Бесконечность и лиминальность

«Почему всё это происходит?» Горячая алая жидкость затекала в рукава, а когда руки были опущены, то на пол. Кровотечение было сильное, но мне было его нечем остановить. Всё, что оставалось — ждать ломки, так как это ещё было лишь продолжение действия сока памяти. Я, одурманенный и по-прежнему опьяненный, сел на пол и схватился за голову, чтобы окончательно не прийти в истерику. Ведь впереди меня ждало нечто более отвратительное, а это являлось лишь жалкой разминкой. Время тянулось предательски долго, тянулось часами и днями. Здесь было всё против меня, это очевидно. Даже такая справедливая вещь, как время. Я ждал непонятно чего. То ли смерти, то ли болезненной ломки, то ли ещё более ужасного исхода. Но на чудо не надеялся. Для меня его и прежде не существовало. Оно пропало для меня ещё с самого прибытия в Закулисье. Я тяжело и медленно дышал, стараясь снизить вдыхаемость вонючего воздуха, тяжёлого и неприятного. Здесь всё было хуже в десятки раз по сравнению с обычным Уровнем 0. Тут было что-то не то. От пропажи вещей до самого того факта, что комната одна и замкнутая. Выхода отсюдова нет. Я полностью замурован.Теперь пугала не неизвестность, которая может либо убить, либо помиловать, теперь пугала очевидная участь, у которой один исход, и исход этот явно не обнадеживающий. Теперь я знал, чего конкретно я боялся. Но это знание лишь делало хуже, все дороги вели только к нему, заставляя впасть в болото безысходности, топкое и удручающее. Ничего плохого, но и ничего хорошего взамен. Я увядал, не на глазах, но в представлениях. Уродовался с каждым днём, что проходил с минутами. Я будто видел себя со стороны: потрепанного, охудощавшего, похожего боле на разбойника или бездомного алкаша, нежели на нормального человека. Все эти хилые, теневые, какие-то спутанные образы сплетались в голове, образуя один единый, жалкий и терпкий. Я не мог посмотреть на себя в зеркало, не мог найти хоть какое-то отражение, так что всё, что мне оставалось, так это восстанавливать и выдумывать внешность в сознании. Это сводило меня с ума. Я начал видеть галлюцинации. Сначала они были ненастоящими, их ещё было возможно отделять от сухой реальности. Но постепенно они переросли в такие живые и дышащие, что невольно вырывался отчаянный крик или судорожный вздох. Я порой видел себя как бы со стороны, словно это всё — запись фильма, не более того. Иногда эта мысль успокаивала. Мне казалось, что рано или поздно, поздно или рано, но съёмки кончатся, и я снова проснусь на кровати в родительском доме или на ледяном каменном полу съёмной комнаты. Я представлял, как с облегчением вздыхаю и продолжаю свою обычную жизнь, как воспоминания о закулисье забываются, а шрамы, что оно оставило на духовную оболочку меня, сводятся, исчезают. Постепенно эти мысли начали перерастать в настоящие навязчивые грёзы. Всё, что я делал в этой замкнутой комнате — лежал на полу и пусто смотрел в потолок, мечтая и проживая свою жизнь заново. А сок памяти… Мне пришлось вынужденно о нём забыть. Но приставучие мысли и позывы к употреблению были. Однако даже если бы у меня была с собой бутыль, я бы не стал пить. Теперь мне всё было противно. Своя выдуманная и несуществующая внешность, что изуродовалась этой мерзкой жидкостью из червей. Даже осознание того, что я имею тело, что во мне течёт кровь, что я имею скелет, внутренние органы, волосы — всё это вызывало у меня настоящее отвращение. Хочу быть выше этого. Кроме того, казалось, что в комнате существует какое-то странное неуловимое напряжение. Я мучался бессонницей. И то была настоящая пытка, ведь сознание от этого только мылилось настойчивее. Меня уже начали покидать силы, мышцы болели, ныли. А иногда, когда я стоял у стены, ноги сводило судорогой, которая огромной вытянутой когтистой лапой схватывала полностью. Это были почти настоящие припадки, однако самое отвратительное было то, что я до сих пор оставался в этой мнимой реальности. Всё видел и чувствовал, да, притупленно. Конечно, человек всегда ко всему привыкает. Поэтому я просто заставил себя привязаться к этой жёлтой комнате. Мною была создана иллюзия того, что мне всё это нравится, что я — мазохист. И сознание легко и просто принимало данную форму. Я начал находить что-то родное и дорогое в этом всём: рубиновые кровавые отпечатки на стенах, что напоминали ловкие следы от прикосновения художника; покрытый потливой влагой, зловонный, но прохлаждающий ковролин; лампы, что светили так ярко, будто это пасмурное белое небо в мокрый летний день… Проще говоря, я нарочно поселил в голове способность к романтизации, я научил себя этому. Легче и правда становилось. Это был не обман, это было простое принятие, поданое в красивой сверкающей обёртке. Будто это была старая плесневая шоколадная конфета, но одетая в такой красивый фантик, что аппетит разгорается сам по себе. А я был ребёнком, что эту самую конфету съедал. Да, приступы агрессии никто не отменял, это естественный защитный рефлекс любой психики, даже такой руинистой и гнилой, как моя. Порой я мог просто встать с ковра, после многочисленных попыток уснуть, и начинал снова бить стены, швыряться об пол, драть руками ковер… Словом, всё, чем тело пыталось избавиться от этой самой вспышки. Утихал я быстро и внезапно, потому сразу же сваливался на пол, чтобы вернуться к грезам, что как бы укутывали в мягкое уютное одеяло, пряча от персональной тюрьмы. Конечно, голод пришёл быстро. У меня был к нему иммунитет, но есть действительно хотелось, а энергии не оставалось, поэтому у меня не было выбора, кроме как по старинке срывать обои и использовать их бумажную часть. Я не чувствовал насыщение, однако желудок на какое-то время забывался. А ломки всё не было. Тишина уже больше не сводила на безумие, она звучала в унисон с гудением ламп. Теперь это была моя естественная среда. Которую, в один момент, нарушила боль в ушах. Где-то на другом конце комнате, сверху, в потолке, скрипел грохот, как будто отодвигается какая-то плита. Но было понятно, что это происходит не само собой, а чьими-то руками или лапами. Я в то время «обхаживал свои владение», наворачивая уже который круг. И такое вмешательство в моё личное пространство мне явно не понравилось. Я метнулся к стене и прижался к ней боком, глядя огромными глазами прямо туда, откуда этот самый звук рождался. Он не прекращался, был не таким стабильным, как привычное молчанье, и эта самая неустойчивость мучала. Я ждал, даже не сжав кулаки, потому что понимал: если это монстр, то я труп. У меня просто не хватит сил на сопротивление.