Правила выживания

Что-то произошло. Что-то не так. Сонная нега постепенно сходит, волной. Первое, что определяет сознание: в комнате она одна. Чужая кровать сохраняет первозданный заправленный вид. Это, конечно, ожидаемо, но. Вейон переворачивается на спину. Затем, подумав, снова переворачивается обратно на бок, закутываясь в одеяло, чувствуя, как задирается ткань майки. На противоположной стене параллельно полу движется чёрная точка. А после по кривой убегает вниз, под кровать. Вейон передергивает плечами. От отвращения. Она одергивает одеяло, встает, опуская ноги на пол, поправляет пижаму. Тусклая полоска света из окна падает на пол. По коже бегут мурашки: сегодня встречает холодным ветром. На столе нет второй кружки, зато та, из которой вечером пила Вейон, наполнена жидкостью (вода или?), и под ней белая бумага сереет под стать облакам, придавленная, свернутая вдвое. Без особого интереса, девушка расправляет её. – Ты всегда сбегаешь, – цокает Вейон, кладя послание обратно. «Извини», – на русском. Этот день не может стать еще хуже. На улице пахнет дождем даже через закрытое окно. Куросаки заходит без стука, что определенно не прибавляет настроения. Вейон облокачивается на стол, скрещивая руки на груди и стискивая зубы. – Тебя стучаться не учили? – с раздражением шипит она. Но Ичиго проходит глубже в комнату и садится на заправленную кровать. – Вот расписание, – он протягивает лист бумаги, доставая его откуда-то из недр карманов, и Вейон вырывает его, комкая, – А где эта стрёмная? – Ебало твоё стремное! А она всё еще моя подруга. Куросаки хмыкает, пока Вейон поджимает губы, вглядываясь в ровные строки кандзи. В горле копится горечь. – Тогда почему бы вам не поговорить словами через рот? – Не я одна… имею на неё влияние, – она кладет расписание на стол. – Я не обязана оправдываться. – Кажется, ты уже её потеряла, – говорит Ичиго. Словно в подтверждение, он обводит комнату взглядом: две кровати, стол, стул, шкаф и ни одного зеркала. – Пшёл вон, – Вейон зевает. Несмотря на то, что она уже открывает шкаф и перебирает вещи в нем, Ичиго не уходит. Он не уходит даже тогда, когда, уже определившись, Вейон вытаскивает их и раскладывает на кровати, со всей силой сжимая челюсти. – Что еще? – рявкает она в итоге этого затяжного молчания. Ичиго хмурится. Вейон чувствует это лопатками. – Что ты знаешь об остальных? – Если так интересно, спроси у них лично. Ах да, – саркастично продолжает она, развернувшись корпусом, – Они не помнят. Всё, что могла, я рассказала киске. А теперь свали. – До академии вас проводит Бьякуя, – на прощание кидает Куросаки. Дверь закрывается со скрипом. *** Что-то не так. Эдорин в полусне прикрывает глаза: утро наступает ей на пятки. Сегодня ей не спиться, потому она сидит на кровати, среди вороха одеяла, и безрезультатно ищет своё отражение в стали меча. Но ловит пустые стены за спиной. Какова та причина, что заставляет её быть здесь? Эдорин вкладывает лезвие в ножны и вытягивает ноги. Белоснежный китель помят и расстегнут, но она его не поправляет. Здесь что-то не так. Не в абстрактном здесь, не в этом общежитии, а словно что-то сломано в самом мироустройстве. Ножны крепятся к поясу. Они и сапоги – единственные не белые вещи в её гардеробе. Пояс она затягивает туже, так, чтобы было больно дышать, чтобы он жесткими ребрами впивался в кожу. Заплетает волосы в косу. И встает на ноги. Тория дышит поверхностно. Рыжие короткие волосы раскиданы по подушке, а одеяло сбито в ногах. Тория теплая. Несмотря на холод, что просачивается через оконную раму, она теплая. Эдорин искренне надеется, что безжалостный тягучий скрип двери не разбудит её. В коридоре темно и холодно. Она переминается с носка на носок, вдыхает через нос и позволяет себе наконец-то прикрыть глаза. Пока узкая полоска света не прорезает темноту закрытых век, и чужой голос не заполняет сознание. – А, белая. Эдорин прищуривает глаза, рука сжимается на эфесе. – Староста, – она кивает. Он выходит из той комнаты, где теперь живет та девочка и её… И Кошмар. – Где твоя сестра близнец? – Она у Марвины, – Эдорин даже не задумывается об этом, хотя не видела обоих со вчерашнего вечера. – Думаю, это не совсем правда. То, что она моя сестра. – Мне это не интересно, – машет рукой Куросаки. – В общем вот расписание. Остальное уточняй у Вейон, мне в падлу пересказывать. В темноте кандзи сливаются друг с другом, и Эдорин может видеть лишь их очертания. *** Всё не так. Это происходит, хотя и не должно. Тонометр пищит. – У тебя нет пульса. И давления, – резюмирует Марвина. Кошмар пытается пожать плечами, пока стаскивает манжету тонометра, но одеяло соскальзывает с голого плеча, и ей приходится вместо этого поправить его. – Зачем ты тогда вообще дышишь? – интересуется Марвина. Сквозь окно в комнату заглядывает мягкий серый свет. Изначально все комнаты на этом этаже – одинаковы. Изначально. На столе, вперемешку и кувырком, свалены инструменты (как они вообще помещались в той кожаной сумке?): пробирки, стаканы и колбы, пинцет, спиртовка, скальпели, стойка и пара шприцов, наставленные друг на друга и неустойчиво опирающиеся на башню из книг. И несмотря на их кажущуюся небрежность, они расставлены. Кошмар натягивает рукав платья обратно на плечо и застегивает пуговицу на белой манжете. На спинке единственного стула мокрой тряпкой висит лабораторный халат. Марвина, поджав под себя ноги, птицей громоздится на единственном стуле, согнувшись в три погибели, и делает очередную пометку в тетради. – Чтобы вас не смущать, – как само собой разумеющееся говорит Кошмар. «В шкафу? Или в сумке? Стол?» – она проходится взглядом по комнате раз за разом, но за распланированным бардаком не так-то просто задержать взгляд на конкретных предметах. Они сливаются в одно. Марвина потягивается, в правой руке сжимая шариковую ручку. Четвертая наклоняется вперед, заглядывая в её записи: абсолютно врачебный почерк. Нельзя различить даже, где здесь записаны цифры измерений. – Будто это смущает! – выдыхает она. – Но все-таки… Что ты такое? Стекла её очков блестят. Четвертая может видеть, как сужаются зрачки и как мелко в нетерпении подрагивают кончики фиолетовых волос. Распахнувшаяся дверь ударяется о стену. – Вот расписание, – говорит Куросаки. Его взгляд из-под бровей жжет Четвертой макушку. – Такой момент испортил, – в сторону бурчит Марвина, отворачиваясь. Губы сами растягиваются в улыбке, когда Четвертая, таща одеяло за собой как плащ, подходит вплотную. Куросаки выше, значительно выше, и ей приходится задирать голову, чтобы продолжать смотреть ему в глаза. – Что-то не так, синигами? Разве ты не должен встретить… – она задумчиво прикусывает нижнюю губу, словно пытаясь подобрать слово, – остальных? «Как наш тюремщик», – продолжает про себя. Куросаки сует два листа бумаги ей в руки и хлопает по плечу. Сильно. Это заставляет покачнуться, стиснув зубы за дрожащими в улыбке губами, и отступить назад, игнорируя смещение костей в ноге. – Ваш сопровождающий будет ждать вас через час. И лучше бы тебе держаться рядом с Вейон. – Конечно, – улыбается она, прищурив глаза. – Грубиян, – качает головой Марвина, пока шаги Ичиго еще раздаются в общем коридоре. Четвертая хочет сказать: «Он прав» или «Я вполне заслуживаю этого», но вместо этого произносит другое. – Мне нужно кое-что сделать еще. Наклоняя голову, она разглаживает листы с расписанием. У них края помяты: с такой силой их впихнули в руки. Марвина не слышит. Хотя вьющиеся длинные волосы закрывают её лицо, Четвертая уверена, что та полностью погружена в записи. Потому она оставляет одно из расписаний на кровати. Её голос не громче шепота. – Встретимся позже, – прикрывает дверь за собой. И в коридоре не слышно шагов. *** Так наступает (долгожданный) сентябрь. Честно говоря, даже просто быть здесь – довольно раздражающее (уморительное) занятие. Но это действительно весело. Вообще-то полное сообщение Куросаки должно было звучать как: через час у входа в общежитие будет ждать Кучики Бьякуя, который проводит вас в академию. Не звучит. Четвертая хмыкает, передёргивая плечами, и чужая рука соскальзывает вниз по спине. Эдорин проходит мимо, спускается вниз по ступенькам крыльца общежития. И замирает. Спрятавшись в её тени, за её спиной, наклонив голову к плечу, Четвертая скользит глазами по развернувшийся сцене. Не хватает только трех актеров, но, впрочем, двое из них любят эффектное появление, так что все в порядке. Действие продолжается. – Значит, мы теперь семья! – говорит Пятая (нет, её имя Фрейя), в то время, как она сжимает чужие ладони, чтобы в следующем моменте прижать их ближе к груди в глубоком вырезе платья. Столь удивленного лица Третьей, чей эмоциональный спектр меньше чем у кирпича, Четвертая, пожалуй, не видела еще никогда. – Мы не должны оттащить её, пока, кхм, не стало поздно? – спрашивает Тория полушепотом. Чего больше в её голосе – скрытого трепета или опасения – Четвертая не собирается выяснять. Есть вещи, которые остаются неизменными. Когда она отвечает, пальцы рук подрагивают, хотя они крепко переплетены за спиной. – Пока в правилах нет запрета на что-бы-это-ни-было, Тре… Шими не сделает ей ничего. Тория бросает на неё взгляд. Как хорошо, что, во-первых, они стоят на достаточном расстоянии, разделенные Эдорин, Марвиной и еще одной девушкой, зажатой и сгорбленной, а во-вторых, какая интересная здесь трава! Но на краю сознание горит чужой взгляд. – Откуда ты знаешь её имя? – Я так рада, у меня никогда не было настоящей семьи! – говорит Фрейя вместе с Торией, заглушая её. Комедия продолжает разворачиваться. Шими отдергивает руки. Стоящая в центре полукруга, буквально окруженная, она не выглядит загнанно. Хотя это было бы странно: Шими, в своей традиционных хакама и коседе, ровно стоящая босыми ногами на голову выше их всех. Непоколебимая, холодная – такая, какой её помнит, вопреки всем желаниям забыть, Четвертая перед тем, как сбежать, – с торчащими лисьими ушами в коротких зеленых волосах и шрамом, проходящим через правый глаз от брови и до кончика верхней губы. Неподвижная глыба льда. Несмотря на более темные оттенки Фрейя теплее. Сейчас, без венца из рогов на голове, перепончатых крыльев и хвоста, в коротком платье с большим вырезом, она человечна. И именно она делает шаг назад, чуть не путаясь в своих волосах, длинных, волочащихся по земле, словно ей вдруг становится неуютно. А затем улыбается с нежным теплом. Однако никто из них не успевает ничего сказать. – Какое теплое приветствие. Вейон держится с отстраненным хладнокровием, когда, выскользнув из дверей общежития, подходит ближе. Четвертая делает шаг ей на встречу, ломая круг, который они несознательно выстроили. – Солнце, ты выспалась? – спрашивает она и видит, как Вейон хмурится. «Что же, этого следовало ожидать», – но за ребрами почему-то тянет, словно сломанная кость впивается в плоть. Потому Кошмар прячет бесхозную руку, которой она так неосмотрительно потянулась навстречу, обратно за спину. Переплетает пальцы. Прикрывает глаза, пока ветер бросает ей пряди волос в лицо, чтобы те, в итоге застряли между ресницами. – Спала, как убитая, – обрубает Вейон. Она останавливается, не дойдя 10 шагов. Мир не замирает. Мгновение не останавливается. Четвертая слышит, как Эдорин подходит к Фрей, кладет руку ей на плечо, об этом шепчет шуршание одежды, и говорит. Или как Тория хмыкает, скрещивая руки на груди. Или как дрожит на ветру ткань хаори, накинутого на плечи Шими. И как девочка, забитая и замкнутая, вдруг вырывается из общего многоугольника (это больше не может называться кругом), бросается к Вейон, неловко хватает за руку. И прячется за спину, пока та не успевает среагировать. – Ты же Вейон, да?.. – среди опустившейся тишины раздается дрожащий голос. – Пожалуйста, позаботься обо мне! Все остальные такие жуткие… Думать о том, что Вейон как никто другой понимает эту девочку, порочно. Но губы растягиваются в усмешке непроизвольно. Четвертая скрывает её, отвлекаясь на еще одно действующее лицо. Оно не подходит близко, держит дистанцию, пока продолжает наблюдать. Эдорин? Нет, она сейчас, отойдя от общежития на достаточное расстояние вместе с Фрейей, так, что их фигуры терялись среди деревьев, а разговор – среди шёпота листьев. Шими? Ей нет дела. Марвина? Тория? Не важно. – Ты… – Вейон стискивает зубы, вырывая руку. Хотя это и не требуется: девочка сама отшатывается. – Не будь к ней так строга, – улыбается Четвертая. Однако девочка в испуге делает еще пару шагов назад. Она не поднимает взгляда единственного глаза, лишь сильнее прячется за длинной челкой. – Пожалуйста… – девочка сглатывает, и её голос становится едва различим. Четвертая улыбается еще шире, однако эта улыбка, как всегда, не отражается в её глазах-стекляшках. – Ты её пугаешь, так что не могла бы ты сделать себе более дружелюбную физиономию, как ты это умела? – через стиснутые зубы улыбается Вейон в ответ. Они думают об одном: что именно помнит Десятая, Акира Цепиш, раз так активно цепляется и жмется запуганным зверьем? Четвертая наклоняется к ней, стараясь заглянуть в дрожащий, метающийся зрачок. Это не ревность – банальный интерес. (Ведь так проще оправдать любые действия, не так ли?) Отпечатанный циферблат на зеленой радужке черными символами становится различим. Дыхание застывает. Или она просто забывает про это. Где-то справа полыхает неприязнью, и Четвертая переводит взгляд в сторону, вместе с ним и голову. Однако отреагировать уже не успевает. Её буквально оттаскивают за плечо, пальцами вдавливая кожу в кости, за то самое, которое и так повреждено, швыряя назад. Каблуки проезжаются по скользкой траве. Стискивая зубы, она позволяет это. Чтобы в итоге оказаться перед Куросаки. Вейон, которую он собой закрыл, не выглядит удивленной. – Какого черта? – спрашивает Куросаки так, что уши закладывает. Его ли это недовольство? В прострации, Четвертая делает еще несколько шагов прежде, чем осмотреться. Вейон ахает. Напуганная девочка скрывается у неё за спиной. Не зверь. Притворяется. Сжимает губы и кулаки, и только глаза у неё испуганные. «Почему?» – Что ты творишь! – Тория кричит, вставая между ней и Акирой, плечом к плечу с Куросаки. Её лицо искажается в злобной гримасе, а звук голоса до сих пор звучит в ушах. Бухает и рокочет в груди. – О. Мне жаль, – говорит Четвертая, ведя плечом. – Я бы не причинила ей вреда. Куросаки хмурится еще сильнее, но все же рука, которой он потянулся назад, словно за оружием, останавливается. Это действительно отточенный и привычный жест. Вместо него он складывает руки на груди. – Твоё недоверие ранит меня, – обращается Четвертая к Тории. Та хмыкает. – Ты – злодей, для тебя было бы естественно сделать нечто подобное. Четвертая опять дергает плечом, вверх и вниз, и закладывает руки за спину. – Бьякуя пришёл, – с тяжелым вздохом ужасно усталого человека извещает Вейон. Облака тяжелеют, становясь совсем черными на горизонте. Снова оккупированная девочкой рука отдает теплом, несмотря на все попытки Вейон скинуть её. Тщетно. – В таком случае нам не стоит заставлять его ждать, – разворачиваясь на каблуках, говорит Четвертая. – Но! – вскрикивает Тория с желанием. – Позволь ей уйти… – с запинками и паузами шепчет Акира. Четвертая морщится. *** – Добро пожаловать в академию, – гремит голос главнокомандующего под стук его трости. – Запомните! – стук. – Любой нарушитель общественного порядка будет строго наказан. Но слова проносятся над головой, не задевая сознания. В аудитории, в которую их загнали, его голос звенит эхом. И давит на плечи. Генрюсай Шигекуни Ямамото. Они, девять не совсем человек, занявшие первые две скамьи перед трибуной, замирают. Пока позади свою пасть раскрывает зияющая пустота. Так всегда бывает в больших аудиториях. По обе стороны, разделившись поровну, такие же застывшие и неподвижные, стоят шинигами. Кучики Бьякуя, Шинсуй Кьераку, Рецу Унохана и Киске Урахара. – Помните, что ваша сила не должна быть направлена на злые деяния, – заканчивает Генрюсай своё выступление. – Ваши основные занятия начнутся со следующего дня, – подхватывает Урахара с неизменной глуповатой улыбочкой. Все, что ей остается – закрыть глаза. Второе правило: за падением в бездну не всегда следует дробление костей. Иногда это падение бесконечно.