчина, и, поправив очки на носу, пошел дальше по коридору. Дазай рассудил, что врач очень занят, раз более не продолжал диалог, да и вид у него был взвинченный. Хотя это кажется их, врачей, нормально состояние. Быть взвинченными. Дазай быстро прошмыгнул в палату и прикрыл дверь. Тихо. Он прошел до табурета возле медицинской койки и сел, поправив полы больничного халата и стараясь не шуршать бахилами. Было спокойно, будить больного не хотелось, а пахло до боли знакомо. Эти ужасные запахи спирта, таблеток, стерильно-чистого помещения смешивались, и получалась адская смесь, но вскоре он привык. Прямо перед ним лежал Чуя. Лежал на спине неподвижно, дышал ровно. С виду было сложно сказать, что он еще вчера валялся в конвульсиях, ведь выглядел сейчас неплохо. Сильно бледный только, а в одну руку воткнута игла, которая тянулась проводом вверх, пуская в кровь какое-то лекарство, но это так, мелочи жизни. Капельница. Его слишком тонкая рука была прикреплена к краю кровати, чтоб не мог ей пошевелить, а вторая лежала в таком же положении, прямо рядом с Дазаем. Он перевел взгляд на близь стоящую тумбочку. На ней лежал разряженный телефон, который Джесс прихватила вместе с рюкзаком Чуи, когда их увозили вчера, но помимо этих вещей лежала еще большая белая папка. «Не может быть…» Пронеслась в голове обнадеживающая мысль, и он медленно взял папку к себе на колени и открыл на первой странице. Медкарта! Так еще и чья! «Накахара Чуя диагноз — эпилепсия. Степень — первая. Ремиссии…» Дальше более мелким шрифтом подробности, в которые Дазай с интересом углубился, но когда дошёл до самого конца и уже перелистнул несколько страниц услышал копошение. Нежеланное копошение. Он быстро скрыл все доказательства того, что что-то видел, переваривая подробную информацию из медкарты и смотря внимательно за Чуей. Тот в свою очередь пошевелил свободной рукой, подтянув ею одеяло выше, от чего больничная футболка съехала с плеча, оголив его. Дазай как-то через-чур внимательно посмотрел за этим, и продолжил бы, но Чуя вдруг зажмурился и резко, как молнией пришибленный, раскрыл глаза. Представшая картина совершенно его не впечатлила: совсем рядом с ним сидел ужасно ужасный человек, мило, но виновато улыбаясь. Боже. Чуя сразу пришел в себя и хотел подвинуть подушку выше, чтобы полу-сидеть, но за него это сделал этот… этот человек, кажется. Привстал и безмолвно помог Чуе сесть, не повредив при этом руку под капельницей и предоставляя Накахаре более удобную позу чтоб убить того, кто нарушил его покой. — Ты чего приперся Дазай? — Наконец вымолвил на выдохе рыжик, тихо откашлявшись. Голова сильно болела, но он еще вчера вечером вспомнил, что произошло, и не хотел особо никого видеть, а тут на тебе, на следующий же день приходит оно. Чадо из ада. — Тц. Как грубо. Я к твоему сведению пришёл извиниться. — Серьезно пояснил Дазай, смотря в ясные глаза напротив. Но Чуя сейчас смотрел с прищуром, недоверчиво. Нет, в этот бред он точно не поверит. — Что ты несешь? Тебе не нужно извиняться. — Чуя сдвинул рыжие брови к переносице и прикрыл глаза. — Мне это не нужно тем более. Вчера я вышел из себя и, что случилось, то случилось. Переживу. Чуя был под сильным впечатлением от прихода Осаму и от слов, которые тот говорит. Он не мог понять, почему его пришел навестить не кто иной, как бинтованный, и что это за резкое чувство сожаления и вины в его, Чуи, сторону. Он пару минут тишины снова поразмыслил о бинтах на чужих запястьях, но ушел от этой темы с привычным: «у богатых свои причуды», и вернулся к: «что за причуда заставила его прийти?» — Слушай, я виноват. И не отрицай. — После довольно долгой паузы снова заговорил Осаму. — Тебе не нужны мои извинения — ничего. Они нужны мне. Мне было паршиво с этим чувством вины, поэтому я и пришел. — Звучит как твой очередной эгоистичный бред, — хмыкнул рыжик, — но ты серьезно ни в чем не виноват. Я просто не умею держать себя под контролем. — Для тебя это нормально. — Что? — Что? Дазай смотрел по-прежнему серьезно, а Чую бросило в дрожь. «Что значит, для меня это нормально…? — Панически рассуждал он — Что это значит? Он меня за психа считает что ли, или…» — Чуя. — Накахара вздрогнул, когда плеча коснулась чужая рука. Дазай смотрел обеспокоенно. — Ты, вероятно, хочешь, чтоб я объяснил, но тут все предельно просто. Я прочел твою медкарту, за что тоже слезно извиняюсь, — он кивнул на белую папку — и узнал про болезнь. Но почему ты никому не говорил? Шатен умолчал, конечно, про врача, решив не сдавать свой источник информации, но и этого хватило сполна. Чуя горестно запрокинул голову и потер пальцами переносицу. Как же он злился черт возьми! Раскрывать сейчас все кары совсем не хотелось, объяснять что-либо — тем более. А с него требовали. Опять! — Почему я не говорил? Ты шутишь или тупым прикидываешься? Да кто в здравом уме будет говорить про свои болезни мало… мало знакомым людям? Тем более про такие болезни. — Накахара запнулся, но он просто не понимал, он считал их близкими друзьями, но не настолько. А теперь это вылилось в такую проблему. Ну вот, приплыли мы, добрались — затонули паруса. — Каюсь, я думал хоть кто-то знает. Акутагава например. Но все же не понимаю, почему ты так боишься. Это бы не на что не повлияло. — Блять да не знал я, повлияло бы или нет. Со мной с детства не общались только из-за того, что узнавали про болезнь. Так было всегда Дазай. Как только кто-то узнаёт, начинает видеть во мне чертова инвалида, фарфоровую статуэтку, что чуть только не так скажи или сделай сразу, Бах — и разобьётся. Я же специально переехал, чтоб жить спокойно как все нормальные люди, чтоб никто не знал и думал, что со мной все хорошо, понимаешь? — Несдержанно высказал Чуя, но опомнился и пожалел. — Черт… прости, я не хотел говорить этого. Дазай молчал, и его молчание напрягало. Это ни «да» и ни «нет», это просто тишина, и Чуя стоял как между молотом и наковальней, изредка поглядывая на собеседника. — На самом деле все не так плохо, и раз ты сказал, позволь и я скажу. Я выводил тебя на эмоции. Специально ведь злил и раздражал, и всего этого могло бы вообще не произойти, если бы не эти странные глюки в моей голове. — Выпалил в ответ Осаму, сам же стукнув пальцем себе у виска. — Если ты не хочешь, я никому не скажу. И не собирался я обращаться с тобой как со статуэткой. Даже в мыслях не было. — Ладно, допустим я понял за что ты извиняешься, но это не отменяет того, что ты просто конченый псих. Может тебя еще и чужая боль нравиться? Тогда мы однозначно определим, что ты мазохист. — Чуя наконец расслабился, хихикнув. Он пропустил мимо ушей странные оговорки про глюки и для себя выделил главное: Дазай не скажет. Он не будет обращаться как с инвалидом. — Нет, боль я не люблю не свою не чужую, — тоже успокоился шатен, наконец-то видя, что Чуя не нервничает и в безопасности. Ага-ага, никаких нервов доктор, милая беседа за чашечкой чая. — А что мы теперь будем делать? Завтра защита проекта, а я пробуду тут ещё какое-то время — Чуя обреченно закатил глаза. — Это не страшно. Обещаю, всё получится. Мы справимся. — Идёт. — Это успокоило окончательно, поэтому Чуя не отказал себе в удовольствии все же задать интересующий вопрос, — а с чего это именно ты вызвался меня навещать, я бы ещё понял, если бы Рю, но… — Потому что я виноват, и ты, кажется, уже признал это. — Последовала долгая пауза, в которую Накахара неохотно, но согласно кивнул. — Прости меня, Чуя. — Шатен вдруг взял свободную руку Чуи в свою, приподнимая, и поцеловал в раскрытую ладонь. А после резко встал и круто повернул к двери. — Э-эй подонок, что ты… уходи и не возвращайся, понял? Я не хочу тебя тут больше видеть. — Конечно понял. Ты только не нервничай Чуя, тебе вредно. — И пока в него не полетела какая-нибудь вещица, он выскочил за дверь, крикнув: — до завтра! И ушел. Чуя, сидя на кровати, абсолютно потерялся в пространстве. Теперь он реально не понимал, как трактовать то, что только что произошло и что происходило до этого. «Это точно сон, у тебя уже галлюцинации Накахара, надо еще поспать». И, последовав своему совету, он повернулся на бок, как это только было возможно с одной рукой под капельницей, и посмотрел на вторую свою руку. Да, что-что, а такие нестандартные действия по отношению к Чуе не делал никто, и ассоциации почему-то уводили к тому, как раньше дамам целовали руку в знак почтения и уважения, но он-то тут при чем, черт возьми? Уснуть стало теперь непосильной задачей.