Правила выживания

— Вы уже знаете, по какому поводу нас здесь собрали? — обратился капитан Хицугая к капитану Киораку. Последний, в свою очередь, улыбнулся коллеге, слегка кивая и приподнимая свою соломенную шляпу. — Нет, не знаю. Яма-джи мне ничего в последнее время не рассказывает, — хмыкнул капитан восьмого, — совсем скрытным стал, небось задумал что-то. Хицугая нахмурился, обдумывая слова Киораку. Его рука неосознанно потянулась к губам, и капитан в смятении прикусил костяшку пальцев. Такой милый, совсем детский жест. — Да уж, очень странно, — сказал он, глядя на дверь, ведущую в кабинет главнокомандующего. Та была ещё закрыта, и все в зале собраний ждали, когда же она откроется. — В любом случае, спасибо за информацию. Хицугая вежливо кивнул, и, разворачиваясь, пошёл к своему месту. Месту, где его уже ждала лейтенант Мацумото. — Да пожалуйста, — развеселившись сказал капитан Киораку. — Пойдём, Нанао, — бросил он своему лейтенанту (которая в ответ лишь молча кивнула) и, не оборачиваясь, прошёл за капитаном Хицугаей. Вокруг стоял галдеж: в воздухе витали обсуждения из-за внезапного объявления о срочном незапланированном собрании, которое пришло адской бабочкой в каждый отряд только сегодня утром. Словно Айдзен неожиданно объявил о войне. Или кто-то забыл об отчетах. Капитаны возмущались тому, что их оторвали от важных дел, лейтенанты громко обсуждали свои планы на время после нудных разглагольствований главнокомандующего. Но тут дверь скрипнула, и было в её скрипе что-то такое, что заставило всех замолчать и встать смирно. Главнокомандующий быстро вошёл в зал, занимая центральное место. Его движения можно было назвать резкими, а взгляд стеклянным, задумчивым. Капитаны вместе с лейтенантами хотели было поприветствовать Ямамото, но тот оборвал их на полуслове: — Отставить! — он стукнул своей тростью по полу, привлекая всеобщее внимание к себе. Кто-то в зале вздрогнул, кто-то нервно сглотнул. — Общество душ, нет, весь мир сейчас в опасности! — он выждал паузу, отмечая про себя удивлённые и несколько озадаченные взгляды шинигами. — Недавно была обнаружена угроза, которая может распространиться и уничтожить всех нас. — Что за угроза, Яма-джи? — заинтересованно, будто бы разглядывая новую газету, а не обсуждая потенциальный конец света, спросил капитан Киораку. — Молчать! — еще более грозно возмутился Ямамото. — Причину угрозы я оглашать не буду! Скажу лишь что некоторые из вас, я сейчас обращаюсь и к лейтенантам в том числе, войдут в отряд по расследованию угрозы и предотвращению гибели мира, — Генрюсай ещё раз обвёл всех взглядом, выискивая в глазах высших офицеров проблески недоверия. — А это обязательно? — скривился капитан Куроцучи. — Я не хочу тратить своё время на каких-то детишек. Во залу прокатилась волна удивлённого шёпота. — Дети? Что ещё за дети? — слышалось со всех сторон. — Молчать! — взревел главнокомандующий, становясь совсем раздражённым из-за балагана вокруг. — Вам всем сегодня придут списки тех, кто войдёт в отряд сопротивления. Отказ будет восприниматься как предательство и караться тоже будет соответствующе! Собрание окончено! — он ещё раз стукнул своей тростью по полу. Под гомон офицеров главнокомандующий поднялся со своего места и пошёл к себе в кабинет. Ему ещё предстояло обдумать как новую угрозу, так и разнузданность своих капитанов и лейтенантов. И, конечно же, у него всё никак из головы не уходила мысль, что в последнее время он стал сдавать позиции, что приводило к краху как дисциплины в Готее, так и достоинства самого Генрюсая. «Наверное, я уже слишком стар для своей должности», — устало думал он, тихо закрывая за собой дверь. *** Сегодня был бы прекрасный день, чтобы наконец-таки умереть. По крайней мере, так считал Готей-13, судя по письму, которое Четвертая сжимала в руках. В самом начале каллиграфическим почерком («Интересно, приложил ли к этому руку Айдзен или его фан-клуб каллиграфии», — подумала она) было выведено: «Дорогая хрен-знает-твоё-имя-мы-его-нигде-не-нашли, у тебя появилась уникальная возможность опробовать свои силы в лучшей школе загробного мира под покровительством 13 апостолов апокалипсиса, вот они слева на право, снизу вверх и по диагонали». И дальше прилагался длинный-длинный список. Четвертая окинула прощальным взглядом обшарпанный потолок, потрескавшиеся стены и выбитые окна. И, конечно же, петлю, немного кривую, но любовно завязанную, свисавшую из дыры на потолке. «В принципе, – решила Четвертая, сжав письмо в руках, – в принципе, ничего я не теряю». Кроме петли. Хотя петля все равно будет спокойно дожидаться её дома, если опять какие-то подростки, мечтающие об острых ощущениях, не залезут в этои прекрасные полуразрушенные стены на окраине кладбища. «Так будет даже проще», – усмехнулась. У неё не было ничего своего. Даже она кому-то принадлежала. Вещи, которые Четвертая могла бы взять с собой, были на ней. Она расстегнула белую манжету, закатала рукав: бинты пока еще были непорочными, незапятнанными, как чувство юмора одного конкретного временного шинигами. Сегодня был бы прекрасный день, чтобы наконец-таки умереть. И в этот раз Четвертая согласна с Готеем. Ей снова предстоит играть за черных в проигранной шахматной партии. *** Перед глазами плывет. И, когда Четвертая пытается сделать вдох, ей кажется, что внутри что-то рвется, ломается. Крошится, словно любимое печенье. В Сейрейтее жарко так, словно это раскалённый воздух обжигает язык и гортань. Благо, таким как она не нужно дышать. И все же… - Т-ты? Что ты делаешь? – заикаясь, спрашивает Вейон. Четвертая пожимает плечами. И выдыхает. Медленно, через ухмылку. Мразь. - Дышу. – Я вижу, что ты! – ответила Вейон резче. – Вопрос – нахрена? Четвертая смеется, хотя получается карканье ворон, запрокинув голову, и цепляется волосами за кору клена. Ойкает, когда, пытаясь принять чуть более полулежачую позу (хотя куда уже больше, она и так растеклась по траве), ведет головой, а дерево волосы ей обратно не отдает. Жадничает. Это выглядит до омерзения безобидно. В этом мертвом немертвом мире, где она возглавляет парад мертвецов. – Не то, чтобы мне это нужно. Но это в какой-то мере успокаивает. – Тебе бы понравилось в аду, – говорит Вейон и вздрагивает, когда Четвертая накрывает ей глаза своей замогильно-трупной рукой. «Да, – думает Четвертая, пока мимо её закрытых век проплывает синее небо, – иначе я бы сбежала». В Сейрейтее плавно приближается к концу лето. Хотя почему оно вообще тут существует остается загадкой. – Можно я отрежу эту руку и заберу её себе? – Хорошо, – кивает Четвертая и перекатывается на бок, в столь странную позу, что Вейон даже приоткрывает глаза: как, ну как у неё эта рука еще не сломалась с такой халатностью? – Однако вынуждена расстроить, после вивисекции она вряд ли сохранить столь привлекательную для тебя температуру, – и продолжает без всякого перехода, хотя улыбка стекает с её губ. – Уже скоро можно будет заселиться. Воздух густой и невыносимо жаркий. Академия духовных искусств расплывается бело-золотым мемориалом впереди, кусками проглядывая из-за стволов деревьев. Настолько вдалеке, что она представляется просто точкой. Четвертая поднимается первая, вправляет на место замогильно-холодно-трупную руку с щелчком, что повисает плетью вдоль тела, стряхивает несуществующую пыль с угольно-черной юбки платья и протягивает другую, правую, руку Вейон раскрытой ладонью вверх. – Вейон, я на твоей стороне. Ты ведь знаешь это? – На левой или на правой? – спрашивает Вейон. – На стороне суицида! И они вместе, взявшись под руки, маршируя под музыку из Спотифай отправились покорять Общество Душ. *** Общежитие выглядит как покосившаяся панельная трёхэтажка. Такая обычно остается после ядерной войны в конце зомби апокалипсиса. Вейон думает, что это не далеко от правды, и косит глаза на черную макушку. Четвертая значительно ниже, даже несмотря на каблуки, и даже при ярком летнем солнце производит не самое приятное первое впечатление: серая кожа, стеклянные зеленые глаза, черные волосы – хороший набор запчастей для монстра из фильма ужасов. Под стать общежитию. Или это общежитие под стать ей, когда пытаешься разобраться в логике синигами никогда не угадаешь наверняка. – За сколько оно было построено? Минут за пять? Четвертая пожимает плечами, но выглядит это так, будто её бьет судорога. Или эклектический ток. Вместе с ознобом. И молнией. Сразу, чтоб наверняка. – Лучше бы спросила как. А вообще, – вдруг продолжает она, – мне нравится. – Оно выглядит так, будто рухнет в эту… А, ну да. Я забыла. Тропа, что ведет к белой панельной трехэтажки, выложена камнями и заросла травой. Посреди леса. Вдалеке от суетящихся руконгайских душ. И воздух здесь только кажется чище, если бы его, конечно, можно было бы вдохнуть. В любом случае, в отличии от их первой прогулки по округе, они были здесь уже не одни. Вейон прищуривается и окидывает их взглядом: две размытые фигуры, одна низкая, прямо как Четвертая, и «белая», вторая же чуть выше и, Айдзен сохрани, это что, плащ? – Вторая и Шестая, – говорит Четвертая, чуть замедляя шаг и прикусывая внутреннюю сторону щеки, – Наверное, я теперь не должна их так называть. Они подходят ближе, все еще держась под ручки. Возможно, все они, пронумерованные, такие странные: вот Четвертая, например, ходит в жару в черной одежде и мерзнет. Впрочем, кого это волнует? Кто-то ходит в плаще, кто-то в серовато-белой военной форме. Эти двое даже нравятся Вейон, пока одна из них, рыжеволосая и в плаще не говорит, скрещивая руки на груди и задрав подбородок, обращаясь к Четвертой: – Ты – главный злодей этой истории, да? Если она, – девушка кивает в сторону альбиноски, – кто-то по типу хиллера. – То есть теперь тебя не смущают мои клыки? – криво усмехается «беленькая», обнажая эти самые клыки с одной стороны. – Ну, дерьмо случается. Эй, а вы случайно не знакомы? Вы выглядите как сраные сестры-близнецы. Четвертая хмыкает как-то слишком дружелюбно при своей-то внешности, так странно-дружелюбно, что Вейон косится в её сторону. Однако это все равно не оправдывает надежд. – Как какая-нибудь темная сторона, – добавляет Четвертая, – но в этом мире я вижу вас впервые. «Свят, свят Айдзен! – кричит Вейон про себя, пока её взгляд жжет чужую макушку. – Ты могла сказать что-то менее странное?» И где перекати-поле, когда оно так нужно? «Нет, не могла, но спасибо, что спросила», – отвечает ей улыбка Четвертой. – Ладно, хорошо, прекрасно, – не дождавшись перекати-поля, в итоге выдыхает альбиноска. – Позвольте мне представится первой: Эдорин Скарлет. Прибыла сюда по приглашению, как и все вы, скорее всего, – и делает реверанс, вместо юбки придерживая в руках расстегнутые полы полувоенного пиджака с погонами, – А эта девушка рядом со мной – Тория. Её фамилия покрыта мраком для всех, в том числе и для неё. Вейон кивает. В то же время Четвертая слегка наклоняет голову вниз, закладывая руки за спину, сжимая одной рукой запястье. – Меня зовут Мун Вейон. А это… – Мне бы не хотелось врать на нашем первом свидании, – подхватывает фразу Четвертая, не стирая улыбку со своего серого лица. – У меня не имени. Можете звать меня Четвертой. – Четвертой от чего? – спрашивает Тория, чуть опуская с плеч плащ. – Думаю, это скорее сокращение. – Но Четвертая – это не имя, – говорит Эдорин, прищурив глаза. Четвертая ощутимо вздрагивает. И глотает, хотя, как и дыхание, это для неё вовсе не обязательно. – Разве у тебя нет любимого имени? Или кого-то, кто мог бы тебе его дать? – спрашивает Эдорин тихо, но звук её голоса разносится по лесу эхом. – Это не важно, – подумав, в итоге говорит Четвертая и качает головой. – Если ты хочешь, можешь дать мне его. Слова растворяются в густом воздухе, пропахшим травой и дегтем. Где-то вдалеке ветер играет с зеленой кроной деревьев, но здесь, возле общежития, его не существует. У Эдорин белые волосы, белая кожа и белая одежда, лишь глаза горят красным огнем. И темные круги под ними. – Ну кошмар, – выдыхает она полузадушено и отстраненно, пока на небе мимо не проплывает кучерявое облако. – Мне нравится, – говорит Четвертая, – звучит очень знакомо. Эдорин хмурится, однако почему-то не возражает, вместо неё это делает Тория: – Так это всё равно не имя! И тебя это устраивает?! – М, да? – Кошмар пожимает плечами. – Эдорин! А тебя это устраивает? Это все еще не имя! Это хуже четвертой! Это звучит еще более по-злодейски! – Это… звучит очень знакомо. Будто дежавю. – Ну вот и определились, – буркнула Вейон под нос, – А я-то надеялась. Давайте уже пойдем в общагу, а? Ни у кого не нашлось возражения. У здания общежития их уже ждали. Точнее ждал. Еще точнее – Курасаки Ичиго с типично куросакиевскими нахмуренными бровями. Четвертая отстает от остальных на шаг, её рука выскальзывает из руки Вейон, заставляя ту обернуться. – Явились наконец, – вместо приветствия говорит он, окидывая их странную компанию пристальным взглядом. – Я – Куросаки Ичиго, ваш староста. Пойдемте, я помогу вам расположиться. Он делает приглашающий жест рукой, и уже практически разворачивается, когда Эдорин спрашивает: – Что-то случилось, Куросаки Ичиго? Разве мы сначала не должны представится друг другу? – Все в порядке, – не давая ответить, ухмыляется Четвертая, – он уже знает нас. Да, шинигами? Если бы Ичиго мог нахмурится еще сильнее, то он бы, очевидно, сделал это. – Да я вас запоминать еще полгода буду, белая девочка, черная девочка, рыжая девочка и Вейон. – Взаимно, Карусуки Ицуко, – улыбается Эдорин. – Приятно познакомиться. Вслед за Ичиго, они цепочкой прошли по темному коридору и поднялись вверх по скрипящей лестнице на третий этаж, где, в шахматном порядке располагались покосившиеся двери шести комнат. – Ваши хоромы, – говорит Куросаки и в следующее мгновение скрывается на лестнице, спускаясь. – Если вам что-то, хотя я очень надеюсь, что нет, понадобится, возможно, я буду где-то здесь. Звук его шагов еще долго звучит где-то в глубине здания, не собираясь стихать. Кажется, будто даже на несуществующем чердаке. Не хватает только смеха откуда-то из подвала. Тория ежится, закутываясь в плащ. – И все-таки домик как из ужасов, – шепчет она, и коридор подхватывает её шёпот, разнося его, как и звук шагов, повсюду. – Ну, если побелить и покрасить… – начинает было мысль Эдорин, но быстро обрывает себя. – Нет, этому зданию ничего не поможет. Вейон делает шаг, и всех просто оглушает звонкий скрип половиц. Темно: единственное окно в конце коридора никак не собирается спасать положение. – Эй, пс. Кошмар, ты еще не выбрала себе соседку? Тогда я могу предложить свою кандидатуру, – обращаясь к Четвертой, говорит Вейон и подмигивает. Правда в темноте этого не видно. Где-то сзади раздается хмык и шуршание ткани. Вейон оборачивается на звук, и да, наверное, не стоило: из темноты флуоресцентно проглядывают две зеленые точки… – Айдзен сохрани! Я забыла про это, – вскрикивает она и делает шаг к окну. Четвертая закрывает глаза и полностью растворяется в окружающем пространстве. – Верни как было. Вейон вздыхает чуть спокойнее, когда в темноте снова появляются две светящиеся зеленые точки. – Так что? – Я не против, – кивает Четвертая. – Где ты хочешь сломать ноги: на лестнице или в окне? – Мы вам не мешаем? – звучит где-то справа голос Тории. – Предпочитаю золотую середину, – бросает Вейон и на ощупь, цепляясь ногтями за стену, делает шаг вперед, потом еще один, и еще, пока не скрывается во второй правой комнате. Проскользнувший луч из открытой двери быстро истаивает, когда она, хлопнувшись, закрывается. Тория, бурча что-то себе под нос, доходит до окна. Его створка плохо поддается, отодвигается со скрипом, но открывается. Правда, это ничего не меняет: воздух густой и влажный, недвижимый. При Солнечном свете её рыжие волосы выглядят ржавчиной. Четвертая облокачивается на стену, и её руки бессильно повисают вдоль туловища. – Тебе идет, – говорит Эдорин, и Кошмар может почувствовать её тепло в нескольких сантиметрах перед тем, как она переплетает их пальцы. – Что? – Быть живой. Мне почему-то хотелось тебе это сказать, – её рука теплая, и, кажется, она белая даже в темноте, – даже если мы не были знакомы. Из своего темного угла Кошмар видит, как и Эдорин, и Тория заходят в крайнюю соседскую комнату, ту, которая справа у самого окна. И от этого ли вправляются поломанные кости в районе плеча и предплечья или же это наконец включилась регенерация – вопрос, не стоящий ответа. *** К вечеру поднимается сильный ураганный ветер, и ветками ближайших деревьев начинает старательно долбить по оконному стеклу. Еще через час небеса заволокает тучами, и дождь топит все летние краски в сером. А потом в черном. На улице прохладно, и Четвертая натягивает рукава чуть ниже, пряча в них пальцы. Она сидит на нижний ступени у дверей общежития, качая ногами. Свист ветра стоит в ушах. – Где я вообще?! – доносится из глубины леса на пополам с громом, – И что значит: «дальше импровизируйте»? – Марвина, – Четвертая спрыгивает на землю, и каблуки чуть проскальзывают по рыхлой мокрой земле, – Марвина! Где-то не то, чтобы на задворках сознания, но чуть глубже мелькает мысль: «Надеюсь, Вейон не в обиде на меня из-за Феназепама?.. Зато режим восстановит. А, впрочем, это дела минувшего дня». – О! – восклицает Марвина, когда Кошмар ловит её за свободную руку (в другой она сжимает лямку набитой кожаной сумки через плечо). Но это помогает не сильно: вместе они валится с ног, проезжаются по траве и, как итог, Четвертая спиной впечатывается в дерево, сжимая в своеобразных объятьях девушку, чьи волнистые сиреневые волосы закрыли весь обзор. – Ох, – привставая и закидывая волосы за плечи, говорит Марвина, – твоя температура тела где-то в районе 27 градусов плюс-минус еще где-то два? Это стоит изучить… Четвертая качает головой и встает с осторожностью, припадая на одну ногу. – Твой халат испачкался. – замечает она, – Я проведу тебя к общежитию. Здесь недалеко. Марвина прикусывает губу, пока роется в своей сумке. Четвертая замечает, как она перекладывает спиртовку, несколько реактивов, тетрадь и пару колб, пока ищет что-то. Под мелкой моросью дождя челка липнет к коже, полностью закрывая один глаз. Кошмар не делает попыток поправить её. – У меня есть запасной… Где-то, – машет Марвина рукой в воздухе. Однако так ничего не найдя, она со вздохом закрывает сумку и поднимается на ноги. За стеной дождя не видно, где кончается лес. – Это было бы более продуктивно, – признает Марвина и хватается за рукав Четвертой. У здания общежития, что проглядывает сквозь морось, их уже ждет Эдорин, стоя под зонтом, и, завидев две фигуры, выплывающие из леса, она делает несколько шагов к ним, раскрывая по дороге еще один зонт, что ранее сжимала во второй руке. Когда Четвертая принимает его, их пальцы ненадолго соприкасаются, и разница температур между ними столь контрастная, что бьет током. – Я видела тебя из окна, когда ты уходила, – обращается Эдорин к Кошмар и хмурится, – Вы промокли насквозь. Давайте зайдем внутрь, я заприметила полотенца на 1 этаже. Вместе они располагаются в кухне за большим круглым столом. В здании теплее лишь на пару градусов, и Четвертая старается плотнее укутаться в тяжелую от воды одежду. – Кажется, это абсолютно бесполезно, – говорит Эдорин, накидывая одно из больших и махровых белых полотенец на плечи Марвине. – У вас есть запасная одежда? Четвертая поджимает серые губы и мотает головой. Эдорин закатывает глаза. – Ладно, я принесу тебе что-то из своего. У нас с тобой буквально одно телосложение на двоих. – Не стоит, я… – Будет не рационально, если ты выйдешь из рабочего состояния, – Марвина расстегивает лабораторный халат с стаскивает его с себя, а после осторожно складывает на стул. Четвертая усмехается. – Спасибо, но не рационально тратить свои ресурсы на меня. Эдорин заглядывает ей в глаза: они упрямо светятся тьмой сквозь зелень. – Как хочешь, – вместе с полотенцем бросает в Кошмар. – Так как ты заблудилась? – переключается она на Марвину. – В инструкции написано: «У дерева с дуплом поверните налево». Но на сколько градусов на лево? Допустим, 90. Дальше: «Как только увидите вдалеке белое здание, сделайте несколько шагов вперед, потом направо». Сколько это – несколько? От трех и более. Ну, вот я и выстроила оптимальный маршрут… – накручивая сиреневый локон на палец отвечает та. За окном сверкает молния, а через пару секунд ей вдогонку гремит гром. Кошмар поднимается со стула и, прихрамывая, выходит из кухни. – Ты все-таки сломалась, – доносится ей вослед голос Марвины. – Давай я наложу бинт? – Это все еще не слишком рационально, – улыбается ей Четвертая и исчезает во мраке коридора. Уже в их совместной с Вейон комнате, она прикрывает глаза и присаживается на табуретку возле стола. Это не самое плохое место: длинная узкая комната с двумя кроватями и одним столом между ними. Здесь явно побольше мебели, чем в её старом доме у кладбища. Если бы ей нужно было дышать, она бы вздохнула, но сил на это не остается. Вейон еще спит, пока молния за окном освещает две пустые кружки из-под чая на столе. Первое правило выживания: не доверяй никому.